Поэтика «Книги путешествия» («Сафар-наме») в иранской словесности XIX - первой четверти XX в.

В XIX в. задано направление трансформации системных принципов, веками лежавших в основе художественной словесности Ирана¹. Строгая регламентация, в том числе жанровая и образная, в первую очередь касалась поэтического слова, доминировавшего в литературной практике как рассуждающее о мироздании и обладающее онтологической значимостью. Проза же, тяготеющая к описанию «мира дольнего» и говорящая с читателем о бытии в его материальном воплощении, чувствовала себя в рамках канона² более раскованно. Наиболее востребованными в ней с момента ее появления были жанр назидания (т. н. зерцала) и книги путешествия ( сафар-наме ). Зародившись в XI в., иранские травелоги не потеряли своего значения и столетия спустя. Выход Ирана за пределы регионального мира, интенсивность внешних контактов XIX в., ожививших связи с Европой, способствовали бурному развитию сафар-наме как отражения заново открываемого пространства. Оживление в это время средневекового жанра имеет свои впечатляющие количественные параметры — более 200 травелогов [Sohrabi: 3–4], которые фигурируют в историографии каджарского³ периода. Опубликованные только в середине XX в., они в подавляющем большинстве остались памятниками эпохи, лишенными современной им читательской аудитории, хотя частично бытовали изустно как рассказы бывалых путешественников, которые находили заинтересованных слушателей и в придворной среде, и на базаре, средоточии городской жизни.

Это во многом определило выбор в качестве источников нашего исследования только тех образцов жанра, которые дошли до адресата в печатной версии или в списках сразу после создания и имели свою устойчивую читательскую аудиторию. К ним, безусловно, могут быть отнесены травелоги венценосного путешественника Насер ад-Дин-шаха Каджара

(правил 1848–1896), сафар-наме Реза-хана, будущего основателя новой династии Пехлеви, пришедшей в 1925 г. на смену Кад-жарам, и первый оригинальный роман современного типа на персидском языке Зайн ал-Абидина Марагаи, эксплуатировавший форму дневниковых записок. Особняком в этом ряду стоит «Книга путешествия в Петербург» Мустафы Афшара, летописца и чиновника сопровождения иранского посольства в Россию в 1829 г. Сохраненное в нескольких списках, это сочинение циркулировало преимущественно в стенах шахской канцелярии, где и была сосредоточена его целевая аудитория — придворные сановники, сыгравшие ведущую роль в подготовке и осуществлении модернизационных преобразований, в том числе и на литературной ниве.

В поисках жанра

Пришедшие к власти в конце XVIII в. Каджары были первой шиитской династией, плотно включенной в систему мировой политики. Обострение соперничества великих держав — Великобритании, Франции и России — за влияние в Иране привело каджарский трон к открытому военному противостоянию с последней. Военный фактор стимулировал длительный и сложный процесс взаимного узнавания, заявивший о себе в самых разных сферах жизни иранского социума и нашедший косвенное отражение в литературе.

Мучительное приспособление к болезненно воспринятым в Иране условиям капитуляции, зафиксированным в Турк-манчайском договоре 1828 г., вылилось в погром российского посольства в Тегеране и гибель всех членов миссии во главе с А. С. Грибоедовым. Это выходящее за рамки принятой дипломатической практики происшествие грозило привести к новому витку военного столкновения. Однако взвешенная позиция российского трона придала трагедии другой оборот. Российской стороной было принято не очень популярное, но рассудочное решение — избежать войны, удовлетворившись принесением Ираном извинения за трагический инцидент, усиливший напряженность в отношениях двух соседних держав.

