Поэтика иноязычной речи в рассказе И. С. Шмелева "Гассан и его Джедди"

Ранний этап творчества И. С. Шмелева принято рассматривать в русле развития русской литературы рубежа XIX–XX вв. с ее устремлениями к поиску новых литературных форм, героев, изобразительных приемов. Эти поиски привели к появлению нового течения — «неореализма», представители которого, ориентируясь на опыт русской классической литературы XIX в., в то же время использовали новаторские принципы символизма, импрессионизма и экспрессионизма. Это «предопределило важные черты неореалистической прозы, обусловив принципиальное обновление ее эстетики и поэтики, обогащение и изменение ее образной структуры и стилистического рисунка» [Абишева: 12]. Обновленная тематика и проблематика (переосмысление темы «маленького человека», социальное неравенство, национальное самосознание) влекли за собой и поиски новых художественных форм для их выражения. Декларируемый принцип «творческой комбинации» [Колтоновская: 97] требовал сочетания достоверного, натуралистического отражения действительности с символистскими поисками глубинных смыслов. Среди прочих разрабатываемых неореалистических подходов укажем на особое внимание к языку (к музыкальности и вариантности слова), стилизации разговорной речи в художественных произведениях: «Писателей вновь привлекает устная, спонтанная речь как отличный выразитель идейного содержания» [Войналович: 38].

Стремление к реалистической достоверности требовало детальной работы над образами героев, в том числе и с точки зрения их речевой характеристики. Поэтому актуализация разговорного стиля приобретает особую значимость в литературе, а сказ «становится на какое-то время одной из главных форм самовыражения эпохи» [Завгородняя: 274]. Уже первые критики Шмелева отмечали его способность улавливать малейшие нюансы речи1. Это «языковое чутье»2 начало формироваться в раннем детстве писателя благодаря атмосфере, царившей в родительском доме3. По словам Е. Г. Рудневой, «самобытный дар писателя претворил стихийность национального языка в новую эстетическую реальность» [Руднева: 60]. Встав на стезю писательства, Шмелев бережно обращался с живым народным словом, стараясь органично вписать его в художественный текст4. Его стилизаторское мастерство оттачивалось постепенно путем обращения к разным видам устного слова: к речи провинциальных чиновников, замоскворецких купцов, губернских крестьян, городских мещан. Привлекли к себе авторское внимание и народы, населяющие Российскую Империю. Этот интерес был подпитан общей литературной тенденцией, когда «инонациональные типы стали характерологическим принципом в формировании нового этапа в движении отечественной литературы ХХ столетия» [Горбатько: 9]. Полиэтничность и многоконфессиональность

России становились почвой для новых идейных трактовок национальных и социальных типажей обновленными художественными приемами, среди которых востребованной стала стилизация русской речи иностранцев, выходящая за социальные рамки в межэтническую, межконфессиональную плоскость, где противопоставление «своего» и «чужого» проявляется более контрастно. В ранних рассказах Шмелева представлена целая галерея инонациональных речевых портретов: евреев («Служители правды», 1906), греков («На морском берегу», 1906), крымских татар («Под горами», 1907). В этом ряду находится и рассказ «Гассан и его Джедди».

Этот рассказ относится к тому этапу творчества Шмелева, когда после перерыва в писательстве, вызванного неудачей очерка «На скалах Валаама» (1897), прохладно принятого критикой и читателями, начинающий автор решил отказаться от литературного поприща и искал себя на казенной службе. Возвращение в литературу состоялось в 1905 г. написанием рассказа для юношества «К солнцу!», после публикации которого последовал ряд небольших произведений, адресованных прежде всего детям. Среди них — рассказ «Гассан и его Джедди», увидевший свет в 1906 г. в журнале Д. И. Тихомирова «Юная Россия»5. Далее рассказ переиздавался в авторском сборнике 1910 г.6 и отдельным изданием 1917 г.7, которое стало последней прижизненной публикацией этого произведения8.

В Научно-исследовательском отделе рукописей Российской государственной библиотеки (НИОР РГБ) сохранилась черновая рукопись рассказа «Гассан и его Джедди»9. Сопоставительный анализ рукописи с изданием 1917 г. позволяет проследить не только генезис идеи произведения, но и эволюцию писательских приемов, которые в дальнейшем наиболее полно реализовались в зрелых работах Шмелева, принесших ему известность и признание.

