Поэма Михаила Хонинова «Сказание о закопченном тагане»: фольклорный аспект
Автор: Р.М. Ханинова
Журнал: Новый филологический вестник @slovorggu
Рубрика: Проблемы калмыцкой филологии
Статья в выпуске: 2 (77), 2026 года.
Бесплатный доступ
Среди поэм калмыцкого поэта Михаила Хонинова (1919–1981) поэма “Кѳѳтә хар тулһ” («Сказание о закопченном тагане», 1977) отличается авторским сюжетом о тагане. Трансформация фольклорного мотива о сыновней благодарности матери, ушедшей в иной мир, дополняется введением образа мудреца Алтана Чеджи из национального эпоса «Джангар», буддийским аспектом и автобиографическим компонентом. Народная поговорка о невозможности воздать материнским заслугам в полной мере созвучна авторской интенции в произведении. Семантика и символика тагана – треножника для котла – является в поэме воплощением семейной триады: отец, мать, ребенок. Поэтика вещи в произведении становится сюжетообразующим фактором, способствующим раскрытию нравственно-философской идеи: мать как олицетворение жизни, ее хранительница и защитница. Буддийский мотив реинкарнации в поэме (мать – таган – мать), способствуя духовной взаимосвязи матери и сына, передает верования предков. Старый таган неотделим от очага, как мать от семьи и ребенка. Один из эпитетов вещи – закопченный – транслирует близость ее с огнем: теплом, пищей, жизнью. Прием «рассказ в рассказе» объединяет в единое целое прошлое и настоящее, переданный через воспоминание о своем детстве автобиографического персонажа. Поэт вводит сказание о тагане через рассказ своей матери. Поэма состоит из двух частей. Написанный «лесенкой» текст сохраняет некоторые особенности калмыцкого стихосложения, в частности, анафору, аллитерацию, свободную концевую рифму. В оригинале жанровое определение произведения – поэма (калм. поэм). В русском переводе С. Липкина («Сказание о закопченном тагане», 1977) – сказание (калм. тууҗ), подчеркивающее фольклорную направленность. Два последующих перевода Н. Кондаковой (1981) и Р. Ханиновой (2015) в названии сохраняют эту жанровую дефиницию.
Калмыцкая поэзия, поэма, поэтика, таган, легенда, сказка, фольклорный аспект, русский перевод
Короткий адрес: https://sciup.org/149151418
IDR: 149151418 | DOI: 10.54770/20729316-2026-2-452
Mikhail Khoninov’s Poem “The Tale of the Cooked Trivet”: A Folkloristic Aspect
Among the poems of the Kalmyk poet Mikhail Khoninov (1919–1981), the poem “Kѳѳtә har tulһ” (“The Tale of the cooked trivet”, 1977) is distinguished by the author’s plot about the trivet. The transformation of the folkloric motif of a filial gratitude to a mother who has passed away is complemented by the introduction of the sage Altan Cheji from the national epic “Dzhangar”, a Buddhist aspect, and an autobiographical component. The folk proverb about the impossibility of repaying a mother’s merits fully resonates with the author’s intention in the work. The semantics and symbolism of the tripod – a tripod for a cauldron – embodies the family triad in the poem: father, mother, and child. The poetics of the object in the work becomes a plot-forming factor, contributing to the revelation of the moral and philosophical idea: the mother as the personification of life, its guardian and protector. The Buddhist motif of reincarnation in the poem (mother – trivet – mother), fostering a spiritual connection between mother and son, conveys ancestral beliefs. An old trivet is inseparable from the hearth, just as a mother is inseparable from her family and child. One of the object’s epithets –“smoked” – conveys its affinity with fire: warmth, food, life. The “story within a story” device unites the past and present, conveyed through the autobiographical character’s childhood memories. The poet introduces the tale of the tagan through his mother’s story. The poem consists of two parts. Written in a “ladder” style, the text retains some of the characteristics of Kalmyk versification, particularly anaphora, alliteration, and free end rhyme. In the original, the work’s genre is defined as a poem (Kalm. poem). In S. Lipkin’s Russian translation (“The Tale of the cooked trivet”, 1977), it is a tale (Kalm. tuuҗ), emphasizing its folkloric focus. Two subsequent translations by N. Kondakova (1981) and R. Khaninova (2015) retain this genre definition in the title.
Текст научной статьи Поэма Михаила Хонинова «Сказание о закопченном тагане»: фольклорный аспект
Kalmyk poetry; poem; poetics; trivet; legend; fairy tale; folklore aspect; Russian translation.
