Поэтика пути в «Дневных звездах» О. Ф. Берггольц: библейский подтекст

Категории «движение» и «путь» являются фундаментальными для любой национальной модели мира. Исследуя культуру и миропонимание разных народов мира, Г. Д. Гачев отмечал: «…модель русского движения — дорога . Это основной организующий образ литературы» [Гачев: 223].

Идею пути в художественной картине мира принято рассматривать как репрезентативный мировоззренческий принцип автора. Об органичном присутствии чувства пути в сознании истинного художника писал А. А. Блок:

«Первым и главным признаком того, что данный писатель не есть величина случайная и временная, — является чувство пути » [Блок: 369].

Обретению «чувства пути» писателем способствует его умение «стать больше себя» и услышать «"мировой оркестр" души народной» [Блок: 368, 371]. Размышляя о мифологеме «путь» в контексте творчества А. А. Блока, Д. Е. Максимов ввел понятия путь-развитие (поступательное становление) и путь-позиция (неизменное кредо) писателя [Максимов: 10, 45], не потерявшие своей актуальности и сегодня.

Категория пути в творчестве Берггольц привлекала внимание исследователей лишь отчасти: отдельные наблюдения были сделаны в лирике поэтессы [Тюпа: 100–101, 113], [Прозорова, 2019: 95, 98–99], в поэме «Твой путь» [Прозорова, 2022: 226–227], в «Дневных звездах» [Синявский: 410–411]. Исследования «Дневных звезд» касались по преимуществу жанра лирической прозы [Синявский], [Павловский], [Бальбуров]; мотив пути и его библейский подтекст до настоящего времени специально не изучались.

Понятие мотива было исследовано А. Н. Веселовским, рассмотревшим его в соподчинении с сюжетом: «Под мотивом я разумею простейшую повествовательную единицу, образно ответившую на разные запросы первобытного ума или бытового наблюдения» [Веселовский: 305]; из мотива как простейшего образного элемента повествования «вырастает» сложная схема сюжета, определяемого как «комплекс мотивов» [Веселовский: 301]. «Под сюжетом я разумею тему, — писал ученый, — в которой снуются разные положения-мотивы» [Веселовский: 305]. Корневым свойством мотива исследователи признают повторя-емость/вариативность и узнаваемость его в тексте/творчестве. Исследуя категорию мотива, Б. Н. Путилов акцентировал внимание на его моделирующей функции [Путилов: 149], а В. Е. Ха-лизев подчеркивал семантический статус понятия: «Мотив — это компонент произведений, обладающий повышенной значимостью (семантической насыщенностью). <…> Мотивы активно причастны теме и концепции (идее) произведения», но им не тождественны [Хализев: 301]. Кроме того, коррелирующие с темой мотивы «получают свое содержание и смысл не сами по себе, а через сопоставление и связь с другими мотивами» [Скафтымов: 32] и создают подтекст, разгадка которого способствует уяснению смысла произведения.

Настоящая статья посвящена рассмотрению функциональных характеристик мотива пути и реализации его на разных уровнях повествования в «Дневных звездах» О. Ф. Берггольц, а также исследованию библейского подтекста и выявлению элементов паломнического текста в главе «Поход за Невскую заставу».

Опубликованная в 1959 г. автобиографическая повесть О. Ф. Берггольц «Дневные звезды» включает три главы: «Поездка в город Детства», «Та самая полянка», «Поход за Невскую заставу»1; первая и третья разбиты на главки с самостоятельными названиями. В двух главах повести в заглавии есть указание на категорию пути (поездка, поход); в главе «Поход за Невскую заставу» метафора дороги маркирована на уровне номинаций главок «Путь к отцу» и «Путь возврата…». Кроме того, категория движения как духовного восхождения косвенно обозначена в четырех главках с повторяющейся частью названия — «День вершин». Так, идея пути как связующий элемент сюжетно-композиционной организации повести выражена автором в названиях структурных частей произведения.

Путь в Углич во сне и наяву

Повесть начинается с рассказа о городе детства — Угличе, куда по обстоятельствам голодного времени Мария Тимофеевна Берггольц увезла из Петрограда дочерей, Ольгу и Марию. Семья проживала в келье Богоявленского женского монастыря, рядом с пятиглавым Богоявленским собором — архитектурной доминантой древнего русского города. Углич стал для Берггольц духовным истоком и осмыслялся как важнейший национальный топос, обретая новые смыслы в творческой перспективе (подробнее: [Прозорова, 2021b]). Монастырский двор с Богоявленским собором осознавался поэтессой как «место чистейшего, торжествующего, окончательного счастья»2 и снился ей всю жизнь в повторяющемся сне.

