Политическая мысль Англии XVI – начала XVII века и средневековое наследие
Журнал: Вестник Новосибирского государственного университета. Серия: История, филология @historyphilology
Рубрика: Всеобщая история
Статья в выпуске: 8 т.25, 2026 года.
Бесплатный доступ
Статья посвящена изучению основных особенностей формирования и развития политической мысли Англии XVI – начала XVII в. в связи с актуализацией наследия предшественников – авторов XII–XIV вв., писавших о различных проблемах власти и общества, – таких как Иоанн Солсберийский, Фома Аквинский, Марсилий Падуанский и др. Высказывается предположение, что наряду с ренессансными мыслителями (и прежде всего Н. Макиавелли) английские политические теоретики – С. Гардинер, Дж. Понет, Дж. Нокс, К. Гудман, Р. Парсонс – опирались на труды представителей схоластических и университетских кругов, вплетая их наблюдения в идейную ткань Англии реформационного и постреформационного периода. Не отошли мыслители scientia politica XVI – начала XVII в. и от тех приемов анализа / описания политических реалий, которые были характерны для предшествующей традиции: по-прежнему сохраняются ключевые оппозиции «тиран / государь», «добрый / злой властитель», отстаиваются принципы послушания / непослушания как оптимальных форм реагирования общества на власть государя, наконец, развиваются идеи социального единства и взаимосвязанности всех «страт», облекаемых в понятие «политическое тело».
Короткий адрес: https://sciup.org/147255353
IDS: 147255353 | УДК: 9.94 | DOI: 10.25205/1818-7919-2026-25-8-9-19
English Political Thought of the 16th – Early 17th Century and the Legacy of the Middle Ages
The article explores the evolution of political thought in England during the 16th and early 17th century, emphasizing the influence of scholars from the 12th and 14th centuries, such as John of Salisbury, Thomas Aquinas, Marsilius of Padua, and others. It argues that, alongside Renaissance thinkers such as Niccolò Machiavelli, English political theorists like S. Gardiner, J. Ponet, J. Knox, C. Goodman, and R. Parsons drew on scholastic and university sources to shape ideas during the Reformation and post-Reformation periods. Still believing that the king’s power was sacred, these thinkers began to distinguish between the “office” and the “person” of the monarch, following traditions from John of Salisbury and Marsilius of Padua that viewed potestas as temporary and subject to revocation by the “mystical majority”. Over time, the monarch came to be seen more as a “servant” of the people, losing charisma and becoming part of the state machinery. This transformation legitimized resistance to tyranny, influenced by inter-religious and inter-class conflicts, culminating in the English Revolution, which established a new paradigm for social development. Attitudes toward property shifted away from medieval tradition, giving rise to a new “economic ethics”. There was also a re-evaluation of secular power’s role in the life of the corpus rei publicae, its prerogatives, and the status of the Church within the national political system, leading to a “new ideology” focused on the “state” as its most important element. These thinkers maintained traditional methods of analyzing political realities, emphasizing oppositions such as tyrant/sovereign, good/evil ruler, and obedience/disobedience, while also developing ideas of social unity and the interconnectedness of society. They also developed ideas of social unity and the interconnectedness of society, encapsulated in the concept of the “body politic”.
Текст научной статьи Политическая мысль Англии XVI – начала XVII века и средневековое наследие
,
,
Социальные и философско-богословские теории, зародившиеся в странах Западной Европы под влиянием Реформации, в значительной степени опирались на темы (в том числе известную дихотомию rex iustus – rex iniustus , verus princeps – tyrannus , пусть и уходящую корнями в античную эпоху, но именно в период Средневековья получившую развитие) и подходы, сформулированные предшествующей интеллектуальной традицией, многочисленные примеры из классической истории, события «недавнего прошлого», но в то же время представляли собой качественно новый уровень осмысления таких категорий политического знания, как «право», «власть», «суверенитет», «свобода», «послушание» и т. д. Вопрос о преемственности западноевропейской политической мысли XVI–XVII вв. и средневековой традиции scientia politica является закономерным, но не столь очевидным, как может показаться на первый взгляд. Проблема состоит в сложности выявления на материалах политикоправовых и полемических текстов указанного времени «логики континуитета» (выражение Ф. Окли), позволяющей проследить стойкие линии преемственности идей от XII–XIV до XVI–XVII вв. Всегда ли схоластическое наследие, впоследствии усвоенное университетской культурой, безоговорочно отвергалось как «нечистое и устаревшее», уместно ли говорить о том, что идеи и сами формы организации текста, появившиеся в Средние века, получили, так сказать, «второе дыхание» в более позднее время? На эти вопросы мы и попытаемся ответить, однако в рамках небольшой статьи ограничимся изучением указанной проблематики только в связи со становлением политической мысли Англии XVI–XVII вв.