Некоторые аспекты поэтики рассказа «Гассан и его Джед-ди» были рассмотрены в исследовании Л. В. Ляпаевой [Ля-паева], а также в работе О. И. Федотова, посвященной теме Пасхи [Федотов], Н. И. Соболева, обращающегося к изучению художественного времени в произведениях писателя [Соболев],

С. В. Шешуновой о русско-турецкой межкультурной коммуникации [Шешунова]. Однако предметом комплексного филологического исследования этот рассказ не становился.

Главными героями произведения Шмелев делает представителей турецкого народа, волею судьбы переселившихся в Россию, — старика Гассана и его внучку Джедди, чьи имена выносятся в заглавие10. Повествователь рассказа — русский интеллигент, приехавший отдыхать на черноморское побережье, — выполняет роль хроникера, фиксирующего увиденные им события11. Шмелев обращается к детальной проработке речи Гассана, развивая тем самым «реалистический потенциал образа» [Дзыга: 21]. Писатель поставил себе задачу: устами старика, плохо говорящего по-русски, описать драматические события, затрагивающие сложные социальные, нравственные, религиозные темы.

Чтобы передать особенности языка Гассана и Джедди, Шмелев включает в их речь произносительные и лексикограмматические дефекты. Искаженные формы русских слов последовательно подбираются автором, о чем свидетельствует черновая рукопись рассказа. Изменения в тексте, которые выявляются при сравнении уже первых страниц рукописи и печатного издания, показывают, что речевая ситуация представляет для Шмелева большой интерес.

Рассказ начинается тем, что фигуры рыбака Гассана и его внучки Джедди привлекают к себе внимание повествователя, который, движимый любопытством, подходит поближе, чтобы «пойти посмотрѣть, что за ловля…» (л. 1). В процессе работы над текстом Шмелев сокращает пространные описания рыбалки и сразу переходит к описанию диалога героев, дополняя его психологическими деталями (смущение Джедди). Кроме того, авторские оценки («турокъ плохо говорилъ по-русски») — заменяются введением прямой речи Гассана, содержащей исламское приветствие и пока еще звучащей не по-русски:

« — Алла ¹² … Алла… — пробормоталъ старикъ. — Поклонись, Джедди! — должно быть, сказалъ онъ дѣвочкѣ на своемъ языкѣ» (л. 1).

Далее в речи героя турецкий акцент воспроизводится Шмелевым с помощью ряда фонографических средств, среди которых, например, нарушение произношения твердых / мягких согласных — одного из важных признаков русской фонологической системы, не играющего этой смыслоразличительной роли в турецком языке. Так, некоторые русские слова в устах Гассана получают дополнительное смягчение согласных: «глюпъ» (= глуп), «кукля» (= кукла), «миля» (= милая). Эта произносительная особенность зафиксирована в первом же русском слове, сказанном Гассаном: «— Глюпъ13… Онъ еще очень малъ… чужой, — сказалъ турокъ, коверкая слова…» (л. 1 об.). Также авторская правка окончания в этом слове («глюпа» на «глюпъ») показывает, что грамматическая ошибка была дополнительно внесена Шмелевым, в то время как произносительное искажение слова было задумано изначально.

Отметим, что в печатном варианте рассказа встречаются случаи, когда в некоторых словах палатализованные (мягкие) согласные заменены на твердые: «нэтъ» (= нѣтъ), «тебэ» (= тебѣ), «чилавэкъ» (= человѣкъ). Тем не менее выявляется некоторая непоследовательность использования избранного автором произносительного признака: в речи Гассана все таки преобладают правильные варианты «нѣтъ» и «тебѣ».

Особо стоит обратить внимание на использование формы «чилавэкъ» (и варианта «челавэкъ»), которая в печатной редакции встречается трижды. Здесь наблюдается отклонение от орфографической нормы, редукция гласных е и о . Во всех трех случаях искаженное слово используется применительно к греку Никапулле, отправившему отца Джедди в шторм на верную гибель: «…чилавэкъ такой… Грекъ Никапулла… богатый, большой богатый…»¹⁴, «Большой чилавэкъ, — нужно ѣхать» (9), «Шайтанъ! Ай, какой челавэкъ! ай, ай…» (16). Примечательно, что неправильная орфография перекликается с приемом овеществления в описании Никапуллы: характеристика «обрубок» и неодушевленное местоимение «что-то»:

« з ахрустѣлъ гравiй подъ тяжелыми шагами. ч то - то запыхтѣло позади и засопѣло. Я обернулся.

Въ черномъ пиджакѣ, въ яркомъ галстукѣ и большой соломенной шляпѣ стоялъ обрубокъ сала» (15).