Одна из характерных особенностей литературного процесса второй половины ХХ в. – сохранение преемственной связи с устным народным творчеством, с эпической традицией, одним из проявлений которой стало создание поэмы еще в конце 1920-х гг. Обращение калмыцкого поэта Михаила Ванькаевича Хонинова (1919– 1981) к жанру поэмы с конца 1950-х гг. отвечало общей тенденции возрождения калмыцкой литературы после возвращения народа на родину из тринадцатилетней ссылки (1943–1957). В основе нескольких хониновских поэм – калмыцкие народные сказки, легенды, творчески трансформированные и синтезированные автором. Это, например, поэма-сказка «Зара, арат, чонин ханьцлгън» («Дружба Ежа, Лиса и Волка», 1957) [Хоньна 1957], «Кѳѳтә хар тулһ» («Сказание о закопченном тагане», 1977) [Хоньна 1977], «Тѳрскн һазрас давунь уга» («Ничего нет лучше родной земли», 1978) [Хоньна 1978], «Хальмг күүкнә туск баллад» («Баллада о калмычке», 1979) [Хоньна 1981], «Һурвлһин хоңшарт нүкн уга болдгнь» («Почему у Совы нет ноздрей», 1983) [Хоньна 1983] и др.
Две тенденции были характерны для калмыцких поэтов при создании поэм на основе устного народного творчества: следование за аналогом или творческая его переработка. Третья тенденция, не столь распространенная, создание авторского сюжета на основе контаминации разных сюжетных типов.
Поэмы-сказки есть в творчестве многих калмыцких авторов – Х. Сян-Бел-гина, С. Каляева, Д. Кугультинова, А. Балакаева, А. Джимбиева, А. Кукаева, М. Нармаева.
У М. Хонинова использованы разные подходы при создании указанных поэм в том или ином случае.
Свое произведение «Кѳѳтә хар тулһ» автор обозначил как поэму. Она включена в его книгу стихотворений и поэм «Теегин шовун – тоһрун» («Журавль – птица степная»), изданную в 1977 г. Название поэмы переводится как «Закопченный черный таган». Калмыцкая лексема «тулһ» – «таган, треножник (напр., для котла); тулһин шиир ножки тагана» [Калмыцко-русский словарь 1977, 517]. Ср. «туллһн» от «тулх» – опора, подпорка [Калмыцко-русский словарь 1977, 517]. В «Толковом словаре живого великорусского языка» В.И. Даля таган – это круглый или долгий железный обруч на ножках, под которым разводят огонь, ставя на него варево; треножник [Даль 1955, IV, 385]. При кочевом образе жизни, который вели калмыки, треножник становился основой для приготовления пищи в кибитке и вне ее. Два определения «кѳѳтә» (закопченный) и «хар» (черный) маркировали не только внешний вид вещи от постоянного соприкосновения с огнем, но и ее возраст (старый). Вещь в произведении стала сюжетообразующей, поскольку умирающая мать сказала сыну-подростку, что возродится в одной из ножек тагана, и сын выпросил у хозяина-богача в качестве оплаты старую вещь, скитался с нею, нося за спиною много лет, беседуя с матерью, как с живой. Два перевода, выполненные в разное время С. Липкиным [Липкин 1977; Липкин 1978] и Н. Кондаковой [Кондакова 1981], были согласованы с автором. Первый из них предложил свое название произведения, заодно и жанр – сказание, второй переводчик, согласившись с новым названием, лишь для отличия ввел мягкий знак в слово – сказанье. Второй перевод появился в связи с тем, что после известной истории с неподцензурным литературным альманахом «Метрополь» (1979), когда С.И. Липкин вышел в знак протеста из Союза писателей СССР, его переводы перестали публиковать. Наш перевод напечатан позднее [Хонинов 2015].
В то же время в семейном архиве писателя сохранилась рукопись произведения под другим названием «Кѳѳтә хар тулһин туск баллад» («Баллада о закопченном черном тагане»), но с тем же содержанием, т.е. с признаками балладного жанра. Жанр баллады разрабатывался поэтом [Ханинова 2022, 400–414].
