Погребения, керамика, раковинные кучи: из истории изучения памятников эпохи дзё:мон, японский архипелаг

Несмотря на географическое соседство и плодотворное сотрудничество российских и японских археологов многие страницы древней истории Японского архипелага в отечественной литературе освещены в весьма обобщенном виде или, наоборот, сюжетно. В первую очередь это относится к одной из наиболее интересных и ярких эпох – эпохе дзё:мон (14-2,3 тыс. л.н.) – ее региональным особенностям, принципам периодизации и, конечно, истории изучения и появления самого термина «дзё:мон». Археологические материалы дзё:монских памятников представляют исключительный интерес для отечественных специалистов, занимающихся периодами финального палеолита, неолита и палео-металла на российском Дальнем Востоке.

В археологической литературе начало изучения культуры дзё:мон (англ. Jōmon)1 традиционно связывают с именем американского натуралиста Эдварда Сильвануса Морса (1838-1925). Он прибыл в Японию в июне 1877 г. и по пути из Йокогамы в Токио (для работы в недавно созданном Токийском университете) увидел из окна поезда крупную раковинную кучу, которая была разрезана полотном железной дороги. Эта раковинная куча напомнила ему о подобных объектах на побережье штата Мэн в Северной Америке. По словам самого Морса, он несколько месяцев с нетерпением ждал возможности произвести раскопки, опасаясь, что это сделает кто-нибудь раньше [28].

На самом деле, раковинная куча под названием «Оомори» уже была известна местным любителям древностей, которые собирали на ее поверхности фрагменты керамики и каменные изделия. Есть также вероятность, что незадолго до Э. Морса небольшие раскопки на Оомори производили австрийский коллекционер Генрих фон Сибольд (1852-1908) и немецкий геолог Эдмунд Науман (1854-1927) [9, pp. 832-841].

Тем не менее, именно Э. Морс был первым, кто получил официальное разрешение на раскопки памятника (от руководства Токийского университета), и первым, кто опубликовал археологический отчет об этих исследованиях, как на английском, так и на японском языках. Именно Э. Морсу посвящена памятная плита и скульптурная композиция на месте памятника Оомори2, который сегодня является археоло- гическим музеем. Свои раскопки раковинной кучи Оомори Э. Морс начал 16 сентября 1877 г. Это событие стало отправным моментом в истории изучения новой культуры с названием «дзё:мон» (досл. – «веревочный орнамент», «縄 文») и, одновременно, дискуссии о ее хронологии и содержании.

История появления терминов «керамика типа дзё:мон» и «культура дзё:мон» весьма запутана. В работах самого Э.С. Морса – нескольких статьях и научно-популярной книге «Япония, день за днем» – слово «дзё:мон» (Jōmon) не встречается [25; 26; 27; 28], он вообще никогда и не произносил данного слова. Первый день раскопок на Оомори Э. Морс провел со своим сослуживцем доктором Д. Мюрреем, переводчиком (?) Ю. Ма-цумура, а также двумя студентами – Т. Сасаки и С. Мацура. Среди большого количества керамики Морс особо выделяет фрагменты со следами скрученного шнура («twisted cord-mark»). Однако, как именно в тот день звучал этот термин в переводе на японский язык, мы не знаем.

Известно, что менее чем через месяц после начала раскопок (13 октября 1877 г.) Э. Морс выступил с лекцией «Следы древнего человека в Японии» в «Азиатском обществе» в г. Йокогама. Слушателями были в основном проживавшие в городе англичане и американцы, лекция была на английском языке, и докладчик использовал исключительно англоязычные термины для описания демонстрируемых находок, в частности, «керамика, отмеченная шнуром» (cord-marked).

Уже 29 ноября того же года краткая заметка с тем же названием («Следы древнего человека в Японии») и тем же термином для описания керамики выходит в журнале «Nature» [25].

В июне 1878 г. Э. Морс представляет большую лекцию в Токийском университете для членов археологического клуба, переводчиком выступает заместитель директора университета д-р Хаттори, но и в этом случае мы не знаем, какой вариант перевода для керамики с орнаментом в виде «скрученного шнура» был выбран.