Итак, анализ развития социальных и политических учений XVI–XVII вв. не сводился только к констатации фактов. Актуальные проблемы современности – религиозные, (гео-)политические, матримониальные и др., породившие, в частности, дискуссии о том, необходимо ли принимать власть как данность или выражать свое несогласие с существовавшим строем, обсуждались в среде интеллектуалов и публиковались на страницах как специальных, так и популярных – общедоступных – изданий (газет и журналов).
Книгопечатание, способствовавшее распространению литературных и научных произведений разного жанра (от изысканных и наполненных острой сатирой комедий и драм, возбуждавших чувства и эмоции, до полемических трактатов и памфлетов) и являвшееся важнейшим инструментом пропаганды, транслировало передовые (нередко еретические) идеи и в итоге привело к глубокому изменению умонастроений людей XVI–XVII вв.
Модификации традиционных политико-правовых установок, порожденные реформационным движением и расширением информационных возможностей общества, определили дальнейшее формирование «новоевропейской политической науки» ( early modern political science ) [Кузнецов, 1913; Сапрыкин, 1985; Серегина, 2006], творцы которой, не порывая с наследием мыслителей эпохи Средневековья – Иоанна Солсберийского, Фомы Аквинского,
Эгидия Римского, Марсилия Падуанского, опираясь на построения ренессансных авторов, стремились вывести универсальные законы функционирования «социального организма» и «политического тела» ( body politic ) и найти убедительные аргументы в пользу отстаиваемой ими позиции.
Складывание данной научной дисциплины имело несомненную национальную специфику и отражала определенную реакцию на труды «апостолов Реформации». Так, в Англии сочинения Мартина Лютера, неоднозначно оценивавшиеся в ученых кругах, и прежде всего в крупных университетских центрах, нашли отклик в народной традиции. Со времени Дж. Уиклифа, движения лоллардов (члены которого называли себя «бедными священниками» – pore prestos , simplices patres ) и Дж. Колета, выступившего в 1512 г. с проповедью не-стяжательства и исправления безнравственной жизни, обличались пороки Католической церкви и ее притязания на всемирное господство. Интеллектуалы Оксфорда и Кембриджа разделились во мнениях относительно значимости предложений Лютера, направленных на коренное изменение церковной организации и создание новой структуры, уподобленной раннехристианской общине, лишенной священных обрядов и традиционной иерархии, во главе которой стоял римский понтифик.
«Немецкая ересь», проникшая в Англию вместе с запрещенной в континентальной Европе религиозной литературой, нашла поддержку в лице известных богословов Кембриджского университета Т. Кранмера и Х. Латимера, имевших контакты со многими деятелями Реформации. С появлением первых английских переводов Священного Писания (1523 г. – Уильям Тиндел; 1535 г. – Маилс Ковердейл) протестантизм, обращавшийся к историческому опыту народа, наследию предков и национальной самобытности, привлек к себе широкие массы населения, искавших «простоты и безыскусности».