Жадный и злой грек представляется в тексте как «недочеловек», недостаточная, неполная, неправильная модель человека. По отношению к Гассану Шмелев пишет это слово по всем нормам орфографии:

«— Проклятой чужой сторона!.. твоя сторона. Бѣдный чело-вѣкъ обижалъ… Гассанъ обижалъ…» (22).

Таким образом, средства фонографической стилизации становятся маркерами социально-нравственного конфликта, обозначенного в рассказе.

Еще одним примером нарушения орфографической нормы в речи турка с сохранением нормы орфоэпической становятся слова «нада», «можна», встречающиеся только в печатной редакции (см., напр., на с. 13, 31).

Фонографические средства стилизации способствуют передаче интонации речи персонажа. Так, эмоциональность и экспрессивность Гассана выражается междометием «ге», имеющим приветственно-побудительный или радостно-восклицательный характер. В одном случае в рукописи в речи турка встречается междометие «вах», позднее замененное на «ге», — возможно, вследствие его явной характерности для кавказских языков:

«— Ге! — сказалъ Гассанъ. — Ге! А она еще утро зналъ… утро лепеталъ: “шторма, шторма”… Объ Али плакалъ… Какъ объ Али плакалъ, — шторма пришла…» (6).

«— Вахъ! — сказалъ Гассанъ… А онъ15 еще16 утро зналъ17… Утро лепеталъ: шторма… шторма… объ Али плакалъ18… Какъ19 объ Али плакалъ, — шторма пришла20…» (л. 1 об.).

Интонационное окрашивание речи разнообразится Шмелевым в печатной редакции за счет междометий, зачастую маркированных дефисами:

«— Э!.. э… э… Христоса… хорошiй Христоса… <…> А-а… Джедди не ушелъ… Джедди живой… Гассанъ нашелъ Джедди… Джедди живой… и Али… и Христоса…» (25).	«— Христосъ… Хорошiй Христосъ… Гассанъ полюбитъ Христосъ… Добрый Хрис-тосъ… Джедди не умеръ… И Аллахъ говорилъ… Джедди живой и Али… и Христосъ…» (л. 6 об.).
«— О-о-о… ты говорила… А-а-а-а… Али не погибалъ… Христоса не зналъ… Христоса спасалъ Али… А-а-а… не зналъ Христоса…» (27).	«— О!… Ты говорилъ… А-а-а… Али не погибалъ… Христоса не зналъ… Христосъ спасалъ Али… О-о… не зналъ Христоса…» (л. 7).

Дефисация (морфемное членение слова с помощью дефиса) используется писателем в сцене гибели Гассана для передачи эмоционального состояния героя и напряженности момента:

«— Па-ро-хо-да! — сказалъ онъ вдругъ и насторожился» (29).

«— Пароходъ! — сказалъ онъ вдругъ и насторожился» (л. 8).

К пунктуационным фонографическим средствам можно отнести и излюбленный Шмелевым знак многоточия. Многоточия определяют интонационно-синтаксическую структуру речи Гассана. Подобная манера изложения рассматривается Н. И. Соболевым: «Лексическое своеобразие нарратива поддержано на синтаксическом уровне, изобилующем парцеллированными конструкциями. Эмфазы в парцелляциях придают речи героев спонтанность, естественность звучания, создают ощущение здесь и сейчас становящейся действительности, и, как следствие, повествование в целом становится более изобразительным и выразительным» [Соболев: 88]. Рваные фразы Гассана свидетельствуют не только о проводимой его сознанием работе по подбору нужных слов, но и о тех эмоциях, которые ярко окрашивают его речь и становятся объектом нарративной стратегии писателя: с помощью фоностилистических единиц автор актуализирует «событие рассказывания» (термин М. Бахтина), заставляет читателя не только видеть текст, но и слышать его.