В 1879 г. в издательстве Токийского университета были опубликованы английская (июль), а затем японская (декабрь) версии отчета о раскопках «Раковинные кучи Оомори» [26]. Перевод японской версии выполнил коллега Э. Морса по департаменту науки профессор ботаники Р. Ятабэ. При этом, в зависимости от употребления термина «cord mark», Ята-бэ использовал разные варианты сочетания: impression of the well-known cord mark – 索繩型

(сакудзё:гата); the cord mark – 繩索状 (дзё:са-ку-дзё:); cord marked – 索紋 (сакумон); the cord marked impressions – 索紋 (сакумон); (ancient) cord marked pottery – 蓆紋 (мусиромон); cord mark (areas) – 索紋 (сакумон-тай)³.

Последний раз Э. Морс побывал в Японии в 1882 г. Во время этого визита, в знак признательности за заслуги, ему подарили коллекцию, включающую подборку керамических сосудов и их фрагментов (в том числе, дзё:монские), которая в настоящее время хранится частями в Музее искусств в Бостоне и Музее Пибоди в Салеме (США). Э. Морс сохранил самые теплые чувства к Японии на протяжении всей свое дальнейшей жизни. Так, в 1923 г., узнав о том, что в результате мощнейшего землетрясения была разрушена библиотека в Токийском университете, он пожертвовал в пользу университета всю свою личную библиотеку [24, p. 158].

Таким образом, раскопки памятника Оомори знаменовали собой не только начало научной археологии в Японии, они были фактически одним из первых опытов по раскопкам раковинных куч в мире в целом. Если же говорить о первых раскопках раковинных куч, проведенных непосредственно японскими исследователями, то это произошло через два года после работ на Оомори, в 1879 г. – студенты Э. Морса биологи Т. Сасаки4 и И. Иидзима провели работы на раковинной куче Окадайра (преф. Ибараки) и спустя некоторое время даже опубликовали небольшой иллюстрированный отчет [16].

Институализация науки о древностях происходит в последующие годы – в 1884 г. C. Цубой с коллегами организует Японское антропологическое общество, а в 1893 г. в Токийском императорском университете создается Департамент антропологии.

Первый специализированный департамент археологии появляется в 1916 г. в Киотском императорском университете, его главой становится профессор К. Хамада (1881-1938), получивший образование в Японии (Токийский и Киотский университеты) и в Великобритании

(Лондонский университет). Он активно использовал «европейский опыт», внедрял типологический метод анализа материала (по О. Монте-лиусу), написал ряд книг и учебных пособий для студентов, в которых часто ссылался на публикации европейских и североамериканских авторов, а также производил полевые исследования [24, p. 158].

Один из таких полевых проектов – раскопки погребений на раковинной куче Цукумо (преф. Окаяма). Местонахождение было известно еще с 1870-х гг., оно неоднократно посещалось и осматривалось японскими учеными, есть упоминания об обнаружении отдельных скелетов в период с 1915 по 1918 гг. Полномасштабные исследования проводились с сентября 1919 г. по январь 1920 г. Всего на памятнике было найдены останки 170 индивидуумов, которые были погребены в одиночных, парных и групповых могилах, в сопровождении керамической посуды, каменных орудий и украшений из раковин и рога, есть также данные о детских погребениях в сосудах. Примечательно, что авторы отчета использовали при описании находок и термин «дзё:мон», а также, следуя европейской терминологии, называют памятник «неолитическим могильником» [20].

«Неолитическими» (в англоязычных публикациях японских авторов) именуются и другие комплексы в раковинных кучах, которые исследовались в период 1915-1920 гг. – Аосима, Мия-то, Тодороки, Идзуми, Ко, Ибусуки и другие [23].

Значимость этих памятников для российских специалистов, занимающихся культурами неолита, трудно переоценить, они заслуживают специальной публикации. Напомним читателю, что на сегодняшний день на территории Приамурья и Приморья известно всего два комплекса (Бойсмана-2 и Чертовы Ворота) с антропологическим материалом, информации о характере и особенностях погребальной практики крайне мало. Для сравнения, уже в первой четверти ХХ в. только в центральной части Японского архипелага (о-в Хонсю) было открыто и раскопано около двух десятков дзё:монских памятников (в основном, раковинные кучи), обнаружено несколько сотен погребений.