Однако ведущей причиной утверждения идей «обновления церкви» и развития Реформации в Англии явился конфликт, разгоревшийся между королем Генрихом VIII и папой римским Климентом VII. Причиной непреодолимого противоречия был вопрос о расторжении брака английского монарха и его супруги, представительницы испанского королевского дома, Екатерины Арагонской, не оставившей наследника и тем самым поставившей под удар намерение государя передать власть своему «кровному преемнику», и заключении нового матримониального союза. Не получив поддержки папы, король объявил свой первый брак недействительным и вскоре связал себя узами с Анной Болейн. Для легитимации новых отношений Генрих VIII, отказавшись платить ежегодную десятину – «пенни Св. Петра» и запретив прелатам апеллировать к папе римскому как верховному арбитру в сфере церковной юрисдикции, решил пойти на крайние меры и создать независимую от воли понтифика ecclesia Anglicana . Созванный по инициативе монарха «Парламент реформации» в течение 1529–1536 гг. последовательно принимал законы, направленные на ограничение влияния Католической церкви, а «Акт о супрематии» 1534 г. юридически оформил учреждение «Англиканской церкви, главой и «верховным владыкой» которой провозглашался Генрих VIII. Архиепископ Кентерберийский, таким образом, находился в полном подчинении воле короля. Наряду с выведением английских приходов из-под канонической «опеки и попечения Св. Престола», было решено значительно сократить их земельные владения, а заодно закрыть часть монастырей, присвоив себе их угодья. В конце 30-х – начале 40-х гг. XVI в. в процессе секуляризации, как показывает классическое исследование А. Н. Савина, уничтожению подверглось несколько сотен крупных земельных хозяйств, принадлежавших монастырям, а сами обители перестали существовать.
Генрих VIII, никогда не испытывавший нехватки в соратниках – влиятельных и властолюбивых клириках, представлявших и во многом вдохновлявших «королевскую Реформацию» (к их числу относится, например, Т. Кранмер, ставший благодаря ходатайству Анны Болейн архиепископом Кентерберийским), столкнулся с оппозицией в лице крупных церковных (Р. Поул) и политических деятелей, открыто выступавших против навязываемых сверху преобразований. В числе тех, кто не разделял полностью и безоговорочно политику монарха, направленную на ослабление и фактическое искоренение католицизма в Англии, был епископ Уинчестерский Стефан Гардинер (1483–1555) [Muller, 1970; Redworth, 1990; MacCul-loch, 1994]. Несмотря на то, что в 1535 г. он опубликовал «[Речь] об истинном послушании» (“[Oratio] de vera obedientia”) [Gardiner, 1966], в которой развивал тезис о божественном происхождении власти короля и «законности» его главенства в национальной церкви, Гардинер при этом оставался верным католиком, отстаивал правильность догматической системы ecclesia Romanae и не отвергал таинства. Вопрос о принятии / непринятии воли монарха, благочестивой или греховной, ведущей общество к процветанию или, наоборот, к потрясениям, занимал умы многих политических мыслителей той эпохи. Наряду со Стефаном Гардинером, составившим специальное сочинение, тему «послушания» и проблематику легитимизации социального протеста, направленного против тирана, также обсуждали в своих трактатах, в частности, Джон Понет («Краткий трактат о политической власти») и Кристофер Гудман («Как подданным надлежит повиноваться высшим властям: и чем на законном основании согласно Божественному слову они могут оказывать неповиновение и сопротивление» (“How Superior Powers Ought to Be Obeyed by Their Subjects: And Wherein They May Lawfully By God’s Word Be Disobeyed and Resisted”)).