Первая главка-зарисовка «Сон» рассказывает о страстном желании лирической героини, попавшей в Углич, дойти до собора. При этом «в пространстве сна Углич и собор являются идентичными по значимости объектами (попадание в Углич означает путь к собору)» [Прозорова, 2021b: 203]. Берггольц писала:

«И вот я иду по зеленоватой, мерцающей улице, а вдали тоже мерцает и светится белая громада собора. Мне обязательно нужно дойти до него, <…> и я знаю, что, когда дойду до собора, до лип, — наступит удивительное, мгновенное, полное счастье. <…> …и собор все ближе, все ярче, и все нарастает и нарастает во мне предчувствие счастья, <…> и все ближе собор, и вдруг — конец: просыпаюсь! Так и не удалось мне за долгие-долгие годы дойти — во сне — до "своего собора"» ( Берггольц, 1990 : 219–220).

При этом, несмотря на то что цель не была достигнута, Берггольц определила свой сон как «самый любимый и самый счастливый» ( Берггольц, 1990 : 217), манифестируя тем самым объективную ценность пути к духовному истоку как нравственно- очищающее де яние, само по себе дающее ощущение счастья.

Не менее символичен обратный путь семьи из Углича домой, в Петроград, описанный в главках «Папа приехал» и «Сказка о свете» и заявленный в проекции духовного роста тогда юной героини. Во время сутолоки на вокзале, среди людей с голодными, мертвенными лицами ( как «на плакатах Помгола» ( Берггольц, 1990 : 225) ) , озабоченных единой целью — скорее вернуться домой, появилось необычное ощущение бытия: сопричастность девочки-героини всему происходящему вокруг. «…И вдруг я ощутила себя целиком во власти этой стихии, — писала Берггольц, — ясно почувствовала, что меня — отдельно — вовсе и нет на земле» ( Берггольц, 1990 : 226), — важное заявление, свидетельствующее о способности услышать «"мировой оркестр" души народной» [Блок: 371]. Именно в дороге, в пути у автора появлялись новые мироощущения, а случайные встречи получали статус уникальных [Прозорова, 2024b: 158]. В образ дороги органично вплетается мотив встречи в пути : автор проявляет подчеркнутое внимание к случайным попутчикам в поезде, их разговору, переданному с орфоэпическими особенностями речи простых людей, говорящих о Волховстрое и «е-лек-тричестком» свете. «…Ночной разговор в вагоне — путь в Петроград, весь целиком, — резюмировала Берггольц в главке "Петроград", — <…> все это теперь навсегда останется во мне как часть меня самой, как нечто вечно живое…» ( Берггольц, 1990 : 230).

Спустя тридцать с лишним лет Берггольц предприняла поездку в город детства, приехала в Углич и описала в главке «Две встречи» путь к собору теперь уже наяву. Движение началось от городской гостиницы в ранний час, когда «неясный жемчужный рассвет перешел в утро» (Берггольц, 1990: 248). Несмотря на умиротворяющий пейзаж, идти к храму было «почему-то вдруг страшно» (Берггольц, 1990: 248). Он виднелся издалека «черными куполами в еле заметных ржавых звездах» (Берггольц, 1990: 248). Образ «ржавой звезды» в астральной поэтике Берггольц — символ послевоенных утрат: «ржавый Марс», «багровый Марс» определялся поэтессой как «бесплодная звезда» [Прозорова, 2013: 135]. В начале пути к собору сам вид «ржавых звезд» на куполах уже не мог сулить того ощущения счастья, которое охватывало лирическую героиню во сне об Угличе-соборе. Наяву дорога к храму стала путем утрат. «Я дошла до самого собора, — писала Берггольц, — в обшарпанном, словно покрытом лишаями, основательно осевшем в землю соборе был склад "Заготзерна" и нефтебазы» (Берггольц, 1990: 248), — любимого собора больше не было на земле. В непростой ситуации «невстречи» со «своим собором» лирической героине помогла случайная беседа с эвакуированной в Углич из блокадного Ленинграда женщиной (во время войны — девочкой, а теперь — матерью трехлетнего сына), для которой блокадное детство было, по словам Берггольц, тем же, чем для нее угличское (Берггольц, 1990: 250). И только после разговора, выявившего сближение двух разных, но одновременно похожих судеб, автор вновь констатирует обновленное восприятие бытия, «чувство своей живой с о п р и ч а с т н о с т и» с жизнью страны, «вплоть до утрат» (Берггольц, 1990: 252). (В число утрат, согласно китежскому концепту Берггольц, входят ушедшие «в землю и в воду» (Берггольц, 1990: 252) национальные ценности — православная вера и идея коммуны3.) В описанной «дорожной» ситуации четко выделяется мотив случайной встречи в пути: встреча становится своеобразным катализатором духовных перемен для героини-повествователя, декларирующей в конечном счете готовность идти вместе со страной вперед «к новым утратам, к новым возникновениям» (Берггольц, 1990: 252).