Посланцем каджарского государства в Россию стал младший сын наследника престола Хосров-мирза. Помимо урегулирования вопросов политического и экономического характера одним из значимых результатов этого десятимесячного визита стало развенчание образа России как врага и ориентация на обеспечивающее взаимные интересы сближение двух тронов. Единственным документальным подтверждением этих намерений с иранской стороны стал официальный дневник искупительной миссии « Сафар-наме в Петербург»⁴, принадлежащий перу Мустафы Афшара, — один из первых травелогов каджар-ского времени, нарушивший привычные представления о жанре. Отличавшиеся выраженной устойчивостью, они включали в себя описание маршрута следования от первого лица, последовательную датировку записей и систематическую фиксацию представлений об открывающемся автору пространстве, чаще всего ранее ему неизвестном. Автор травелога «ставил задачей дать описание только лично им виденного и слышанного; это простой, безыскусственный рассказ, местами очень живой, иногда драматический, <…> главное достоинство которого в личных впечатлениях очевидца» [Крачковский: 266], независимо от того, выступает ли автор в качестве частного лица или представителя государства, как в случае с травелогом Мустафы Афшара.

Нельзя сказать, что сочинение Афшара было обойдено вниманием иранистов. Переведенное на английский язык [Bournoutian], оно неоднократно использовалось как информативный источник для изучения длительного пребывания в России «великого посольства» Ирана, одного из самых масштабных в истории российско-иранских связей⁵. Однако при этом практически половина оригинального текста сочинения Афшара игнорировалась как лишенная информативной цен ности, «выпав » и из перевода, и из исследовательского поля.

Между тем для историка литературы именно она представляется наиболее значимой. Если включенная в круг интересов иранистов часть сафар-наме выполнена в соответствии со всеми требованиями жанра, то оставленная без внимания — полностью противоречит каноническим установкам.

Этот раздел, занимающий значительное пространство текста, неоднороден по структуре и содержанию. Большая его часть, многословно озаглавленная автором «О количестве российских областей, численности населения и его состоянии, состоянии каждой области и каждого сословия российских подданных», представляет собой развернутое географическое описание империи, подкрепленное большим количеством официальной статистики и снабженное кратким экскурсом в ее историю. Помимо этого, в сафар-наме воссоздаются основные принципы и механизмы государственного управления страной, основанные на «Табели о рангах». Но не только. Из «Книги путешествия в Петербург» читатель может получить сведения о населяющих Россию народах, их этническом и конфессиональном составе, географических пределах, природных ископаемых, морях и реках «северного колосса» и т. д. Создается впечатление, что перед нами пространная энциклопедическая статья под названием «Современная Россия». Наполнение этой части и стиль ее изложения не оставляют сомнения, что это своего рода «совместное производство», то есть текст создавался с явной опорой на материалы, предоставленные российскими чиновниками и переложенные на персидский язык М. Афшаром.

Однако Мустафа Афшар выступает в этом разделе не только в своем профессиональном амплуа переводчика, но и предстает перед читателем как путешественник и самостоятельный автор, дополнивший сухие сведения о России своими личными впечатлениями в главе, посвященной «обычаям и нравам этого народа». В этом качестве фигурируют, как правило, состоятельные горожане, которые изображены в самых разнообразных житейских обстоятельствах: когда они после молитвы садятся за стол, приготовленный к утренней трапезе, — здесь и «хлеб с маслом или сыром, и говяжий язык, и чай или кофе с молоком» (Афшар: 358), или же, когда, ожидая гостей, они оглядывают парадные комнаты с непривычной для иранца меблировкой — со «стульями и диванами из ценных пород деревьев с шелковой обивкой, занавесями из шелка и муслина, зеркалами в полный рост, люстрами, напольными часами и головами из мрамора» (Афшар: 347). Правда, М. Аф-шар трезво оценивает уровень жизни представителей разных сословий, отмечая, что единственным украшением крестьянского жилища служат «раскрашенные изображения» (иконы. — А. А., Т. К.) Исы и Марьям6. В тексте нет и следа неприязненного отношения автора к иноверцам, весьма усилившегося в Иране в годы военного противостояния с Россией. Предубеждение отсутствует и при подробном описании похоронного христианского обряда, когда человек «вручает душу ангелу смерти Азраилу», а «жена, обняв ящик (припав к гробу. — А. А., Т. К.), плачет и сетует, но кто знает, что она при этом думает» (Аф-шар: 369). Здесь отчетливо заявляет о себе авторская нарративная техника, свободная от принятой в сафар-наме линейности и точечной привязки ко времени и пространству, а конкретика передвижения по маршруту замещается обобщающими очерковыми наблюдениями.