Не разделяя положения «Десяти статей» – своеобразной программы Англиканский церкви, епископ, пользовавшийся большим уважением Генриха VIII и бывший в течение 1539– 1543 гг. его советником по вопросам религии, инициировал создание «Шести статей» («Шестистатейного статута») – документа, направленного на защиту католического вероучения. Играя весьма активную роль в церковной и ученой жизни Англии XVI в., Гардинер после непродолжительной опалы, связанной с приходом к власти Эдуарда VI и борьбой придворных группировок, в период правления Марии Тюдор продолжил исполнять дипломатические поручения. Став лордом-канцлером, Стефан уже в новом качестве стремился урегулировать межконфессиональные противоречия, разрывавшие английское общество. Однако наряду с налаживанием мирных отношений между католиками и протестантами внутри страны, перед Гардинером стояла другая, не менее важная и сложная задача – обеспечить будущее монархии и королевского дома Тюдоров. Опытный политик пытался всеми средствами убедить Марию в том, что заключение брачного союза с Филиппом II не принесет пользы Англии, но, напротив, еще больше накалит обстановку в стране. Непопулярный «испанский брак», в перспективе угрожавший утверждением новой династии и, как следствие, воцарением иностранца, побудил Стефана Гардинера написать пространное «Рассуждение о приходе англов и нормандцев в Британию…» (“A Discourse on the Coming of English and Normans to Britain…”). Трактат, дошедший до нас только в двух рукописях итальянского перевода, сделанного в XVI в. Джорджем Рейнсфордом (“Ragionamento dell’advenimento delli inglesi et nor-manni in Britannia”) [Gardiner, 1975], представляет собой диалог учителя – Стефана (т. е. самого Гардинера) и ученика – Альфонсо (под этим именем, возможно, скрывается ратовавшая за заключение династического союза с Испанией Мария Тюдор) на тему природы и функций власти, ее наследования и роли «национального характера» (судопроизводства, быта, обычаев и нравов) в формировании политических представлений. Даже сама форма трактата была призвана наглядно продемонстрировать определенную линию преемственности со средневековыми и ренессансными сочинениями, в которых наиболее острые вопросы философско-богословской, общественной-политической и этической мысли обсуждались двумя равноправными участниками «диалога».
Итак, стремясь стяжать знание как высшее богатство, рыцарь Альфонсо спрашивает мудрого наставника о том, что составляет сущность королевской власти и каким должен быть благочестивый монарх. Добродетельность, по Стефану, состоит прежде всего в верности христианской вере, «неподкупной справедливости» и «осмотрительности в делах общественного управления». Следуя давней дидактической традиции «зерцал государей», автор трактата использует разнообразные исторические примеры (exempla) и образы прошлого, служащие ему главным средством передачи «священного смысла» potestas regis. Рассказывая об истории властителей, как благочестивых, так и порочных, их деяниях, завоеваниях и поражениях, Стефан создает imago regis, доказывая, что, только обладая определенными качествами, правитель может считаться истинным владыкой (dominus verus схоластической традиции).
Наибольший интерес в «Рассуждении…» представляет «первый король бриттов» Ворти-герн. Легендарный герой древности на страницах трактата приобрел совершенно новые черты, став «собирательным образом» всех неумелых в государственных делах и жадных до личной славы властителей. Избранный по воле большинства, он, тем не менее, не обладал качествами настоящего правителя. Унаследовав от предков славное имя, Вортигерн не сумел проявить доблесть и мужество; не имея благоразумия и рассудительности, он привлек на службу «мало боящихся Бога» и несущих великую опасность наемников. Опираясь в своих рассуждениях на построения античных (Цицерон) и средневековых (Иоанн Солсберийский, Фома Аквинский [Серегина, 2006, с. 98–111]) авторов, Гардинер пишет о том, что государю, стремящемуся править добродетельно, полагается советоваться с мудрыми и опытными людьми, бороться с собственными низменными желаниями, особо избегая гордыни, жадности и лени. В противном же случае, как показывает история, король может быть ослеплен своими страстями, а его ум, не способный противиться внешним силам, окажется в плену у Фортуны. Главной задачей правителя является преодоление частных эгоистических интересов и достижение «общего блага» – мирной и безопасной жизни подданных. Ради этого ему надлежит, избегая вооруженных конфликтов, постоянно думать о войне и развивать собственную «профессиональную» армию, которая в случае необходимости даст отпор врагу и помешает захватить страну.
Знание – один из основных «инструментов» праведного властителя: различая с его помощью добро и зло, друзей и врагов, людей, говорящих правду, и льстецов, государь четко видит все болезни общества и может, как искусный лекарь, исцелить их. Однако в случае если король – тиран, «чудовищный, жестокий и безжалостный человек», внимающий советам лжецов, попирающий законы и обременяющий подданных чрезмерными налогами (см. соответствующие пассажи, например, у Джона Понета в «Кратком трактате о политической власти» [Ponet, 1942]), в стране возникают волнения, начинаются восстания и бунты, направленные на свержение «неправедного ига». Отвергая возможность низложения тирана, Стефан Гардинер, местами буквально воспроизводивший пассажи из трактата «Поликратик, или О забавах света и заветах философов» (“Policraticus sive de nugis curialium et vestigiis philosophorum”, 1159 г.) английского мыслителя XII в. Иоанна Солсберийского [Ioannis Saresberiensis, 1909], тем не менее не разделял (в отличие, скажем, от того же Дж. Понета) бытовавшие в Средние века убеждения о законности и целесообразности убийства погрязшего в пороках правителя. Впрочем, были и те, кто не только допускал низложение короля или королевы, но и обосновывал легитимность такого «политического акта», призванного избавить государство от тиранической власти. Одной из наиболее примечательных фигур сторонников данной теории являлся Кристофер Гудман (1520–1603), адаптировавший многие ключевые суждения Иоанна Солсберийского к английским реалиям XVI в.