Отметим особенность сюжетной организации «Дневных звезд», проявляющуюся в параллелизме композиции: поочередно показаны путешествия в одно и то же — сакральное в сознании автора — место. Сюжет развертывается по ходу движения лирической героини в Углич и обратно, и на эту главную линию пути нанизываются разнообразные лирические зарисовки (в виде главок-воспоминаний, главок-комментариев и главок-рефлексий); при этом ситуация «в дороге» провоцирует рефлексию, акты духовного самопознания и в результате — но вое мироощущ ение.

«Та самая полянка» — прогулка в детство

В небольшой по объему второй главе «Та самая полянка» рассказывается о походе в Зоологический сад, изменившем мироощущение лирической героини. Отец, желающий помочь взрослой дочери отвлечься от гнетущих неприятностей, «повел» ее в зоопарк, и этот путь оказался символическим: он «ловко увел меня в детство, — писала Берггольц, — от тяжких моих дел» ( Берггольц, 1990 : 270). Достаточно было отцу напомнить ей во время прогулки о лесной полянке возле деревни Заручевье Новгородской губернии, куда дочери любили ходить за грибами и с которой открывался вид на луга, речку, избушку, а главное, — на «простор и свет, русский, мудрый, добрый» ( Берггольц, 1990 : 271), как одно воспоминание о родном истоке — деревенском русском пейзаже — прибавило сил, уверенности и спокойствия. Тревога ушла, как это случалось в детстве, когда страх пропадал сразу, как только «ступишь <…> на ту самую полянку» ( Берггольц, 1990 : 270). Попутно заметим, что русский простор — репрезентативный национальный топос в поэтике пространства Берггольц. Так, в киносценарии «Ленинградская симфония» поэтесса дала музыкальный экфрасис вступления «Рассвет на Москва-реке» к опере «Хованщина» М. П. Мусоргского, где описала реку, которая «стелется по необъятному, былинному пространству» ( Берггольц, 1988 : 224), а в киносценарии «Первороссияне» место, выбранное питерскими рабочими для строительства коммуны, определила как «библейский былинный простор» ( Берггольц, 1988 : 255).

Походы за Невскую заставу

Особого внимания заслуживает третья глава «Поход за Невскую заставу», в названии которой маркирована тема сопротивления пространства. По уже отмеченному принципу параллелизма глава выстроена вокруг двух посещений лирической героиней Невской заставы: первое было совершено в отчий дом на Палевском проспекте в октябре 1941 г., второе — в начале февраля 1942 г. в амбулаторию фабрики, где работал врачом отец поэтессы, Ф. Х. Берггольц. Походы за Невскую заставу в обоих случаях прочитываются не как внешнее

(горизонтальное) движение из центра блокадного Ленинграда на окраину, а как внутренний (глубинный) поиск-путь, ведущий к обретению истинного знания и постижения себя.

В связи с этим особое значение в мотиве пути приобретает подтекст — «подспудная сюжетная линия, дающая о себе знать лишь косвенным образом, притом чаще всего в наиболее ответственные, психологически знаменательные и поворотные, "ударные" моменты сюжетного развития» [Сильман: 89–90]. Среди читателей-современников находились те, кому удалось уловить в путешествии за Невскую заставу библейский подтекст. В дневниковой записи от 22 апреля 1960 г. Берггольц писала:

«…Флора Сырникова (Сыркина⁴. — Н. П .), искусствовед, заявила сегодня, что "Поход" напоминает ей Библию или Евангелие. Что, читая — "понравилось" это не то слово — происходит обращение в веру. Ну, уж куда больше — ведь заветнейшая же мечта, — и неужели же это хоть немного пробивается, становится понятным людям»⁵.

