Полевые материалы этнографа Грибовой Л. С. по исторической традиции в современном быту и духовной культуре коми-пермяков (1964)

Этнограф Любовь Степановна Грибова (15.08.1933– 12.10.1986) родилась в с. Большая Коча Кочевского района Пермской области в коми-пермяцкой семье, окончила школу в родном селе, затем Кудымкарский учительский институт, в 1956 г. поступила в Московский государственный университет, где специализировалась по кафедре этнографии (ее возглавлял видный советский этнограф д.и.н., проф. С. А. Токарев; Л. С. Грибова считала себя его ученицей), участвовала в экспедициях, дипломную работу подготовила по истории материальной культуры коми-пермяков («“Культ древних” у коми-пермяков и его исторические корни») [1–11].

В 1961 г. Л. С. Грибова окончила Московский государственный университет и была распределена на работу в Сыктывкар, в Коми филиал АН СССР. С 1 августа 1961 г. она работала младшим научным сотрудником отдела этнографии и археологии, первоначально под руководством ведущего коми этнографа Л. Н. Жеребцова собирала материалы об изменении культурно-бытового уклада населения Коми АССР в годы Советской власти, но по прошествии полутора лет сочла необходимым изменить тематику исследований, вернувшись к своим первоначальным, еще студенческим научным интересам. В январе 1963 г. Л. С. Грибова обратилась к руководителю коми филиала АН СССР П. П. Вавилову с просьбой перевести ее с коми-зырянской на коми-пермяцкую тематику (этногенез коми-пермяков, духовная культура или этнические связи коми-пермяков и коми-зырян), мотивировав это тем, что по коми-зырянской тематике уже работают Л. Н. Жеребцов, Я. Н. Безносиков и П. А. Куратов [1, 5, 12, 13]. Тогда же к П. П. Вавилову обратилась коми-пермяцкий лингвист к.филол.н. Р. М. Боталова (выпускница Коми пединститута, будущий доктор филологических наук, с 1963 г. долгое время работавшая в Институте языкознания АН СССР под руководством ведущего коми лингвиста В. И. Лыткина [14]), также просившая дать Л. С. Грибовой возможность заниматься этнографией коми-пермяков [1, 5].

Прошения были удовлетворены, и в том же году Л. С. Грибова поехала в экспедицию в Коми-Пермяцкий национальный округ, где в течение двух месяцев собирала материалы об исторической традиции в современном быту и духовной культуре коми-пермяков, а в октябре 1963 г. поступила в заочную аспирантуру Коми филиала АН СССР по специальности «Этнография народов СССР». В июне 1964 г. ее научным руководителем был утвержден д.и.н., проф. С. А. Токарев, который привлек молодого исследователя к участию в VII Международном конгрессе антропологических и этнографических наук (3–10 августа 1964 г.), ставшему значимым событием в развитии отечественной этнографической науки [15]. В материалах конгресса появилась первая небольшая публикация Л. С. Грибовой, подготовленная, очевидно, на основе ее дипломного сочинения [16].

В 1964–1968 гг. Л. С. Грибова провела еще три экспедиции к коми-пермякам, во время которых собрала обширный и разнообразный полевой материал, освещавший состояние народного прикладного искусства и бытовые традиции коми-пермяков, представляющий несомненный научный интерес [5, 10, 12, 13]. В 1965–1968 гг. исследователь опубликовала четыре научные работы [17–20], одна из которых («Чудь по коми-пермяцким преданиям и верованиям») была подготовлена еще в 1962 г., а также изданную в Кудымкаре научно-популярную публикацию о художнике П. И. Субботине-Пермяке. На базе экспедиционных материалов Л. С. Грибова подготовила и в 1969 г. защитила кандидатскую диссертацию «Историческая традиция в народном искусстве коми-пермяков» [21]. Собранные ею сведения вошли в монографии «Пермский звериный стиль: Проблемы семантики» [22] и «Декоративно-прикладное искусство народов коми» [23], изданный уже после ее смерти альбом «Народное искусство коми» [24], но значительная часть материалов осталась неопубликованной – в частности, ряд экспедиционных отчетов, хранящихся в Научном архиве ФИЦ Коми НЦ УрО РАН [16].