Обращаясь к лексико-грамматическому уровню стилизации, необходимо отметить, что Шмелев практически лишает речь Гассана турецких слов. Кроме имен собственных (Джамахэ, Али, Аллах, Магомед, Стамбул) и некоторых слов культурнорелигиозного содержания (феска, шайтан, мечеть) на лексическом уровне турецко-арабский компонент в речевой портрет героя не вносится. Причиной тому может служить намерение писателя не осложнять текст иноязычными словами²¹ (напомним, что рассказ адресован прежде всего детям). Но хотелось бы указать и на свойственную писательской манере Шмелева тактичность в обращении к чужой культуре, отмеченную С. В. Шешуновой: «…повествователь также по возможности избегает слов, связанных со спецификой турецкой (и вообще мусульманской) культуры, предпочитая заменять их лексикой, лишенной культурных коннотаций или даже имеющей западноевропейское происхождение» [Шешуно-ва: 108]. Казалось бы, противоречит данному утверждению следующее наблюдение: в начале черновой рукописи Шмелев чаще использует топоним греческого происхождения Константинополь , связанный с христианским миром, вместо русифицированного варианта турецкого названия Стамбул , в то время как в печатной редакции остается только последнее. Однако этот выбор логически объясним: в устах турка название родного города может звучать только так (см. об этом: [Свистунова]). Именно поэтому, зачастую уже начав писать Константинополь , Шмелев зачеркивает его и исправляет на Стамбул : «Онъ уѣдилъ въ Стамбулъ²² покупать ей новыя туфли…» (л. 2); «Охъ, хорошо у насъ въ Стамбулъ²³… <…>, — говорилъ Гассанъ, забывъ, что онъ уже не въ Стамб.²⁴» (л. 2 об.). В дальнейшем именно это название закрепляется в печатной редакции.

Стилизация проводится Шмелевым на грамматическом уровне — наибольшее количество правок, внесенных автором в речь Гассана, касается именно этого аспекта. Одним из главных маркеров речи героя становится изменение грамматической категории рода. В турецком языке данная категория отсутствует, что становится одной из главных сложностей в изучении турками русского языка25. Так, в рассказе появляется ряд слов, изменивших свое родовое окончание: «шторма», «Нордоста», «барина», «чорта», «Христоса», «парохода». Обращение к черновой рукописи выявляет, что большая часть этих слов изначально была написана в грамматически верном варианте.

Изменение грамматического рода происходит при синтаксической связи: «онъ Джедди жалѣла», «больной была», «пошла Али на море», «мать помиралъ», «хорошiй шаль», «прошелъ зима», «Джедди болѣлъ», «Джедди говорилъ», «рука твой» и т. п. Нарушение синтаксических норм происходит и на уровне грамматического числа: «шхуны ходилъ у него», «турки нашъ», «пошелъ мы домой», «камни шумѣлъ», «турки наши пришелъ». Большое количество грамматических дефектов обнаруживается в построении конструкций с управлением: «помиралъ въ Стамбулъ», «поѣхалъ Али на чужой сторона», «ловилъ крабъ», «у самъ великiй султанъ», «не зналъ кукля», «рука твой давай», «кукла держалъ», «закрылъ шаль (=шалью)», «докторъ (=доктора) звалъ», «Гассанъ (=Гассана) обижалъ» и т. п. Также частотным оказывается и неправильное образование временных форм: «море боялся (=боится)», «туфли Али покупалъ (=купит)», «скоро бывалъ (=будет)», «ничего не видали (=не видно)», «деньга бралъ (=соберу)» и т. п. Как и в случае с фонографическими средствами, стилизация на грамматическом уровне во всем своем разнообразии проявляется в печатной редакции, в то время как рукопись чаще всего содержит грамматически верные формы:

«— Джедди сказалъ, — не надо… Туфли Али покупалъ, въ Стамбулъ покупалъ… привозилъ…» (12).

«— Она говоритъ, не надо… Туфли ей привезетъ Али, отецъ…» (л. 3 об.)

Однако указанные нами варианты стилизации не проявляются в тексте последовательно: наряду с грамматически неправильными формами употребляются и их верные варианты. В задачи автора не входило точно передать именно турецкий акцент. Так, только обозначив свойственную турецкому языку мягкость («кукля», «глюпъ» и т. д.) или твердость («нэтъ», «тебэ» и т. д.), Шмелев не делает этот фонетический признак постоянным. То же можно сказать и о грамматическом согласовании, которое нарушается в речи Гассана не системно. Правомерно сделать вывод, что писатель воссоздавал не именно турецкий акцент, а вводил фонетические и грамматические нарушения нормы, которые могут присутствовать в контаминированной речи любого иностранца, говорящего по-русски. Неправильность речи Гассана — штрихи его речевого портрета, произвольные мазки, импрессионистически рисующие живой звучащий образ, благодаря чему «оказывается возможным по-новому, через показ противоречиво-оттеночных состояний души, через отраженность внешних впечатлений героев передать изменения и в душевном, и в духовном мире их внутренней жизни» [Захарова: 6].