Симптоматично, что подобный тип организации текста сафар-наме будет использован десять лет спустя в травелоге Мирзы Масуда Гармруди⁷, в качестве высокопоставленного чиновника принимавшего участие в редактировании «Книги путешествия в Петербург» Афшара, а впоследствии вставившего в свое собственное сочинение отдельный раздел под названием «Перевод "Географии мира"» без указания на авторство первоисточника.

Путешествие реальное и вымышленное

Безусловно, самыми популярными книгами путешествий своего времени были дневниковые записи Насер ад-Дин-шаха Каджара, правившего Ираном без малого полвека. Этот период, охватывающий всю вторую половину XIX в., отмечен несколькими попытками реформ. Впрочем, все они остались незавершенными. Посетивший Россию и Европу в 1873, 1878 и 1889 гг., Насер ад-Дин-шах стал первым правителем Ирана, совершившим путешествие такого рода. К слову сказать, каджарский шах, как и российский император Николай II, относился к редкому типу государей, постоянно ведущих личный дневник. В том числе он подробно описал свою поездку на богомолье в святую для каждого шиита землю Ирака. В отличие от двух дневников путешествий шаха в Европу8 текст «Книги путешествия в атабат9»10 не прошел литературную обработку, язык сочинения прост, почти небрежен, лишен стилистических фиоритур, присущих в это время персидскому прозаическому тексту. Чувствуется, что это дань каждодневной привычке и сочинение не писалось с прицелом на публикацию.

Что касается книг путешествия в Европу, то Насер ад-Дина принято считать не единственным автором сочинения, подписанного его именем, так как основная часть работы была, по-видимому, выполнена хорошо знакомыми с Европой придворными, которые сопровождали его величество в поездке. Тем не менее европейские травелоги отражают личные впечатления монарха, голос которого — восхищенный, недоумевающий, а то и критический — хорошо различим на страницах сочинений. Естественно, деловая часть поездки, за исключением череды торжественных обедов и светских приемов, остается за пределами текста, а сами сафар-наме представляют собой рассказ об увлекательном путешествии монарха, желающего поделиться со своими подданными увиденным в Европе.

Подчеркивая, что книга путешествия будет вестись с тем же тщанием, что и его личные дневники, и подданные смогут получить полное представление о его поездке, Насер ад-Дин уточняет название своего сочинения — « Руз-наме-йе сафар », каждодневная книга, или ежедневник путешествия. Интересно, что слово « руз-наме » вошло в речевой обиход этого времени в значении «газета», что практически превращает коронованного экскурсанта в глазах читателей в репортера.

Без сомнения, по насыщенности текста уникальной информацией, так как речь идет о главе государства, книга путешествий Насер ад-Дина не имеет себе равных. Привлекательность сочинений для читающего обусловлена еще и доверительностью авторской интонации, в которой слышна человеческая сторона монаршего «я». Шах замирает, чувствуя свою незначительность, оказавшись в порту Кронштадта11 или совершая экскурсию по заводам Круппа в Ганновере12. Хотя визит иранского шаха выстраивался по правилам принятого в Европе дипломатического протокола, читатель безошибочно угадывает, к чему склоняются личные интересы Насер ад-Дина: военные парады, зоопарки, привлекавшие шаха как заядлого охотника и знатока природного мира13, и «европейские танцы» — балет, преданным поклонником которого он оставался всю жизнь.