Среди них – отчет об экспедиции 1964 г. в Сысольский район Коми АССР и Коми-Пермяцкий национальный округ. В том году в отделе этнографии и археологии Коми филиала АН СССР был создан этнографический отряд, который возглавил Л. Н. Жеребцов. В составе отряда были также Л. С. Грибова, П. А. Куратов, Е. А. Бирюкова, И. М. Паршуков и А. В. Мошев [25–27]. Целью работы Л. С. Грибовой был сбор материалов по исторической традиции в общественном и семейном быту, а также в духовной культуре коми-пермяков [25, л. 3; 26]. Планировались полевые исследования северных районов Коми-Пермяцкого национального округа, а также выезд в Красновишерский район Пермской области для изучения группы язьвинских пермяков. Л. С. Грибова пробыла в экспедиции четыре месяца. На севере Коми-Пермяцкого национального округа были изучены Гайнский и Косинский районы; кроме того, состоялись кратковременные выезды в некоторые сёла Кудымкарского и Кочевского районов (центральная часть округа). Поездка к язьвинским пермякам не состоялась из-за нехватки времени. Собранный материал включал личные наблюдения Л. С. Грибовой, сообщения информаторов из числа местных жителей, а также иллюстративный материал (фотографии и зарисовки художников А. В. Мошева и И. М. Паршукова) [25].

Общие результаты полевой работы этнографического отряда вошли в «Научный отчет об итогах этнографической экспедиции 1964 г. в Сысольский район Коми АССР и в Коми-Пермяцкий национальный округ». Материал, собранный Л. С. Грибовой, вошел в III раздел отчета и приложения [25, л. 46–87]. Ниже помещен фрагмент этого раздела, посвященный свадебному и похоронно-поминальному обрядам, детским играм, традиционной медицине, музыкальным инструментам. Публикаторами внесена минимальная редакторская правка.

* * *

Свадебная обрядность

<…> В наше время изредка еще встречается свадьба по старому обычаю, однако сохраняются элементы обряда, но содержание его приняло совершенно иной, новый характер. Так, формальный договор между родителями жениха и невесты сохраняется, однако фактически это – договор двух молодых людей, с которым поневоле должны считаться родители. Девичник также сохранился, однако в этот день невеста и не думает оплакивать свою судьбу, она просто в этот день готовится с помощью подруг к радостному дню свадьбы. Во время самой свадьбы, которая, как и в прошлом, еще сохранила «стол» и «пир», происходит гулянье и всеобщее веселье с песнями (старинными и современными), музыкой и т. д. Ушли в прошлое религиозные моменты в свадьбе. Регистрация производится в загсе или в сельском совете, забыты суеверные приметы, предостережения от колдовства во время свадьбы и т. д. Одним словом, в свадьбе наблюдается синкретизм старых и современных элементов, причем из старины сохраняется внешняя обрядовая сторона.

В последние годы нередко стали проводиться комсомольско-молодежные свадьбы. Примером такой свадьбы может служить одна свадьба, которую удалось увидеть в с. Коса. Женились тракторист д. Чадзова Николай Федорович Мартынов и учительница Раиса Васильевна Бу-сова. Ему – 23 года, ей – 22. Года два до этого, пока Ни- колай был в армии, молодые вели дружескую переписку. Постепенно дружба переросла в любовь. Во время кратковременной побывки солдата молодые были обручены, сохранили верность и чистоту своих отношений до свадьбы. Их свадьба, которую справляли после уборки, в сентябре, вылилась не только в праздник их деревни, но даже в районный праздник.