Эта запись обязывает нас перечитать главу и вычленить из нее те ассоциативные связи, которые привели Сыркину к такому умозаключению.

Итак, первый поход за Невскую заставу в октябре 1941 г. имел целью попрощаться с умирающей в отчем доме бабушкой, простой женщиной, благословившей холодеющей рукой свою внучку-«безбожницу». Картина прощания описана в главке «Цветы бессмертные», в названии которой маркирован мор тальный моти в⁶. Наблюдая, как достойно, «не замечая смерти»

проживает бабушка свои последние минуты, героиня испытала новое для себя жизнеощущение, выразившееся в рефлексии:

«…значит, смерти просто нет…» ( Берггольц, 1990 : 296).

Следующая встреча произошла на улице с няней Авдотьей и описана как случайная в главке «День вершин. "Гужова не взять"». Авдотья, воспитавшая юную Берггольц, и сейчас сыграла роль старшего наставника, убежденно заявляя, что немцам «нашего Гужова (родная деревня няни. — Н. П .) ни в кои веки не взять» ( Берггольц, 1990 : 298). Еще одна случайная встреча за Невской заставой с отцом (он окликнул дочь на улице) окончательно утвердила Берггольц в мысли:

«…мы не можем погибнуть» ( Берггольц, 1990 : 302).

Знаковые встречи на пути привели к тому, что, стоя на родной заставской земле, Берггольц взглянула на «круглые, библейски прекрасные, первозданные облака», увидела, как вся жизнь распростерлась перед ней, и к ней вновь пришло чувство-откровение. «Сказали когда-то, — писала Берггольц, — времени больше не будет. <…> …все оно сжалось в один лучевой пучок во мне, все время, все бытие. И весело рухнули перегородки между жизнью и смертью» ( Берггольц, 1990 : 302).

Скрытая библейская цитата — отсылка к словам Ангела, возвещающего, что «времени уже не будет» в Откровении Иоанна Богослова (Откр. 10:6), — ключ к авторской интенции: пришел, по Берггольц, момент истины, проверки, расплаты, ответа на главный вопрос, зачем ты жил? Это ощущение она выразила и в дневнике. Описывая состоявшийся в начале блокады разговор с Ю. П. Германом, уговаривавшим ее уехать из осажденного города, Берггольц, осознавая, что «придется только погибнуть» ( Берггольц, 2020 : 35), решительно отказалась покинуть Ленинград и пыталась объяснить собеседнику:

« Но ведь я же для чего-то жила, Юра <…> Сейчас все подводится, проверяется …» ( Берггольц, 2020 : 35–36).

Мысль о том, что нужно выполнить свой долг, автор вложила в уста своего отца: «Горе тому, кто покинет осажденный город» ( Берггольц, 1990 : 302).

Мотив пути в рассказе о возвращении назад, в город, вновь сопрягается с мортальным мотивом и библейской аллюзией о времени-вечности. «Так шла я из-за Невской заставы <…>, — писала Берггольц в конце главки "Корноухий колокол", — опьяненная сознанием своего бессмертия и бессмертия всего, что меня окружает и окружало раньше, и даже того, что было еще до моей памяти» ( Берггольц, 1990 : 329).

Главки о втором посещении Невской заставы имеют не менее значимый библейский подтекст. Трудный с физической точки зрения поход по блокадному Ленинграду — путь-испытание — проходил от Радиокомитета до амбулатории фабрики. Целью этой «ледовой экспедиции» было желание увидеть отца и рассказать ему о смерти мужа, Н. С. Молчанова. На этом пути в главке «Перекур» автор акцентирует «оледенение» чувств и блокадное опрощение лирической героини. Столкнувшись на узкой тропинке с женщиной, тащившей умершего на санках, она села с нею перекурить на комодный ящик-гроб; сцена маркирует небрежение женщинами традиций, освященных веками [Прозорова, 2021a: 115–116]. Мотивы смерти и случайной встречи в пути вновь сопутствуют мотиву дороги. По тропинке, протоптанной между сугробов, шла к отцу женщина, потерявшая в жизни опору, не способная плакать, исполненная «этакого мертвого безразличия» ( Берггольц, 1990 : 332), не взглянувшая даже в сторону отчего дома и готовая умереть:

«Даже не умереть, а раствориться в этом снеге…» ( Берггольц, 1990 : 334).