Создается впечатление, что автор намеренно избегает любых размышлений, порожденных увиденным, не говоря уже об оценочных суждениях, безоговорочно отдавая предпочтение описанию — занимательному, но скользящему по поверхно сти вещей. В с ущности, перед нами следование классической

Поэтика «книги путешествия» («сафар-наме») в иранской… 223 средневековой модели книги путешествия с фокусом внимания на «диковины стран» ( аджаиб ал-билад )¹⁴.

Жанр сафар-наме , в популяризации которого сыграл заметную роль сам государь, лег в основу творческого поиска непрофессионального писателя Зайн ал-Абидина Марагаи (1837–1910) в его единственном романе «Дневник путешествия Ибрахим-бека, или Его злоключения по причине фанатической любви к родине» (1888)¹⁵, ставшем настольной книгой и манифестом иранских реформаторов эпохи «пробуждения Азии». Этот первый оригинальный роман современного типа на персидском языке воплотил в себе квинтэссенцию взглядов интеллектуалов, чьи политические принципы в начале XX в. обосновали необходимость конституционного преобразования Ирана. По своим базовым характеристикам он может быть отнесен к произведению просветительского типа, которому свойственна открыто заявленная идеологическая ангажированность. Появившись в эпоху, предваряющую иранскую конституционную революцию, роман нового типа насыщается патриотическим пафосом, основанным на чувстве возвышенной любви к страдающей родине. «Любовь к родине ( ватан ) — от веры ( иман )» — отныне не просто лозунг, но и прямая религиозная санкция "мусульманского патриотизма" нового времени» [Кораев: 51]. Так, на стадии своего становления современная иранская проза перенимает эстафету у классической поэзии, рассуждающей о высоком.

Сюжет романа прост. Молодой иранец, сын богатого торговца из Каира, осуществляет свою давнюю мечту — посетить родину, в любви к которой он был воспитан16. Впечатления восторженного патриота, не желающего верить, что слава и величие Ирана в прошлом, и составляют основное содержание книги. «Вечный раздор мечты с существенностью» оказывается в романе столь разительным, что превращает молодого наивного отчизнолюбца в мрачного меланхолика. Усиливая трагизм потери иллюзий, автор заставляет своего героя умереть. Но читатель вновь встречает Ибрахим-бека вместе с его старшим другом и наставником Юсефом в загробном мире.

Незримо путешествуя вместе с героем, автор открывает читателю не новый, неведомый ему мир, как в дневниках Насер ад-Дин-шаха, а хорошо известное пространство, меняя присущую жанру привычно благожелательную оптику на социальнокритическую и не выпуская из виду ни одной из сторон иранской жизни, достойной осуждения.

Жанровая модель документально-художественных сафар-наме впервые выступает здесь как основа для создания жанра романа, а путешествие служит композиционным стержнем книги, позволяющим автору воссоздать широкую панораму жизни современного Ирана. Внешняя связь между различными по характеру, времени и месту действия эпизодами достигается единством рассказчика, выполняющего сюжетную роль резонера, от лица которого ведется повествование. Сюжет романа развивается одновременно и в линейном движении фабульной истории, и в придающих ему дискретность многочисленных монологах рефлексирующего героя, страстно обличающего носителей власти всех рангов¹⁷.

Убеждая читателя в том, что перед ним подлинные путевые заметки, писатель имитирует основные жанровые признаки сафар-наме : приводит датировку, названия городов, которые якобы посетил его герой, и усиливает эти сведения прейскурантом его дорожных и гостиничных издержек. Достоверность происходящего подчеркивает и предваряющий собственно дневник рассказ автора о том, каким образом в его руках оказалась рукопись травелога. Литературная мистификация Зайн ал-Абидина Марагаи вполне удалась, и читатель имел все основания поверить в реальность происходившего.