Что же касается термина «дзё:мон» (Jōmon), то переход к его использованию вместо термина «неолит» прослеживается только в конце 1920-х гг. и связан с новым подходом к классификации керамического материала (форма, орнаментика, хронология, периодизация) в работах выдающегося японского археолога Сугао

Яманоути (1902-1970). Этот подход проявляется уже в его ранних статьях, таких как «Керамика с текстильным оттиском на севере Кан-то» (1929), «Распространение керамики стиля камэгаока и конец существования керамики стиля дзё:мон» (1930), серия работ «Доисторическая культура Японии» (1932). Классической публикацией и важнейшей вехой в историографии дзё:мона считается 12 томный «Иллюстрированный справочник по доисторической керамике Японии», опубликованный в 1939-1941 гг. [24, p. 163].

Тем не менее, за прошедшие с этого времени десятилетия в публикациях японских исследователей так и не выработалось единого мнения о содержании термина «дзё:мон» – например, в немногочисленных переводных монографиях «дзё:мон» в равной степени определяется и как «культура», и как «период» [13; 17; 21]. Аналогична ситуация («дзё:мон» как «эпоха», «культура», «период» и «традиция») и в статьях современных англоязычных авторов [15; 18].

Нет единства в использовании термина и в отечественной археологической литературе. В ранних работах [3; 5; 6] авторы употребляли сочетания «культура веревочной керамики (дзё:мон-культура)», «культура неолита», «культурно-хронологический период», «неолитический этап»; «керамика с оттисками рогожи» и т.д. В публикациях 1980-х – 2000-х гг. число вариантов уменьшается до трех основных – «культура дзё:мон», «эпоха дзё:мон» и «период дзё:мон» [1; 2; 4].

В двух имеющихся на сегодняшний день в российской археологической науке диссертационных исследованиях по данной проблематике [10; 11] в равной степени присутствуют «культур ы эпохи дзё:мон», «культура дзё:мон», «период дзё:мон» и даже «дзё:монское время». При этом все сходятся в том, что одна культура не может существовать на протяжении почти 12 тыс. лет, и проведение прямой аналогии «дзё:мон = неолит» абсолютно некорректно.

Еще одним, не менее интересным предметом полемики является общая хронология дзё:мона и его периодизация. С обнаружением наиболее древней (финальноплейстоценовой) керамики в различных частях Японского архипелага, нижняя граница дзё:мона опустилась до 14 тыс. л.н., а периодизация (ранний-средний-поздний-фи-нальный) пополнилась сначала «начальным» (Initial Jōmon – sōki), а потом и «изначальным» (Incipient Jōmon – sōsōki) периодами. При этом сосуды наиболее ранних периодов практически не орнаментированы шнуром, главным признаком «дзё:мона», что, по мнению ряда исследователей, не позволяет причислять эту керамику к «дзё:монской традиции».

В свою очередь, подвижность отличает и верхнюю границу дзё:мона (2,3 тыс. л.н. или 2,8 тыс. л.н.): это связано с дискуссией о времени начала земледелия на архипелаге – сменой основного хозяйственного вектора с присваивающего на производящий, приходом с территории Корейского полуострова носителей новой культуры (яёй), а также с различной интерпретацией радиоуглеродных датировок [29].

Более того, внутренняя периодизация дзё:-мона также демонстрирует явную специфику для северных (остров Хоккайдо), центральных (острова Хонсю, Сикоку) и южных (остров Кюсю, архипелаг Рюкю) районов, разные хронологические рамки для одних и тех же периодов. Еще более запутывает ситуацию использование некалиброванных и калиброванных дат, увеличивая разницу между периодами от 200 до 2 тыс. лет [14]. С другой стороны, внутри одного периода (средний дзё:мон) разница в датах между отдельными регионами о. Хонсю варьируется в переделах от 100 до 400 лет. Например, для региона Тохоку характерны некалиброванные даты в интервале 4 570 – 4 000 л.н., для региона Канто – 4 950 – 4 010 л.н., для района Хокурику – 4 900 – 3 960 л.н., для района Ко-синъэцу – 5 050 – 4 170 л.н. [9; 13].

И, наконец, ситуация с наиболее ранней дзё:-монской керамикой (изначальный и начальный дзё:мон) и появление дополнительных разделов в периодизационной колонке послужили толчком к поиску, и обнаружению финальноплейстоценовой керамики в континентальной части Дальнего Востока (в Китае, в Приамурье, в Забайкалье) [12; 30].