Свадьбу справляли в с. Коса, хотя молодые оба проживали в д. Чадзова (за 30 километров). На гулянье, кроме родственников, были приглашены комсомольско-молодежные активисты из ряда других пунктов (Раиса и Николай – большие общественники районного масштаба, поэтому их знают и уважают во многих пунктах). Кто не смог приехать, поздравили молодых в приветственных телеграммах. Для праздничной церемонии был отведен большой зал Косинского дома культуры. Сцену и зал убрали ветками березы, рябины, ковровыми дорожками, цветами. Председатель женсовета Н. И. Филимонова открывает торжественный акт бракосочетания словами:

Мы строим коммунизм.

Что в мире краше, чем этот труд?

Где доблести предел?

Предела нет!

А кто сказал, что наша любовь

Должна быть мельче наших дел?

Затем заведующая бюро ЗАГС З. С. Шлякова познакомила молодых с советскими законами о браке. Именем РСФСР скрепляется гражданский брак. После этого к жениху и невесте подносят на красной бархатной подушечке кольца, и они обмениваются ими. Предлагается тост за здоровье молодой четы. Затем преподносятся подарки молодоженам, все гости поздравляют молодых, слышится традиционное горько. В заключение молодежь поет песню: Будет людям счастье. Свадебная процессия направляется к красочно украшенной машине. Молодые и сопровождающие уезжают в д. Чадзова, чтоб продолжить празднество по случаю большого события в жизни молодых людей. Праздник длится несколько дней.

Так выглядит современная молодежная свадьба. Это – один из многих новых современных обрядов, которые входят в жизнь коми-пермяков [25, л. 54–56].

Традиционные детские игры

Как и в прошлой экспедиции, мы в этом сезоне уделили внимание традиционным формам воспитания детей. В частности, удалось записать ряд игр. Приводим одну из них, наиболее распространенную в Гайнском районе.

Штандр. Группа детей выделяет двух вожаков – «матки». Все встают попарно в два ряда. Одиночки не играют. Всем парам дают кличку: мак – дерево, цвет – револьвер и т. д. Первый из первого ряда говорит маткам: «Матки, матки, чей вопрос, кому в рыло, кому в нос». Первая матка отвечает: «Мой вопрос», – и выкрикивает одно из названий: «Мак!» – играющий под таким названием идет к нему (условные тайные знаки или сигналы не допускаются). Сколько пар, столько и вопросов. Если остался один, и у него нет пары, одна из маток говорит: «Пусто на густо». Тот берет какой-нибудь маленький предмет, зажимает в которой-нибудь руке и спрашивает у матки: «Где густо? Где пусто?» – Матка показывает. Если отгадал – человек идет в его команду, если не отгадал – в другую. Так образовались две группы. Теперь начинается совместная игра. Первая матка бросает мяч вверх и выкрикивает кличку, например, «Мак!» – сам и все окружающие разбегаются в разные стороны. А тот, чье имя было выкрикнуто, должен поймать мяч и крикнуть: «Штандр!» – Все останавливаются на тех местах и в таком положении, в каком застал их окрик. Тогда этот галевой («шарин») кидает мячом в кого-нибудь.

Если галевой не смог поймать мяч, брошенный вверх маткой, он берёт его уже с земли, но на это уходит время, и играющие могут убежать далеко. Он может поднять мяч и кричать «штандр» или выкрикнуть какую-либо другую кличку, например, «Дерево», тогда уже «дерево» должен поймать мяч и кричать «штандр». Тот, в кого попал мяч, выбывает из игры. Если галевой не попал в цель, у него появляется «рука» («ки»). Он снова берет мяч и кричит «штандр». Если у него наберется три «руки», он выбывает из игры. В которой команде больше «рук», та проигрывает. Кто играет лучше всех, тот остается до конца и становится «старшим» («палачом», «прокурором»). С расстояния в 10 шагов он кидает мяч каждому игроку в спину по три раза. При этом «подсудимому» нельзя сходить с места, изворачиваться и т. д. На этом игра кончается [там же, л. 56–57].