«Сказание о закопченном тагане» М. Хонинова в жанровом аспекте рассматривалась ранее В.У. Очировым [Очиров 1990], в этнопедагогическом и этнокультурном плане – Э.М. Ханиновой и Р.М. Ханиновой [Ханинова 2005; Ханинова Э., Ханинова Р. 2008], Д.Т. Чировым [Чиров 2007], Н.К. Миндеевой [Миндеева 2019], Г.П. Айдаровой [Айдарова 2024]. По мнению Д.Т. Чирова: «Избрав жанровую форму сказания, поэт искусно совместил в нем быль с преданием и легендой. И благодаря этому воссозданный им образ матери обрел черты большой нравственной силы. Совмещение были с преданием позволило поэту охватить в произведении огромные по своей протяженности пласты времени и пространства, благодаря чему поэтическая идея обрела поистине глобальные масштабы» [Чиров 2007, 20].
Использование в произведении приема «рассказ в рассказе» вводит, во-первых, автобиографический мотив (воспоминание поэта о детстве), во-вторых, фольклорный мотив (легенду о тагане). Поэма начинается с обращения младшего сына к матери с вопросом, вместится ли в мешок материнская забота? И ее ответ, что материнской заботе пределов нет. Именно это она объясняет своим восьми детям на примере рассказанной истории: «– Кукд минь, / экин ачд / кемҗән уга / болдм, – гиһәд / арс, девләр / маднан хучад, / аак тууҗин / үн цəəлһдм » [Хоньна 1977, 34]. «Тууҗ – история», «тууҗлх – рассказывать, повествовать» [Калмыцко-русский словарь 1977, 519].
В первой части поэмы описание тяжелой судьбы вдовы-калмычки с сыном-подростком, работающих на нойона-богача, завершается смертью женщины. На вопрос сына, во что она переродится, мать показывает на одну из ножек тагана, чтобы Баатр (так зовут мальчика) выпросил таган у хозяина.
Во второй части поэмы после трех лет услужения сироту прогнали. Со старым таганом за плечами он скитался по свету, вспоминая о матери и беседуя с ней. Ей адресовал свои благодарные песни. Так в поэму вводятся вставные песни. Так с тринадцати лет и до старости ходил Баатр, пока его не оставили силы. Явившись к Алтану Чеджи, спросил у мудреца, сумел он, сын, отблагодарить свою мать, все время носил таган без жалоб: «Би аакиннь / ач хәрүлс-ний? / Тулһиг һундл / yгa зөөвв» [Хоньна 1977, 45]. Эпический мудрец, которому доступно знания прошлого, настоящего и будущего, сказал Баатру-старику, что он не отплатил матери даже за один раз, когда она, проснувшись зимней ночью, накормила его своим молоком, потому что заботе материнской нет предела: «Зуг экин / ачд кемҗән, / зах угад…» [Хоньна 1977, 46].
Эта аксиома из поэмы подтверждается народными поговорками и пословицами: «Ээҗин ачиг кезǝ чиг хǝрүлҗ болш уга. Заботу матери никогда ничем не отплатить»; «Ээҗин ачиг альхн деерǝн мах чанҗ ѳгв чигн / Хǝрүлҗ болш уга. Материнский долг ничем нельзя отплатить, даже если мясо на ладони пожарить и подать» [Пословицы, поговорки и загадки… 2007, 43].
Возникает вопрос: существовала ли такая калмыцкая легенда о тагане? Калмыцкую легенду о котле на эту тему приводит Т.Н. Джамбинова: «любящий сын, пытаясь выразить свою любовь к матери, переносит огромные страдания и лишения. Много дней и ночей шел сын, прижимая к груди раскаленный котел, чтобы таким образом отблагодарить мать за неустанную заботу о нем, за любовь и нежность, за жизнь, которую она даровала. Но встретившийся ему старик сказал, что этим юноша отплатил всего лишь один миг, когда мать прервала среди ночи свой сон, чтобы покормить его грудью» (цит. по: [Джамбинова 2007, 122]). Правда, автором не указана ссылка на первоисточник.
Тем не менее, видимо, такая легенда была знакома М. Хонинову. Если в фольклорном сюжете фигурирует котел (да еще раскаленный), который несет сын, чтобы, таким образом, передать свою любовь к матери, то у поэта – это таган, кроме того, это не просто вещь, а потом переродившаяся душа матери: сын носит этот таган всю жизнь до старости.
Д.Т. Чиров, не зная калмыцкую легенду о котле, считал, что М. Хонинов свою поэму написал на основе народной легенды о тагане. «…есть в “Сказании о за- копченном тагане” такое, что принадлежит калмыцкому фольклору и поэту, представляющему нам одно из замечательных произведений калмыков в собственной интерпретации» [Чиров 2007, 21]. Астраханский литературовед имел ввиду мотив реинкарнации – ответ матери сыну, что она переродится в одну из ножек тагана. Бедность их была такова, что даже таган чужой, не собственный.