По мере приближения к цели тропинка становилась все более узкой и привела к неприступной ледяной горе, на которую нужно было взобраться. Казалось, что путь сюда был напрасен, но подойдя к горе поближе, героиня увидела, что вверх идут высеченные во льду ступеньки — по ним и пришлось ползти вверх на четвереньках вместе с женщиной, которая поднимала еще и бидон с водой.

К верному наблюдению А. Синявского, заметившего, что путь Берггольц за Невскую заставу — «это путь восхождения, путь к вершине, хотя автор об этом прямо не говорит ни слова»

[Синявский: 411], добавим: автор говорит об этом в библейском подтексте. Рассмотрим его.

В религиозной модели мира путь «строится по линии все возрастающих трудностей и опасностей, <…> поэтому преодоление пути есть подвиг, подвижничество путника» [Топоров: 352]. Образы пути — узкая тропа к цели и восхождение по ледяным ступеням, уходящим в небо, — отсылают к русской средневековой традиции. В древнерусской литературе узкий путь — путь спасения, широкий путь — дорога в ад [Сазонова: 484–485]. Восхождение по духовной вертикали «в святоотеческой традиции связывается с образом Лествицы» [Поселенова: 144] из сочинения Иоанна Лествичника «Лествица»⁷, включающего 30 глав, «ступеней», символизирующих путь преображения сознания.

Не раз упоминаемое автором «мертвое безразличие» лирической героини трактуется в богословской литературе как «окамененное нечувствие» и безбожие [Зеньковский], греховное состояние8, одним из проявлений которого является полная неспособность человека помочь себе и другим. Чтобы избыть его, героиня идет в амбулаторию к отцу — сакральному в ее сознании месту, которое одно может вернуть ее к жизни, дать силу и духовное обновление. «Конец пути — цель движения, где находятся высшие сакральные ценности мира, — отмечал Топоров, — либо то препятствие (опасность, угроза), которое, будучи преодолено или устранено, открывает доступ к этим ценностям» [Топоров: 352].

На последнем рубеже пути в описание вводится важная деталь — указание на то, что «ступеньки во льду» вырубил отец лирической героини, как бы протягивающий ей руку помощи. Попав в амбулаторию, она рассказала ему о смерти мужа, постепенно начала «оттаивать» душой и телом и слушать отца, который задумчиво, будто медитируя, говорил, что «выше любви человеческой — разной… к родной земле, к человеку, к женщине или женщины к мужчине» (Берггольц, 1990: 343) — нет ничего на свете, и завершил свою речь прямой цитатой из Послания к Ефесянам св. ап. Павла (Еф. 5:32):

«"Ибо тайна сия велика есть": секрет земли…» ( Берггольц, 1990 : 343).

Данная цитация выполняет функцию своего рода «библейского тематического ключа»9, раскрывающего семантику описанной далее символической сцены — картины омовения ног путнице. Остановимся на этом.

Санитарка Матреша, организовав для пришедшей с мороза гостьи «кипяточек», дважды предлагала ей помыться или хотя бы помыть ноги, но, помня, с каким трудом женщины поднимают воду по отвесной ледяной лестнице в амбулаторию, путешественница решительно отказалась. Однако Матреша, натаяв снега и согрев воду, стянула ей валенки с ног и погрузила их в ведерко:

«О, какое это было блаженство, ясное, младенческое блаженство!

<…> санитарка Матреша, стоя на коленях, мыла и растирала мне ноги, и мне почему-то не было стыдно, что мне, взрослому человеку, моют ноги…» ( Берггольц, 1990 : 344).