Традиционные музыкальные инструменты

Другим видом духовых инструментов являются различного рода самодельные свирели и свистульки (детские и охотничьи – для приманки птиц), которые делаются из весенних прутьев черемухи, ивы или из гусиных перьев. Конструкция всех их сводится, в основном, к следующему: полая трубка с закрытым концом имеет отверстие сбоку и небольшую щель в верхнем конце, в которую дуют. В зависимости от величины щели изменялся звук. Данные инструменты широко распространены и бытуют почти повсеместно и в настоящее время.

Барабан. Так называют дощечку с двумя палками, которые имеют пастухи. Они ударяют ритмично то одной, то другой палкой вместе или врозь, получая четкую дробь. Под эти звуки привыкший к ним скот собирается к пастуху. Другим, очевидно, более старинным видом барабана, или, скорее, деревянной трещотки был выдолбленный кусок бревна с палкой внутри. Такой барабан еще недавно был в д. Селище, но найти его уже не удалось. Пастухи же применяли и трубы (пöлян) . Рассказывают, что в прошлом в д. Селище пастух никогда не ходил на пастбище – вечером поднимался на гору и начинал трубить. Весь скот собирался в деревню [там же, л. 72–73].

Представления о «мыжа» и народная медицина

Ранение лечат экстрактом из вина и порошка белемнита (чертов палец – куль чунь ). Порошок белемнита так же применяется как присыпка. При простуде ставят банки (даже консервные пол-литровые). В д. Сизова Кочевского района был случай, когда эти банки удалось снять, разбив их топором. Боли внутри живота обычно утоляют с помощью массажирования с мылом.

Особенно развита народная медицина в Косинском районе. Почти в каждой деревне есть женщина, которая собирает травы, высушивает их, затем применяет для лечебных настоек. Интересно, что травы собирают чаще в период раннего цветения (не раньше и не позже), подвергают свободной сушке на воздухе, в тени. К сожалению, местные жители не знают научных названий трав, а собрать их тоже не удалось.

Лечили также и скот: травами, массажем. Кроме этих, возможно, действительно целебных трав, якобы имеются травы, предохраняющие от различных социальных бедствий и т. д. Так, трава «царий волос» якобы спасает от суда и армии. Есть якобы даже травы, владельцам которых не только постоянно сопутствует удача, но они даже могут получить желаемое (напр., родить двойников и т. д.). В народе даже существует поговорка: «Только три травы бесполезны».

Лечебными считаются также некоторые виды камней. Вот что сообщает нам о них краевед-любитель д. Гайнцо-ва Кочевского района С. И. Исаев.

Чариз (от слова чаротом ). Остаток якобы брошенного с неба молнией при громе. Камень ярко-прозрачного цвета, 2–3 см окружности. Несколько продолговат (овал). Якобы имеет сверхъестественные лечебные свойства. Им чертят опухшие места, так называемые шой-лы , в виде больших бородавок, зоб и др., лишаи (экзеляр и др.). Чертят только с наговорами, спрыскивая водой с углями.

Куль-чунь. Зеленого цвета, нетвердый, легко соскабливается ножом, получается белый порошок. Лечат задержку мочи, а подчас для гона мочи. Поят при болях в животе, тоже – с наговорами.

Камень от сорока болезней – камень дыроватый с тремя-четырьмя дырочками, якобы проеденный червями. Сверху шероховатый желто-коричневый. Лечат: пропускают через отверстия воду с наговорами и поят от задержания мочи у людей и скота, от задержки молока у коров, поят и моют вымя.

Более опытные знахари готовят настой из трав. Камни выманить у них трудно, да и узнать тоже [там же, л. 73–77].