Стараясь отразить неправильность речи Гассана, Шмелев всячески избегает появления комического эффекта, который наиболее часто возникает при передаче неродного для героя-иностранца языка: «…ломаная речь — уже априори комичный элемент, призванный снижать образ говорящего (нарратора), бросать его на арену сатирических обыгрываний, реплик и реприз, где он обычно оказывается в проигрыше» [Гигола-швили]. Предшествующий опыт русской литературы демонстрирует целую галерею персонажей-иностранцев, плохо говорящих по-русски (Вральман в «Недоросле» Д. И. Фонвизина, немец Шиллер в «Невском проспекте» Н. В. Гоголя, учитель музыки Лемм в «Дворянском гнезде» И. С. Тургенева, татарин-дворник в «Хозяйке», Луиза Ивановна и Амалия Липпевехзель в «Преступлении и наказании» Ф. М. Достоевского и т. д.). Их речевая характеристика, как правило, приводит к ироническому, сатирическому эффекту, который возникает из-за столкновения «нормативного языка читателя с ненормативным языком рассказа» [Крепс: 14]. Несмотря на то, что в описании Гассана рассказчиком присутствуют оценочные элементы («быстро затрепетала уморительная кисточка» (4), «смѣшно трепетала его кисточка на фескѣ» (15)), — в целом образ смешным не становится. Причиной этого, на наш взгляд, является продуманная философская идея, положенная в основание рассказа — идея гуманизма, подпитанная нравственными заповедями христианства. Ломаная речь героя-инородца коррелирует с ломаной речью ребенка, начинающего осваивать язык. Чистая душа Гассана, как и чистая детская душа («Я увезъ бы печальный, милый образъ Джед-ди и добродушнаго Гассана съ его дѣтской вѣрой въ свѣтлое будущее...» (28)), оказывается способной принять сложность мироустройства. Это принятие во многом происходит благодаря приобщению к гуманистическим ценностям христианства: пройдя через череду потерь (сначала смерть сына, а затем — внучки), испытав в полной мере проявления социальной несправедливости, влача жалкое существование вдали от родины, Гассан, тем не менее, оказывается способным осмысливать догматы чужой ему религии, видеть в них внутреннюю правоту и даже следовать им (пусть неосознанно), жертвуя своей жизнью ради других.

Таким образом, обращение к черновой рукописи рассказа позволяет выявить приемы стилизации речи героя-турка. Это позволяет проследить не только оттачивание Шмелевым своей писательской манеры, но и стадии трансформации идейного содержания произведения, которое за внешним сюжетом скрывает онтологические вопросы бытия, жизни и смерти. Писатель стилизует этноязыковую принадлежность Гассана и Джедди непоследовательно и в большей степени условно. Роль речевого портрета не сводится к реалистической имитации турецкого акцента. За счет некоторых стилистических штрихов создается многоплановость образов инородцев, через речевую характеристику раскрывается его внутреннее содержание. Шмелев, изображая иноверца Гассана, не обостряет оппозицию «свое-чужое», но, напротив, разрешает ее через обнаружение объединяющего начала — веры в бессмертие человеческой души.

Примечания

^* Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ, проект «Раннее творчество И. С. Шмелева в рукописных источниках: исследование и публикация» № 18-012-00381 а.

• ¹    Ср., напр.: Куприн А. И.: «Шмелев теперь — последний и единственный из русских писателей, у которого еще можно учиться богатству, мощи и свободе русского языка. Шмелев изо всех русских самый распрерусский, да еще и коренной, прирожденный москвич, с московским говором, с московской независимостью и свободой духа» (Куприн А. И. К 60-летию И. С. Шмелева // За рулем. Париж, 1933.

7 декабря); Горький М.: «Из Ваших рассказов я читал “Уклейкина”, “В норе”, “Распад”, — эти вещи внушили мне представление о Вас как о человеке даровитом и серьезном. Во всех трех рассказах чувствовалась здоровая, приятно волнующая читателя нервозность, в языке были “свои слова”, простые и красивые, и всюду звучало драгоценное, наше русское, юное недовольство жизнью. Все это очень заметно и славно выделило Вас в памяти моего сердца — сердца читателя, влюбленного в литературу, — из десятков современных беллетристов, людей без лица» (Горький М. Письмо к И. С. Шмелеву // Горький М. Полн. собр. соч.: в 30 т. М.: ГИХЛ, 1955. Т. 29. С. 107); Ильин И. А.: «Сокровища русскаго языка — фонетическія (звуки) и семейотическія (значеніе звуков), и особенно ритмическія возможности — находятся в его <Шмелева> власти, служат ему, даруются читателю для вѣрнаго воображенія и разумѣнія» [Ильин: 85].