Что до Стефана Гардинера, то для него власть была даром Божьим, а государь, определенный свыше на священное служение, – «бичом», ниспосланным на народ за его грехи. Высокомерие тирана автор «Рассуждения…», следуя основной парадигме развития политического знания в эпоху Средневековья, противопоставляет благоразумию короля, защищающего законы, призванные «восполнить недостаток справедливости», и собственность. При этом притязания на последнюю со стороны королевской власти, как писал еще Дж. Понет, является ключевым маркером ее перерождения во власть тираническую.
В результате «аграрного переворота», бурного демографического роста и утверждения новых канонов социально-экономических отношений в политической мысли XVI–XVII вв. постепенно менялось отношение к собственности. Именно поэтому, нарушение права на владение имуществом, а также присвоение «чужого» (земли, орудий труда и т. д.) порожда- ют в народной среде, согласно Гардинеру и многим его современникам из числа политических теоретиков, ненависть к властителю, ненависть, которая в итоге может стоить ему трона и жизни. Итак, тому, кто наследует от предков или иными путями получает «великий дар» (potestas donum Dei est…) необходимо помнить: вынужденная жестокость, совмещенная с умеренным милосердием, представления о неприкосновенности собственности и священном характере личного имущества, проистекающие из Божественного и естественного права, помогают государю найти лучший путь развития общества, сохраняя его древние обычаи и установления; в этом состоит путь стяжания единой для всех «земной милости».
Хорошо известно, что одним из основных источников «Рассуждения…» является труд Н. Макиавелли «Государь» (Il Principe) [Donaldson, 1980]. Сюжет об изменчивой судьбе, сопоставление «милосердия» и «жестокости» как необходимых элементов государственного управления [Макиавелли, 2002, c. 406–409], а также представление о преимуществах национального войска перед отрядами наемников указывают на очевидную связь построений Гардинера с произведением великого флорентийца [Серегина, 2000]. Увлечение трактатами Макиавелли было в Европе XVI–XVII вв. весьма распространенным (поскольку переводило привычную для эпохи Средневековья «политическую оптику» на новые темы и сюжеты), но неоднозначным: если одни интеллектуалы, критически оценивая его сочинения, отдавали должное вкладу Макиавелли в развитие политического знания (так, например, Жан Боден ставил флорентийца в один ряд с Плутархом и Гвиччардини [Боден, 2000, c. 55]), то другие, столь же вдохновенно обличая пороки, аморальность и невежество итальянского автора (к последним относится И. Жантийе, писавший об этом следующим образом: «Всё, что происходит во Франции: атеизм, содомия, предательство, жестокость и все прочие пороки, разве не от Макиавелли они идут и не от предательства со стороны [представителей] его народа» [Эльфонд, 2003, с. 291]), приписывали его «злонамеренному влиянию» все беды, обрушившиеся на их страны [Эльфонд, 1986; 2003].
Примечательно, что в «Рассуждении…» Стефан ни разу не упоминает Макиавелли (впрочем, как и цитируемых средневековых политических мыслителей и схоластов): данное «замалчивание» указывает на весьма настороженное отношение к идеям флорентийца в среде английского католического духовенства, а также, безусловно, на сознательное игнорирование иностранного авторитета. Политические мыслители – Стефан Гардинера, Джон Понет, Кристофер Гудман и многие другие – выступали против усиления чужеземного влияния в Англии. Стефан, как известно, не одобрял «испанский брак» и всё «неанглийское», а потому, вероятно, не хотел лишний раз открыто обращаться к мнению итальянского мыслителя, пользовавшегося весьма дурной славой.