Похоронно-поминальные обряды

У северных коми-пермяков еще прочно держатся старинные похоронно-поминальные обряды. Несмотря на то, что основная масса населения, за исключением религиозных старух, несомненно, не верит в загробную жизнь и понимает бессмыслие многих отживших обычаев и ритуала, связанных с похоронами и поминками умерших, все-таки они продолжают бытовать, почти не изменяясь. Это – «святая» традиция. Соблюдение ее обусловлено негласными правилами общежития, определенными нормами поведения, и разрушитель ее обычно рискует быть осужденным родными и знакомыми, ослыть грубияном и невежественным человеком. Память о покойном, независимо от того, хороший это был человек или плохой, должна быть всегда только светлая, и обычно даже о врагах после их смерти редко кто решится вспомнить какие-либо отрицательные стороны их жизни. И это – также не из боязни перед умершим или его духом и не потому, что это грех (это уже забыто), сколько по традиции, потому, что так принято, потому, что так делалось сотни лет.

Чтобы дать ясное представление о похоронах, можно подробно описать действительный процесс похорон, который члены нашей экспедиции наблюдали воочию.

Это было в д. Конопля Мысовского с/с Гайнского района. Мы еще накануне слышали, что умер старик лет 60. Утром, когда услышали плач и пение, пошли в дом покойного. Вся изба была наполнена народом, народ был на крыльце, в сенях и даже на улице; здесь были и старые, и молодые, даже дети. Одни пришли проститься с родным, другие – просто посмотреть. Покойник (старик лет за 60) лежал на передней лавке головой к иконам. Под ним было какое-то рваное тряпье, укрыт белым полотенцем во всю длину тела. Над покойником висело новое белое полотенце (покупное). Стол на этот раз стоял длинной стороной к боковой лавке, у стола стоял спиной к людям и лицом к покойнику и иконам местный «поп» (вернее, местный старожил, исполняющий за неимением попа его роль в «нужные» для деревни моменты). Он что-то невнятно, через нос, бормотал, смотря в книгу, а группа женщин, стоявшая поодаль у забора, повторяли вслед за ним «Господи, помилуй», а затем пели «Святой боже, святой, крепкий, святой бессмертный, помилуй нас». Так повторялось несколько раз.

Затем «поп» отошел, на стол постелили скатерть, поставили буханку хлеба, соль и брагу в туесе. Группа женщин снова запела и бесконечно повторяла «Святой боже…», ничего не прибавляя к вышеописанным словам. В это время одна женщина, кажется, самая старая, зажгла «ладан» в специальном ковшике и стала окуривать больного. Близкие покойного, две его дочери, громко рыдали, нисколько не стесняясь присутствующих, и, несомненно, к естественной скорби прибавилась и общепринятая в коми-пермяцком крае «обязанность» близких оплакивать покойного нарочито-громко с причитаниями.

Мужчинам было велено внести гроб. Гроб поставили на поленья посередине комнаты, изголовьем к передней лавке. Затем занесли веники и сухую листву от них расстелили в гроб. Сверху набросили старую чистую тряпку

(кажется, от юбки), наконец, постелили длинное белое полотнище. Оно оказалось много длиннее гроба, одна женщина хотела оборвать торчавший почти на метр конец полотнища, но ей не разрешили, скомкали конец в изголовье. Затем уложили в гроб покойного, не открывая его. Кажется, он одет в темную поношенную, но чистую одежду. На ногах поношенные туфли, очевидно, те, которые он носил при жизни. На голове белый капот, сверху – старая кепка. По обычаю, всех верующих христиан здесь хоронят только в белой одежде, но умерший, оказывается, не был верующим и потому перед смертью наказал схоронить его в обычной одежде.

Зажгли три свечи, поставили их на край гроба слева, справа и над головой покойного. Затем началось прощание близких с умершим. Обе дочери долго плакали, причитая, над умершим, под аккомпанемент хора, который пел «Святой боже…». Затем стали прощаться все: каждый подходил к гробу с ног покойного обходил его по часовой стрелке, трижды преклонив колени и склоняя голову к сложенным на край гроба рукам. Причем в руках у каждого обязательно был платок, край фартука или кепка (очевидно, прикасаться к гробу голыми руками по обычаю не положено). Простились, только старшие из присутствующих и близкие родственники. Остальные до конца остались наблюдателями. Дети не прощались.