Как выяснилось, есть две небольшие калмыцкие сказки на схожую тему. В сказке «Ухата кѳвүн» («Умный юноша») после смерти матери опечаленный сын пришел в хурул (буддийский храм) узнать – во что переродилась ее душа. Оказалось, в таган, стоявший в доме богатого человека. Выпросив тот таган, юноша из года в год носил его на плечах, пока кости не оголились. «Потому что он хотел отплатить матери за ее заслуги» [Калмыцкие сказки… 2025, 401]. Снова придя в хурул, он вновь попросил заглянуть в письмена бурханов, чтобы узнать, сполна ли он отплатил своей матери за ее заслуги. И вышло, что отплатил он матери «только за одну ночь, за то, что холодной ночью она поднялась и покормила его грудью» [Калмыцкие сказки… 2025, 402]. В «Сказке об одном юноше» («Нег кѳвүнә туск тууль») нет преамбулы о перерождении души матери в таган. Чтобы отплатить матери за заслуги, после ее смерти сын три года нес на плечах таган. Он также изнемог, также явился в хурул, просил там узнать в письменах бурханов – отплатил ли он матери за ее заслуги. И услышал такой же ответ [Калмыцкие сказки… 2025, 402].
Если в первой сказке есть буддийский мотив перерождения души человека в вещь (таган), поэтому сын носит таган, чтобы отблагодарить мать, то во второй сказке сын тоже носит таган, но нет объяснения, почему именно таган, а не котел, как в легенде. Общим остается неизбывный долг детей перед матерью: объяснение дается не человеком, а божественными письменами.
В калмыцкой сказке «Хатуч эмгн ѳвгн хойр» («Скупые старуха и старик») также упоминается таган в близкой по сюжету ситуации. Старуха ночью зарыла в золу у трех ножек тагана три калача (калм. тогш), чтобы тайком испечь, а юноша-гость заприметил. И стал рассказывать хозяевам, что перед смертью его отец троим сыновьям три ножки от тагана завещал: «Так мы и пекли того-ши, каждый у своей доставшейся ножки тагана» [Калмыцкие сказки… 2025, 387]. И с этими словами юноша стал показывать, как он зарывал в золу тогош у своей ножки тагана, как вынимал, как это проделывал его средний брат, потом старший брат, и, таким образом, чужак обнаруживал один за другим все три калача старухи. Старик-хозяин вынужден был сказать, что не знает, как там оказались эти калачи, и находчивый юноша забрал их себе.
Тагану адресованы загадки, передающие его вид и форму, близость к огню очага. «Һурвн эмгн элкǝн ээҗ. (Тулһин һурвн шиир). Три старухи греют свою печень (Три ножки тагана)»; «Деерǝс ирсн Денҗǝ залу / Дѳрвн сǝǝхн түшмл-тǝ» (Хǝǝсн, тулһ). У прибывшего сверху юноши Денджя / Четыре красивых сановника (Котел, четыре ножки тагана)» [Пословицы, поговорки и загадки… 2007, 731, 733]. В другой загадке показана общая картина очага. «Эндǝс ирсн элүн хар, / Тендǝс ирсн телү хар, / Дунднь бǝǝсн дуукр цаһан, / Зарһ кедг шарһ цаһан. (Хǝǝсн, тулһ, һал, давсн). Отсюда – огромный черный, / Оттуда – распятый черный, / Посередине – игривый белый, / Вершащий суд – желто-белый. (Котел, таган, огонь, соль)» [Пословицы, поговорки и загадки… 2007, 734].
Среди триад есть «Три опрятных, чистых» («һурвн цемцһр»), где третья составляющая: «Опрятен таган, очищенный от золы» («Үмсǝн цеврлсн тулһ цемцһр») [Пословицы, поговорки и загадки… 2007, 820].
Таган – символ семьи, три ножки которого передают ее состав: отец, мать, ребенок. Таган, связанный с огнем, являет символ жизни. Поэтому у калмыцкого поэта эта вещь имеет философскую парадигму. Неслучайно в переводе С. Липкина Алтан Чеджи говорит Баатру: «– Кто вытерпит, – молвил он. – в день изо дня / Все то, что таган претерпел от огня? / А мать для ребенка, терпенье храня, / Страдает сильней, чем таган от огня. // Таган ты таскал и в песке, и в снегу, / Но ты перед матерью, сын мой, в долгу…» [Хонинов 1978, 184].