• ²    Как вспоминал П. Ковалевский, Шмелев говорил: «Главное мое качество — язык. Я учился сызмальства народным выраженiям и мое ухо очень чутко» [Ковалевский: 19].

• ³    Ср. воспоминания Шмелева о детстве: «Во дворе было много ремесленников — бараночников, сапожников, скорняков, портных. Они дали мне много слов, много неопределенных чувствований и опыта. Двор наш для меня явился первой школой жизни — самой важной и мудрой» (И. С. Шмелев. Автобиография / публ. А. П. Черникова // Русская литература. 1973. № 4. С. 143).

• ⁴    Ср. рассуждения И. Шмелева о творческом процессе, изложенные им в письме Д. В. Философову от 19 октября 1911 г.: «Новыя формы… Но я думалъ, что онѣ должны приходить или придти сами и невольно въ богатствѣ нашего слова и богатствѣ мысли, когда эта мысль сама рвется и сама облекается въ плоть словъ, когда ужъ ни единый рѣзкiй глазъ не усмотритъ швовъ и стежковъ и хитрой работы нарочитаго словесника-любителя. Когда новое и яркое уже потому покажется въ новой формѣ, что оно ярко» (Шмелев И. С. Письмо к Д. В. Философову от 19 окт. 1911 // ОР РНБ. Фонд Д. В. Философова, № 814. Ед. хр. 97. Л. 4–4 об. [Электронный ресурс] // Портал «PHILOLOG.RU». URL: http://philolog.petrsu.ru/shmelev/texts/letters/letters.htm .

• ⁵    Шмелев И. Гассан и его Джедди. Рассказ // Юная Россия. 1906. № 4. С. 485–497.

• ⁶    Шмелев И. Гассан и его Джедди // Шмелев И. К светлой цели. Первая книга рассказов. М.: Юная Россия, 1910. С. 64–96.

• ⁷    Шмелев И. Гассан и его Джедди. Рассказ. М.: Юная Россия, 1917. 32 с.

• ⁸    В 1923 г. был переиздан первый сборник рассказов «К светлой цели», но вместо рассказа «Гассан и его Джедди» в него был включен рассказ «Пряник» (Шмелев И. К светлой цели. Первый сборник рассказов / под ред. И. В. Владиславлева. М.; Петроград: Книга, 1923. (Библиотека молодой России).

• ⁹    НИОР РГБ. Фонд И. С. Шмелева, № 387. Карт. № 1. Ед. хр. 23. 10 л. Рукопись расшифрована А. А. Скоропадской и О. А. Сосновской. Далее ссылки на рукопись приводятся в тексте статьи с указанием листа в круглых скобках.

• ¹⁰    Подробнее о поэтике заглавий произведений Шмелева см.: [Филат].

• ¹¹    Такой тип повествования характерен для манеры писателя: «Повествователь в художественном мире Шмелева фиксирует события, не стремясь их осмыслить, он превращается в хроникера, летописца, который рассказывает лишь о том, что видел» [Соболев: 87].

• ¹²    Вместо: Алла — было: Аллахъ

• ¹³    Вместо : Глюпъ — было : Глюпа

• ¹⁴    Шмелев И. Гассан и его Джедди. Рассказ. М.: Юная Россия, 1917. С. 8. Далее ссылки на это издание приводятся в тексте статьи с указанием страницы в круглых скобках.

• ¹⁵    Вместо : онъ — было : она

• ¹⁶    Далее было начато : съ

• ¹⁷    Вместо : зналъ — было : знала

• ¹⁸    Вместо : Утро лепеталъ: шторма… шторма… объ Али плакалъ — было : Сегодня утром она все лепетала — штормъ — плакала объ Али

• ¹⁹    Далее было : Али

• ²⁰    Вместо : Какъ объ Али плакалъ, — шторма пришла — было : А уже это вѣрный знакъ… Какъ объ Али заплачетъ быть бурѣ…

• ²¹    Так, иную нарративную стратегию избирают М. Лермонтов в сказке «Ашик-Кериб» и Л. Толстой в повести «Хаджи-Мурат»: для придания национального колорита авторы насыщают речь своих героев экзо-тизмами.

• ²²    Вместо: Стамбулъ — было начато: Констант

• ²³    Вместо: Стамбулъ — было: Констант.

• ²⁴    Вместо: Стамб.<улѣ> — было: Конст.<антинополѣ>

• ²⁵    См. подробнее об этом: [Юнал].