Затем вынесли гроб с покойником – ногами вперед – на улицу и поставили его на сани, хотя было лето, и стояла сухая погода. Ямщик, молодой еще человек, сел на лошадь, и процессия потянулась к кладбищу. Пошли не все, однако многие, в том числе молодежь и дети, вместе с родственниками умершего и приглашенными пошли следом за гробом. Прибыв на кладбище, процессия остановилась у вскопанной заранее ямы. Глубина ямы поразила нас – более двух метров. В стенках ямы приблизительно на высоте одного метра вырыто по три проема. Вначале в яму спустили пожилую женщину, очевидно, родственницу покойного. Ударом заступа о землю она сделала три креста на дне ямы и окурила яму ладаном (выгнала чертей). Затем ее подняли из ямы. Мужчины уложили три толстых перекладины. На эти перекладины над могильной ямой поставили гроб, головой покойника на северо-запад, посыпали покойного поверх покрывала горстями земли, затем закрыли гроб крышкой, не прибивая ее. Началось снова прощание. Обходя по часовой стрелке гроб, прощающиеся трижды склоняли головы к крышке гроба, шепча что-то, очевидно: «Прости». В это время родственница умершего, пожилая женщина начала раздавать «дары»: хлеб, муку, шерсть, куски ткани. Дары получили в основном те, кто принял участие в обмывании покойника, в отпевании его, кто сколотил гроб, выкопал яму и т. д. Вещи раздавались не через гроб, а около него.

Затем под гробом провели три длинных полотнища, и с двух сторон могильной ямы взялись за их концы и приподняли гроб. Другие вытащили из-под гроба брусья. Гроб осторожно начали опускать в яму. В это время хор снова запел, подошли два охотника с ружьями и дважды выстрелили в небо. Гроб опустили на дно ямы, вытащили полотнища, и они опять пошли в дар. На гроб бросили несколько комьев земли. Затем в яму спустился мужчина, ему подавали брусья, он вложил их в вырытые в стенки ямы проемы, затем на них положил в ряд доски. Затем он поднялся из ямы. Могилу начали засыпать. Сначала сбрасывали землю лопатами и руками девочки-подростки. Затем за лопаты взялись взрослые, и яма быстро заполнилась землей. На этом церемония похорон завершилась. Люди начали расходиться по домам. Многие пошли к могилам своих умерших родственников, чтобы помолиться. Приглашенные ушли на поминальный ужин. Мы не были приглашены, поэтому сочли неудобным навязать свое присутствие людям, которые так были заняты своим горем.

Таков обряд погребения у северных коми-пермяков. По существу, он мало чем отличается от похорон в других коми-пермяцких районах. Однако небольшие изменения наблюдаются повсеместно. Так, например, обычно прощаются все присутствующие, а не часть их, причем многие просто обходят гроб, не касаясь его и не преклоняя колен. Далеко не всегда производится отпевание, а тем более – в сопровождении чтения молитв. Таких «попов», какой есть в д. Мысы, в округе – единицы, также нет молитвенных книг, да и очень немногие из стариков помнят молитвы до сих пор. Но формальное моление, плач с причетами еще повсеместно распространены. Хотя ритуал остается прежний (обязательно пока трехдневное или хотя бы двухдневное оставление умершего дома, обязательны обеды, угощения в память умершего, раздача некоторых вещей умершего посторонним), однако он все более теряет, а зачастую уже утерял свою религиозную сущность, превращаясь в обычную гражданскую панихиду, во время которой близкие и родные отдают последние почести умершему, выражают свою скорбь и соболезнование по поводу кончины, вспоминают его заслуги перед обществом и т. д.

Вместо христианского креста или еще более древних языческих надгробных знаков нередко ставят памятник со звездой, независимо от того, коммунист умерший или нет. Лет 20 назад памятник со звездой ставился только на могиле коммуниста. Памятник сооружается обычно из деревянных досок и окрашивается в красный цвет. К нему нередко прибивают небольшую рамку со стеклом с карточкой умершего. Новым в похоронном обряде является и то, что зачастую гроб обивают красным материалом, делаются венки из веток и цветов. Покойника в последний путь провожают с музыкой (духовой оркестр или обыкновенная гармонь), везут на кузове грузовой машины.