По пути развития и отчасти переоценки традиционных, по сути, еще средневековых, представлений о potestas regis и особе монарха пошли также Джон Нокс (1510–1572) [Gray, 1939], автор сочинения «Первый трубный глас против чудовищного правления женщин» (“The First Blast of the Trumpet against the Monstrous Regiment of Women”), и уже упоминавшийся Джон Понет (1516–1556), прославившийся своим «Кратким трактатом о политической власти» (“A Short Treatise of Politic Power”) [Peardon, 1982; Beer, 1990]. Оба автора – современники епископа Уинчестерского и очевидцы бурных событий, происходивших в Англии и Европе XVI в. В их произведениях нашли отражение идеи, захватившие умы выдающихся мужей эпохи (Т. Старки), – законность тираноубийства, авторитет закона, критика женского правления и незыблемость собственности. Как и Стефан Гардинер, Нокс и Понет полагали, что никто из людей не имеет права присваивать себе чужое имущество, а потому главная задача короля состоит в обеспечении свободы и безопасности подданных. Джон Нокс, один из лидеров протестантской реформации в Шотландии, настаивавший на принципе строгой гендерной дифференциации, не допускал возможности нахождения женщины у власти; сам факт присутствия представительниц «слабого пола» в потестарных структурах был противен природе и свидетельствовал об общем упадке нравов. Женщина-правительница – это всегда тиран, угнетающий мужчин, подчиняющий своей воле подданных и являющийся «монстром во плоти». Всякий, кто хочет спасти свою родину от противного Богу и несогласного с естественным правом «политического ига», должен отказаться от данной клятвы верности и поднять оружие против «узурпатора». Столь же радикально рассуждал и Джон Понет. В «классическом» наборе отрицательных качеств тирана помимо нарушения закона и справедливости также присутствует притеснение подданных, выливающееся в захват (присвоение) их имущества, грабеж и непомерное налогообложение; все эти факторы говорят в пользу освященной авторитетом Св. Писания необходимости свержения недостойной власти.
В русле «католического направления» на смену умеренным суждениям Стефана Гардинера о сущности королевской власти и покорности тирании, являющимся логичным развитием прежде всего scientia politica XII–XIII вв., лишь отчасти «обновленным» ренессансными рассуждениями, пришли идеи, напрямую связанные с утверждением новоевропейской политической мысли и представленные трудами иезуита, плодовитого писателя и полемиста Роберта Парсонса (1546–1610), чье творческое наследие обстоятельно изучила А. Ю. Серегина [2006]. Особое значение в этой связи имеет его «Рассуждение о наследовании английского престола» (“A Conference about the Next Succession to the Crowne of Ingland”) – пространный трактат, опубликованный под псевдонимом и основанный на большом числе разнообразных по жанру античных и средневековых источников, призванных доказать законность свержения государя, не удовлетворяющего чаяниям подданных и не соответствующего образу идеального монарха как защитника ( defensor ) веры [Парсонс, 2013].
Из самой природы человека следует, что он в силу своей «социальности» стремится «ради общей пользы» жить вместе с другими и, образуя некое общественное целое (государство), ставит над собой властителя, появление которого продиктовано естественным течением вещей. Правитель, поставленный над всеми, превосходящий подданных достоинствами и способностями, одним фактом своего существования обязан народу (или «множеству», по терминологии Фомы Аквинского). Государь имеет власть не от природы (или по наследованию от предков), а от общества, обладающего правом в любой момент его сместить. Potestas re-gis – священна, она дарована Богом через Его подданных. Именно поэтому благородному, мудрому, смиренному и искусному правителю, полагающему все силы на достижение «общего блага» (т. е. разумное и уравновешенное в крайностях (милосердие / жестокость) управление «великими множеством» людей), дозволяется передавать власть по наследству. Однако преемственность поколений внутри одной династии не означает того, что на смену благочестивому государю не может прийти тиран. Сущность власти короля заключается в особенностях самой его личности, проявлении свободной воли; отсюда один – праведник, а другой – грешник. Роберт Парсонс, вслед за Ландолфо Колонна [Colonna, 1614] и, возможно, Марсилием Падуанским [Marsile de Padoue, 1979], трактат которого «Защитник мира» (“Defensor pacis”) [Серегина, 2006, с. 109] также пользовался популярностью в Англии XVI– XVII вв., пишет о «переносе» империи с Востока и ее последующем укоренении на Западе, а также о переходе власти от одной династии к другой, от неправедного государя к праведному; перед нами, таким образом, возникает масштабная картина развития и постепенного совершенствования potestas regis .