Несомненным новаторством Марагаи был образ главного героя, соразмерного и читателю, и автору, не говоря уже о том, что в истории Ибрахим-бека угадывается авторский биографический след. Подобно своему вымышленному герою, сам Марагаи также родился в купеческой семье, долгие годы прожил вдали от Ирана, сначала на Кавказе, затем в Крыму, где, приняв в Ялте российское подданство, был вполне коммерчески успешен, однако не оставлял мысли о возвращении на родину. Вечный странник, он так и не доехал до Ирана, умерев в Стамбуле.

Роман «Дневник путешествия Ибрахим-бека», построенный на гармоничном сочетании художественного и публицистического начал, — главное, но не единственное детище Зайн ал-Абидина Марагаи. Нередко к различным изданиям книги прилагался цикл газетных публикаций автора под общим названием «Куда плывет корабль нашей политики, в чем наш долг и что нам следует делать?», созвучных доминирующей проблематике и тональности романа. Тем не менее Марагаи удалось сохранить баланс художественной подачи образа своего героя и не превратить его в глашатая газетных истин, присущих либеральной прессе.

Путешествие во власть

Политическая злободневность персидской словесности, впервые заявившая о себе в конце XIX в., выходит на первый план в период конституционной революции 1905–1911 гг., которая напрямую диктовала авторские предпочтения, подчиненные отныне актуальной повестке дня. Ярким показателем этого процесса стало стремительное развитие прессы с присущим ей комплексом публицистических жанров: от политической аналитики до фельетона. Следующее десятилетие стало временем становления жанров рассказа и романа, представленного в двух его разновидностях — социально-бытового и исторического. На этом фоне перестроившейся на современный лад литературной системы появление сочинения, заявленного в традиционном жанре сафар-наме, выглядит явным анахронизмом. Тем более что оно принадлежало перу Реза-хана Пехлеви, самого популярного и влиятельного иранского политика той поры, не раз заявлявшего о себе как о стороннике создания сильного национального государства.

« Сафар-наме в Хузестан»¹⁸ была опубликована в 1924 г. после триумфального завершения военного похода Реза-хана с целью подавления сепаратистского движения на далекой южной окраине Ирана¹⁹. Эта победа проторила ему, премьеру и главнокомандующему, дорогу к иранскому трону. Карьера, еще несколько лет назад немыслимая для кадрового военного без каких бы то ни было связей в политической элите, становилась явью, и уже через год он был возведен на престол как основатель новой династии Пехлеви²⁰.

На первый взгляд, это сочинение соответствует формальным признакам сафар-наме: автор обозначил маршрут и цель следования, по-военному точно хронометрируя свое передвижение, меняя по дороге автомобиль на военный аэроплан, проделывая часть пути по воде, а то и пешком, как простой солдат. Но читатель не увидит Ирана, по которому путешествует премьер: характеристика местности, где пролегает путь, лапидарна, скупа и не создает единой картины увиденного — то автор вскользь упомянет реку с чистой водой, полную рыбы, то отметит, что по горной дороге автомобиль пришлось нести на руках. О красотах Исфахана21, который иранцы с гордостью уподобляют «половине мира», не сказано ни слова, хотя Реза-хан провел в городе несколько дней. Любой иранский государственный деятель, претендующий на серьезную карьеру, не мог, оказавшись в атабате (см.: [Ардашникова, Коняшкина, 2022]), не заручиться поддержкой имама Хусейна22, особенно в столь многотрудном деле, каким является борьба за престол. Святая Кербела под пером Реза-хана — лишь подмостки для толп ликующего народа, приветствующих его победоносное появление на земле Хусейна23.

Это полностью отвечает авторской цели — превратить рассказ об увиденном в рассказ о себе, что нарушает присущие жанру книги путешествия субъектно-объектные взаимоотношения, придавая внешнему миру служебную функцию фона24.