Поминальный обряд также в значительной мере сохранил традиционную форму. Покойника поминают, устраивая жертвенную тризну и небольшие дары в церковь или просто знакомым («жертва умершему») в день похорон (обычно – это на третий день после смерти), затем на девятый день, на двадцатый и на сороковой (шесть недель), а также ежегодно в день смерти и в общепоминальный Четверг – Семик.

В разных слоях населения поминки справляются по-разному. Крестьяне-колхозники, в особенности пожилые, справляют поминки «по старинке», т. е. с молитвами, свечами, с обильным угощением и дарами «бедным». Мужчины, как и женщины, принимают участие в поминках, однако скорее с целью выпивки, чем с действительным желанием «помянуть» умерших. Нередко поминки умерших, особенно в общепоминальные дни (Семик и Радуница), когда население ходит на кладбища, превращаются в большой праздник. На кладбище идут с гармошками, с вином, пивом, брагой и с обильной закуской. После редкого причитания (деръялöм) на одной-двух могилах (какой-нибудь одинокой вдовы или матери), редкого моленья (юрбитöм) и окуривания (кадиччöм), начинается всеобщая тризна с обильной выпивкой. Дело нередко кончается песнями, плясками и даже дракой. Празднество продолжается и дома, весь день и вечер. Однако интеллигенция, в особенности коммунисты, поминки отрицают и не справляют, хотя надо признать, что скорее это так рекламируется, чем делается на самом деле. Это и естественно: в современных поминках отражается не столько вера в загробную жизнь и преклонение перед силой духов умерших (это почти никто уже не сознает), сколько моральная потребность каждого принести благодарность, дань, вспомнить своих близких, родных, сыгравших, возможно, огромную роль в твоей жизни, в жизни данного коллектива и т. д. Плохо не то, что поминки продолжают существовать, а то, что они превращаются иногда в обыкновенную пьянку и разгул, что, казалось бы, никак не соответствует сущности ритуального торжества [25, л. 77–83].

Культ «древних»

У коми-пермяков, небольшой группы их в Кочевском и Косинском районах, сохраняются пережитки более древнего языческого культа – поминки «древнего», чудского народа. <…> Кратко хочется дать описание самих поминок, непосредственно увиденных нами в местечке Важ Чадзöв летом 1964 г. во время экспедиции. 19 июня, в субботу перед христианским праздником Троицей, я решила попасть на поминки «древних», о существовании которых знала с детства, но давно не наблюдала. Я ожидала, что в урочище Важ Чадзöв соберется человек 10–15 больных старух, которые придут просить древних снять с них кару. До поляны меня проводила библиотекарь Чад-зöвской сельской библиотеки, дальше она со мной не пошла: «Неудобно, люди скажут, что сами активисты ходят на поминки».

Я приблизилась к месту поминок. Каково же было мое удивление, когда я увидела массу людей в ярких праздничных одеждах, группами сидящих почти по всей опушке леса около священного столба, в основном, к западу от него. Здесь было не меньше 200 человек. Были женщины, старые и молодые, даже молоденькие девушки, дети, старики и несколько молодых мужчин. Трапеза была в полном разгаре. Почти все сидели группами и в одиночку, разложив перед собой домашнюю стряпню, открыв туесы с пивом, брагой и т. д.

Увидев меня – незнакомого человека с фотоаппаратом (я уже фотографировала их издали, боясь, что они уйдут) – люди начали быстро собираться, многие тут же встали и двинулись к лесу. Масса заволновалась, однако многие остались на месте, а некоторые, вновь прибывающие, вели себя непринужденно, начинали молиться, вста- вая даже на колени и кланяясь до земли перед столбом. После моления они садились, стелили на землю, принесенную с собой скатерть или полотенце, раскладывали шаньги, пироги, яйца и т. д., приступали к еде. Ели сами и угощали других, предлагали угоститься каждому, кто находился поблизости.