Для Парсонса «право рождения» не является единственным необходимым условием вступления на трон нового монарха. Напротив, лишь с одобрения всех членов государства, принесения клятвы, помазания и коронации претендент считается законным правителем. Так заключается символический брак между королем и его подданными; «священный союз», который может быть в одностороннем порядке расторгнут только по воле «большинства». Если монарх не соблюдает законы (Божественный, естественный и человеческий), нарушает нормы справедливости, угнетает Церковь, то его подданным, чья совесть вопиет к отмщению, ничего не остается, как низложить грешника, а на его место поставить благочестивого и верного короля. Любопытно, что используемое Парсонсом (как, впрочем, и некоторыми другими английскими политическими теоретиками) понятие «совесть» ( synderesis ), отсылающее к схоластическим изысканиям Ансельма Кентерберийского и Фомы Аквинского [Душин,
2005, с. 91–123], является неотъемлемой частью изначального состояния человека, а всякое действие «по совести» продиктовано естественным правом, дозволяющим свергнуть тирана. Таким образом, только недостаток веры и природная необходимость могут служить ведущими побудительными мотивами к «обновлению» власти.
Процесс секуляризации, захвативший европейское общество в XVI–XVII вв. и непосредственно связанный с реформационным движением, развитием книгопечатания и открытиями в области естествознания, оказал глубочайшее воздействие на переосмысление феномена власти (применительно к персоне монарха), значения народа как системообразующего элемента «государственного организма» и формирование «политической науки» нового типа. По-прежнему полагая, что власть короля священна, английские мыслители XVI–XVII вв. начали различать «должность» и «личность» монарха. Они настаивали на том, следуя в данном случае за Иоанном Солсберийским и Марсилием Падуанским, что potestas уступлена правителю лишь во временное пользование, а подданные – «мистическое большинство» – в любой момент могут забрать этот «дар» ( donum ). Так постепенно в сознании укреплялось представление о короле как «слуге» народа, утратившем харизматичность и ставшем всего лишь одним из элементов государственной машины. Узаконивалась теория свержения тирана и активного сопротивления власти, во многом порожденная межконфессиональными и межсословными противоречиями и в итоге нашедшая отражение и некоторое продолжение в событиях Английской революции, явившейся определенной парадигмой общественного развития. Апологетическое отношение к собственности в некотором смысле разрушало связь со средневековой традицией и закладывало прочные основания новой «хозяйственной этики». Не менее важным было то, что переосмысление места светской власти в жизни corpus rei publicae и ее прерогатив, а также статуса Церкви как института, включенного в контекст национальной политической программы, побуждало английское общество создавать «новую идеологию», важнейшим элементом которой стало понятие «государства», сложившееся именно в этот период.
Английская политическая мысль XVI–XVII вв. не только не порвала со своим средневековым наследием, но, напротив, актуализировала его, вплела отдельные социальные и потес-тарные концепции, принадлежащие авторам XII–XIV вв., в идейную ткань новой – реформационной и постреформационной – эпохи. Не отошли теоретики scientia politica XVI–XVII вв. и от тех приемов анализа / описания политических реалий, которые были характерны для предшествующей традиции: по-прежнему сохраняются ключевые оппозиции «тиран / государь», «добрый / злой властитель», устойчивые перечни добродетелей и пороков, отстаиваются принципы послушания / непослушания как оптимальных форм реагирования общества на власть государя, наконец, развиваются идеи социального единства и взаимосвязанности всех «страт», облекаемых в понятие «политическое тело».