Оказалось, что «мезолит» для целого ряда культур этих регионов является лишь временным, промежуточным термином, отражающим начальную степень изученности. С совершенствованием методик анализа и датировки органических останков, а также обнаружения в археологических материалах керамической посуды отдельные горизонты, слои и даже целые культуры обретают свое новое место в периодизацион-ной схеме. Именно так случилось с осиповской, громатухинской, новопетровской и другими культурами российского Дальнего Востока.

Один из недавних примеров в этом ряду – Забайкалье, где десятилетиями наработанная схема «верхний палеолит-мезолит-неолит»

была сначала подвергнута определенному испытанию в лице серии памятников Усть-Карен-га (среднее течение р. Витим), на которых были найдены следы гончарства с возрастом 12 200 – 10 600 л.н. (Усть-Каренга-12, гор. 7) [22]. Затем появились новые датировки по памятникам в бассейне р. Чикой. Несмотря на то, что в археологических коллекциях памятников Студё-ное-1 (гор. 8-9) и Усть-Менза-1 (гор. 8) части керамических сосудов были зафиксированы еще в 1980-х гг., их возраст долгое время представлялся специалистам спорным. Новая серия AMS-дат получена по фрагментам сосудов с нагаром в лаборатории Токийского университета в 2010 г.: по Студёному-1 для культурного горизонта 8 – 11 600±60 BP (MTC-16735), 11 570±60 (MTC-16734) и 11 730±60 BP (MTC-16736), для горизонта 9 Г – 11 600±60 BP (MTC-16737) и 11 960±80 BP (TKa-15554), по Усть-Мензе-1 для горизонта 8 – 11 550±50 BP (MTC-16738) [7, с. 170].

У данной ситуации есть явный привкус парадокса – целый ряд комплексов, традиционно фигурировавших в литературе в качестве финальнопалеолитических или мезолитических при нахождении нескольких фрагментов керамики одномоментно («по щелчку») становятся начальнонеолитическими или ранненеолитическими. Достаточно ли одного признака для такой переквалификации памятников и целых культур или же необходимо продемонстрировать некий «пакет признаков» – вопрос дискуссионный. Как, например, быть с сосуществованием на одной территории комплексов с финальноплейстоценовой керамикой и без нее при практически полной идентичности каменного инструментария?

Несмотря на очевидные преимущества керамической посуды, быстрого перехода к ее широкому использованию и массовому изготовлению в финальноплейстоценовое время не происходит. Продолжается производство емкостей из органических волокон, кожи, дерева, мягкого камня. Керамическая посуда не приводит к быстрой «кулинарной революции», более того – во многих случаях фрагменты ранней керамики вообще не связаны с очажными конструкциями и термической обработкой пищи. На протяжении нескольких тысяч лет она, скорее всего, имеет весьма специфическое (по мнению авторов, исключительно церемониальное) употребление. Как уже оговаривалось выше, несмотря на то, что памятников с финальноплейстоценовой керамикой на Японском архипелаге насчитывается десятки, количество фрагментов ранней керамики (изначального и начального дзё:мона, 14-10 тыс. л.н.) на каждом из этих памятников невелико. Дзё:монский «керамический бум» начинается лишь с 10-9,5 тыс. л.н. [19, p. 347-348].

По мере накопления археологических материалов (около 100 тыс. зарегистрированных памятников на территории архипелага) дзё:мон представляется все более и более комплексным, и многослойным явлением. Крупные структурированные поселения, сложные технологии гончарства, камнеобработки и ткачества, развитые сезонные промыслы, монументальные ритуальные сооружения (каменные круги и выкладки), разнообразие и многообразность искусства – все это позволяет многим специалистам говорить о «дзё:монской цивилизации», не уступающей по своим масштабам и значимости раннеземледельческим цивилизациям Передней Азии и Европы. Безусловно, это еще одно исключительно перспективное направление для дискуссий и выработки новых теоретических моделей.

Итак, на наш взгляд, использование термина «культура» для двенадцатитысячелетнего отрезка времени вряд ли применимо; «период» не может делиться на «периоды»; «традиция» не отражает всей целостности и комплексности явления. В качестве наиболее понятного и удобного инструментария нам представляется корректным говорить об «эпохе дзё:мон», подразделяющейся на несколько «периодов» и материальной «культуре» конкретного периода на определенной территории (например, «культура среднего дзё:мона Кюсю»).