Я подошла совсем близко, сначала ко мне отнеслись недоверчиво, некоторые посматривали зло или недружелюбно. Начали уговаривать «не снимать их для газеты». Я сказала им, что попала к ним случайно, увидев толпу, решила, что народ справляет какой-то праздник. А фотоаппарат у меня личный, и, если кто желает, я могу сфотографировать. Желающих оказалось очень много, и мне пришлось долго ходить и щелкать по группам. Все предлагали мне угоститься. Многие силой заставляли поесть или выпить именно их пиво. Я знала, что отказ от угощения оскорбляет людей, поэтому и поела, и попила.

Многие из поминающих уже ушли. Все уходили в сторону леса, но я знала, что они уходят не домой, а к реке, и поэтому пошла вместе с ними. Люди уже помылись в реке, только немногие женщины и дети еще стояли по колено в воде, но и те, увидев меня, быстро поднимались на берег. Здесь на зеленой лужайке началось веселое гулянье. Женщины, взявшись за руки организовали хоровод. Начались песни, пляски. Нашлась и гармоника. Одни просто гуляли по берегу, другие сидели, разговаривали, смеялись. Снова угощали друг друга. Так как у некоторых с собой были вино и водка, многие опьянели, народ стал веселый и несколько развязный.

Ко мне подходили сами, просили «заснять» их, рассказывали, для чего они ходят сюда. Важ Чадзöв, по их мнению, – самое страшное место, оно «карает» людей, приносит им болезни костей, глаз, головы и т. д. Рассказали ряд случаев, когда никакие врачи якобы не смогли вылечить их, а вот молитва и поминки «древних» излечили от недуга. Постепенно народ начал расходиться, и к трем часам дня я была уже в селе – пришла вместе с поминающими, многие из которых убедительно просили меня зайти к ним: ведь сегодня у них праздник, и есть чем угостить.

Так прошли поминки «древних» летом прошлого года. Таким образом, они сегодня еще существуют. Две фотопленки, заснятые во время поминок, зафиксировали пережиток, уходящий в далекую древность, в период, когда люди боялись мести своих умерших сородичей, веря в загробную жизнь и зависимость живых от мертвых.

Правда, этот пережиток сохранил от культа предков только единственную религиозную черту: веру в сверхъестественную порчу и исцеление, сами же поминки, весь обряд превратился в обычную праздничную прогулку и массовое гуляние. Именно последнее, пожалуй, невозможно ликвидировать. Особенно молодежь и дети идут сюда не «отмаливать» грехи, вину перед древними «родителями», а просто ради любопытства, ради вкусной пищи и ради веселого гулянья. Среди «поминающих» я заметила несколько интеллигентных молодых пар (очевидно, студентов), которые уединились в различных укромных местах у реки. Наверняка, эти пары пришли сюда не молиться и не «лечиться».

Мне думается, навряд ли надо ликвидировать это гулянье вообще. Пусть оно останется традиционным местным праздником, только надо в него влить новое содержание. Пусть во время этого праздника вспомнят не только своих «чудских» предков – основателей деревень этого края, но и погибших за родину героев, героев, построивших колхозы, организаторов советской власти, школ, клубов – людей, которые отдали свою жизнь народу. Можно было бы организовать здесь же, на поляне, небольшой концерт. И все это можно организовать в субботу же после работы, а не с утра, тем более что следующее за ней воскресенье – тоже праздник, бывшая Троица, превращенная здесь, в Косинском районе, в День Березки, в веселый праздник весны и цветов, в праздник с массовым гуляньем, концертами, песнями и плясками с коллективным угощением. Даже их можно было бы слить в один праздник весны, если перенести место празднества из села в это традиционное для народа Важ Чадзöв. Только в том случае, если новое в празднестве будет интересным, содержательным, старый обряд поминовения «древних родителей» отомрет окончательно [там же, л. 83–87].