«Жизнь отшельника, – указывает Н.К. Миндеева, – призвана показать самоотречение Баатра от собственной семьи ради памяти о матери. Но стоит ли такая жизнь этой жертвы?» [Миндеева 2019, 649].
По мнению Д.Т. Чирова: «Так легенда поясняет идею “Сказания”:
Неплохо добром свою мать поминать,
Но лучше при жизни беречь свою мать» [Чиров 2007, 22].
Заметим, что таким дидактическим заключением якобы завершила легенду рассказчица-мать. Приведенная цитата из первого перевода поэмы [Хонинов 1978, 185].
Такая сентенция, на наш взгляд, противоречит легенде. Мать рано осталась вдовой, трудилась с маленьким сыном-сиротой на богача, надорвалась и рано ушла из жизни. Как сын мог беречь ее, оставшись в живых после своих братьев и сестер (семья, конечно, была многодетной), сам тоже прислуживал хозяевам. Поэтому в первой части поэт подробно описывает тяжелую жизнь калмычки, ее непосильный труд, побои и унижения. Беспокойство матери за оставляемого сына-сироту проявляется в ее желании переродиться в таган, она говорит, что тот хоть воды вскипятит с его помощью, т.е. она будет заботиться о Баатре всегда. И, действительно, сын постоянно общается с матерью-таганом, ощущая буквально физически ее присутствие, в отличие от двух указанных калмыцких сказок, где сын молчаливо годами носил таган на плечах, истязая свою плоть.
На самом деле, автор завершает материнский рассказ иначе, утверждая, что золотые слова Алтана Чеджи навеки остались в народной душе, что прекрасно полное мудрости сказание, услышанное от матери: «Алтн Чееҗин – / алтн үг / әмтнә зүркнд / мөңк үлдҗ. / Алдр сәәхн / ухани булг / элвтхǝ, экǝсн / соңссн тууҗм» [Хоньна 1977, 46–47].
Поэтому поэт, благодарный своей матери, говорит своим детям: «Ямаран хальмг / тулһин тууҗ, / ямаран цецн / Алтн Чееҗ!» [Хоньна 1977, 47], т.е. «Каково калмыцкое сказание о тагане, как мудр Алтан Чеджи!».
Здесь М. Хонинов авторский сюжет о тагане позиционирует как народное сказание, вложенное им в материнский рассказ детям, апеллируя к народной мудрости, к фольклорной традиции, к образу эпического мудреца Алтана Чед-жи. Трудно сказать, насколько автору были известны две калмыцкие сказки на похожую тему, во всяком случае, в семейном архиве пока никаких сведений не обнаружено.
Ср. окончание поэмы в переводе Н. Кондаковой: «Теперь я знаю многие преданья, / Но ни одно не дорого так мне, / Как древнее калмыцкое сказанье / О закопченном старом тагане» [Хонинов 1981, 226].
В нашем переводе:
«Так сирота понял то, что узнал, / мудрость потомкам своим передал. / Только добру материнскому нет / всяких пределов, – таков тот завет. //…Мама сказанье поведала нам, / я его помню и вам передам. / Помню, как мама баюкала нас, / помню, как ветер продолжил рассказ… // Помню слова я Алта́на-Цеджи́, / святы, в народе остались они. // Маме всегда благодарность храню, / детям о ней я всегда говорю. // Это сказание о тагане / в память о маме моей на земле…» [Хонинов 2015, 50].
Вместо сюжета о раскаленном котле у груди как доказательстве сыновней любви и благодарности матери у поэта сюжет с буддийским элементом реинкарнации – перерождением человека в вещь (таган).
При этом у сына есть имя Баатр (калм. богатырь), у матери имени нет. Эта авторская установка, вероятно, определена типизацией образа матери. Мать поэта звали Байн. Ее имя он дал героине своей поэмы «Хальмг күүкнә туск баллад» («Баллада о калмычке», 1979) [Хоньна 1981; Хонинов 2002].
Текст «Сказания…», написанный «лесенкой», сохраняет некоторые особенности калмыцкого стихосложения, в частности, анафору, аллитерацию, свободную концевую рифму. Два первых перевода не придерживаются авторской строфики.
Современное прочтение калмыцких поэм прошлого столетия позволяет с новой точки зрения рассмотреть аспекты произведений с привлечением неизвестных или малоизвестных ранее фольклорных записей и публикаций.