Обряд омовения ног путешествующим встречается в русской паломнической литературе с Петровского времени [Паломнические путешествия на Святую землю: 360]¹⁰ и восходит к эпизоду умывания Иисусом Христом ног своим ученикам, описанному в Евангелии от Иоанна (Ин. 13:4–14). Смысл обряда заключается в демонстрации взаимной любви и смиренного служения друг другу, а также в необходимости очищения перед возможной инициацией или предстоящей жертвой (см. подробнее: [Федотова]). Так отцовское наставление о «любви человеческой» получило визуальную картину: деятельная любовь Матреши растопила «окамененное нечувствие» путешественницы. Семантикой имени санитарки (Матрена от лат. Mātrōna — госпожа, мать семьи, матушка) подчеркивается высокий статус женщины, стоявшей на коленях перед путницей.

Так перемещение лирической героини из города за Невскую заставу символизирует направленность движения — путь от мрака к свету, от смерти к жизни.

В подтексте рассказа о походе к отцу прочитываются элементы паломнического текста, которые выражены в повествовании от первого лица, описании пути как испытания, цели пути (обретение силы), в образах-символах трудного и узкого пути, горы/лестницы и ритуальной сцене омовение ног .

В главке «Путь возврата…», завершавшей издание «Дневных звезд» 1959 г., ситуация возвращения из путешествия-паломничества восходит к обряду инициации, когда после приращения полученного в сакральном месте знания персонаж становится другим . Теперь, идя в город по тому же пути, по которому лирическая героиня шла двумя днями ранее «почти мертвая», она ощутила в себе желание «жить и работать», а главное — «жажду отдавать». В этой главке Берггольц близко к тексту пересказала изложенную И. Буниным в книге «Освобождение Толстого» восточную мудрость, согласно которой человек проходит в жизни два пути: путь выступления и путь возврата. «На Пути Выступления, — писал Бунин, — человек <…> живет корыстью чисто личной <…> жаждой "брать" <…>. На Пути-же Возврата <…> растет жажда "отдавать" (взятое у природы, у людей, у мира): так сливается сознание, жизнь человека с Единой Жизнью, с Единым Я — начинается его духовное существование»¹¹. Путь к отцу, по словам Берггольц, был еще путем выступления, а обратная дорога в город — «началом моего вступления на "путь возврата"» ( Берггольц, 1990 : 355), т. е. путем к людям, или, если рассматривать это движение в парадигме А. Блока, — переходом «от личного к общему»¹².

Путь поколения

В главке-рефлексии «Главная книга», манифестируя автобиографизм повествования, Берггольц подчеркивает, что стержнем книги будет сам писатель: «жизнь его души, путь его совести, становление его сознания» (Берггольц, 1990: 237), неотделимые от жизни народа с его стремлением к социальному обновлению. Миссия писателя, по Берггольц, — проанализировать этот путь, поскольку этого ждет от него читатель-современник, сопоставляющий себя с лирической героиней, максимально приближенной к образу автора. «Он хочет увидеть нравственный путь свой без прикрас и без прибеднения, — утверждала Берггольц в главке "Дневные звезды", — без умолчаний и без болтовни, без преувеличений, но и без умалений» (Берггольц, 1990: 276). При этом путь современника неизменно отождествлен автором с историческим путем России, с осознанием национальных утрат и рассматривался в контексте поколенческой темы, пронизывающей все творчество Берггольц.

Таким образом, творческому сознанию Берггольц свойственен поступательный путь-развитие , осуществляемый на дорогах, ведущих к сакральным для автора местам (Углич, «та самая полянка», Невская застава). Мотив пути проявлен в сюжетнокомпозиционной организации повести в прямых номинациях структурных частей произведения. Во время движения вперед с символическими остановками на «днях вершин» разворачивается полноценный сюжет о духовном преображении лирической героини. Путь к собору как духовному истоку манифестируется как нравственно-очищающий акт. Личный (он же поколенческий) путь неотделим от исторического движения России, которое принимается автором полностью, «вплоть до утрат». Функциональные характеристики мотива пути как испытания и самопознания получают свое значение в комплексном рассмотрении с мотивами смерти и встречи. В главе «Поход за Невскую заставу» прочитываются элементы паломнического текста: описание пути как испытания, греховное состояние путницы («мертвое безразличие»), метафорический образ узкого пути, восхождение по вертикали («ступеньки во льду») и ритуальный обряд омовения ног . Ключом к пониманию авторской интенции являются прямые и скрытые библейские цитаты из Откровения Иоанна Богослова и Послания к Ефесянам св. ап. Павла.