Одним из приемов, позволяющим многократно усилить авторское присутствие в тексте в качестве героя повествования, являются многочисленные, зачастую никак не связанные с местом действия внутренние монологи, обращенные к воображаемому слушателю — внимающему ему народу или его поверженным политическим противникам²⁵. Подобная акцентированная артикуляция авторского кредо напрямую противоречит задачам травелога в его классическом выражении, однако идентична приему, использованному в романе Зайн ал-Абидина Марагаи, наделившего Ибрахим-бека полномочиями выразителя «фанатической любви к родине» ( таасобб-е мелли ), выступающей как обостренное политическое чувство. Однако если экзальтация героя Марагаи подобна любовному горению Маджнуна²⁶, приведшему его в могилу, то Реза-хан примеряет на себя образ благородного богатыря Рустама²⁷. Иранская аудитория с легкостью считывала эти классические мотивы: достаточно и сегодня пролистать подборку популярных в Иране политических комиксов, чтобы в должной мере оценить естественность такого непринужденного обращения со своим классическим наследием — благородный Рустам в них по-прежнему противостоит вызовам современности, будь то атомная агрессия или экспансия доллара.

Выведение на первый план фигуры автора недвусмысленно заявляет о целеполагании его сочинения. Репрезентация себя в образе вождя, воплощающего чаяния родины, наделенного мессианскими полномочиями не по рождению, как у средневекового государя, а дарованными свыше28, носит откровенно

Поэтика «книги путешествия» («сафар-наме») в иранской… 229 мифотворческий характер. Здесь миф в его сакральной и легитимирующей роли, соединенный с требованиями современности, не только выступает как один из инструментов утверждения Реза-хана во власти, но и преподносит его претензии как естественную логику истории.

«Книга путешествия в Хузестан» Реза-хана писалась с откровенным расчетом на публикацию и, в сущности, представляет собой произведение в жанре политической публицистики. В качестве причин, побудивших автора обратиться к модели сафар-наме , по всей вероятности, фигурировали практические соображения. Реза-хан действительно во главе армии пересек Иран с севера на юг, пройдя путь из столицы до побережья Персидского залива. Противопоставляя себя и свою историческую роль каджарским шахам, заядлым путешественникам, искавшим в дороге лишь приятные и интересные впечатления, Реза-шах демонстрирует, какова должна быть истинная цель путешествия государственного мужа-патриота. Не последнюю роль сыграла и популярность книг путешествия у читающей публики.

Заключение

XIX в. стал провозвестником своеобразной «смены вех» в литературном творчестве на персидском языке, в той или иной степени затронувшей разные жанры. Этот процесс наиболее показателен для «срединной прозы», образцом которой является сафар-наме — книга путешествия, одна из первых продемонстрировавшая подвижность жанровых критериев: маршрут теряет свою роль сюжетообразующего ядра, ему на смену приходит авторское видение задачи; линейность нарратива усложняется за счет обобщающих оценок, усиливающих звучание голоса пишущего; рефлексия подавляет описание, являющееся лишь поводом к размышлению и выводам. Нейтральность авторской интонации в сафар-наме XIX в. уступает место четко заявленной позиции принятия или отрицания, которая обретает выраженный общественно-политический тяжелую задачу спасения государства и народа, дабы он стер с ланит возлюбленной матери-родины стыд унижения и облачил ее в одеяние славы и убранство великолепия» (Сафар-наме: 52).

характер. Книга путешествия отныне бытует как носитель современного знания об обществе в самом широком смысле, в ее системе зарождаются принципы повествования романного жанра и политической публицистики.

В основании этого процесса угадываются не только импульсы, связанные со включением Ирана в новую систему внешних отношений, но и ресурсы собственной регулярной парадигмы традиционалистского художественного мышления.

Ведущей тенденцией развития жанра сафар-наме станет его достаточно быстрое перерождение и вытеснение из читательского обихода, вызванное в значительной мере внелитера-турными факторами (расширение границ известного мира и появление современных средств коммуникации — прессы, кино и радиовещания, массовое издание путеводителей).