Польские пометки на московских документах периода смуты: историко-лингвистический анализ

DOI:

ББК 63.3(2)4                                              Дата принятия статьи: 15.03.2019

ПОЛЬСКИЕ ПОМЕТКИ НА МОСКОВСКИХ ДОКУМЕНТАХ ПЕРИОДА СМУТЫ: ИСТОРИКО-ЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ

Наталия Владимировна Эйльбарт

Российский государственный педагогический университет им. А.И. Герцена, г. Санкт-Петербург, Российская Федерация

Цитирование. Эйльбарт Н. В. Польские пометки на московских документах периода Смуты: историколингвистический анализ // Вестник Волгоградского государственного университета. Серия 4, История. Реги-оноведение. Международные отношения. – 2019. – Т. 24, № 2. – С. 55–61. – DOI: jvolsu4.2019.2.6

Введение. В период Смутного времени ряд документов, вышедших из недр московского делопроизводства, оказались разными путями в руках польской королевской канцелярии и были ею не только сохранены, но и тщательно просмотрены, рассортированы и прокомментированы. Комментарии эти, вынесенные в отдельные надписи на оборотной стороне документов, достойны отдельного изучения и отдельной статьи, поскольку в них отразилось своеобразное «польское видение» отраженной в документе проблемы и отношение к ней. К тому же они явственно показывают, насколько быстро происходило «вживание» московской делопроизводственной лексики в польский язык, благодаря чему можно предположить, что в условиях единого польско-литовско-московского государства, о котором так мечтали поляки, вполне мог возникнуть общий, понятный обеим сторонам и составленный из смеси заимствованных друг у друга терминов канцелярский язык.

Материалы и их лингвистический анализ. Нами просмотрены несколько категорий документов, русские тексты которых были в некоторых случаях опубликованы еще императорской Археографической комиссией, однако без учета присутствующих на них польских надписей [1; 7]. К первой категории мы сочли нужным отнести поступающие в королевскую канцелярию документы с московской стороны в период с 1610 по 1611 г., когда номинально на русском троне находился королевич Владислав. Разумеется, львиная доля этих бумаг являлась просьбами и челобитными на имя короля и его несовершеннолетнего сына от новых русских подданных, считающих Владислава законным царем. При прочтении этих документов обращает на себя внимание и то, что в русский язык довольно быстро входит польская традиция обращения к монаршей особе. Ранее по отношению к правителю мы встречаем такие варианты обращения, как «царю, государю и великому князю Борису Федоровичу» (челобитная дворцовых крестьян Федора Данилова и Наума Федорова царю Борису Годунову) [10] или более расширенную форму «великому государю царю и великому князю Дмитрию Ивановичу всея Руси самодержцу» (ти-тулатура Лжедмитрия I). В более ранних челобитных на имя Сигизмунда III и Владислава используется еще обращение по московской традиции «великому государю королю Жигимонту» (челобитная «торгового человека» Оверкия Сысоева) [21], однако позже польская традиция называть государя «наияснейшим» четко просматривается во всех личных обращениях россиян. Смоленский дворянин Василий Матвеевич Ржевский, прося Сигизмунда и Владислава вернуть ему и его родственникам поместья в Смоленском и Дорогобужском уездах, отнятые царем Василием Шуйским, обращается так: «Наияснейшему великому государю Жигимонту, королю польскому и великому князю литовскому и великому государю нашему королевичу Владиславу Жигимонтовичу» [17], такая же форма обращения присутствует на челобитных к королю и королевичу Григория Дымова [15], Ивана Горихвостова [11], Федора Меньшого Перфурьева [20]. Мы полагаем, что составленная нами выборка из сохранившихся документов этой категории отражает довольно четкую тенденцию языковой интеграции, интенсивно проявлявшуюся во время Смуты.

В то же время польские пометки, сделанные секретарями Сигизмунда III для доклада монарху, свидетельствуют о «врастании» некоторых московских терминов в неизменном виде в польское делопроизводство. Разумеется, прочтением «московских бумаг» занимались в королевской канцелярии почти исключительно лица литовского происхождения, и по понятным причинам они не трудились найти в польском языке аналоги тех или иных терминов, они попросту шли по более легкому пути и озвучивали русские определения, довольно быстро усваиваемые поляками, в дальнейшем без перевода понятно было, о чем шла речь [при этом следует упомянуть также, что в русских именах и фамилиях поляки продолжали делать ошибки, либо записывать русские имена на польский лад (например, имя Андрей писалось в полонизированном варианте Анджей (Andrzey)]. Прежде всего, в польский обиход входит само слово «челобитная», которое польские канцеляристы пишут как «сzołobitna» [27], иногда на обороте этих документов появляется даже сокращение в виде «czb». Разумеется, чаще всего у короля и королевича просили земель и денег, а посему слово поместье (pomieście) отныне становится в польском лагере понятным всем [например, на обороте челобитной смоленского дворянина Ивана Полаева имеется краткое резюме королевского секретаря: «Рrosi o swoie stare pomieście» («просит свое старое поместье»)] [31]. Вопросы о денежном жаловании и поместном окладе также нередко становятся предметом просьб, а посему относящиеся к ним исконно русские определения без перевода входят в польский документооборот. Так, вышеупомянутые уже смоленские дворяне Ржевские просят короля и королевича разрешения служить по своему выбору, а также «о пожаловании денежным жалованьем и поместным окладом», о чем королевский секретарь делает пометку на обороте «o pożałowanie dzienieżnym żałowaniem y pomiesnym okładem», таким образом записывая русские слова по правилам польского правописания [22]. Судя по всему, все нюансы этих вознаграждений были полякам известны, поскольку когда в одном из последующих прошений другие представители семьи Ржевских просят Сигизмунда и Владислава о «денежном четвертном жаловании», в королевской канцелярии делают пометку следующего характера: «pożałowanie pomiesnym okładem y denieżnym czetwertnym żałowaniem» [16]. На другом же прошении, поданном в королевский лагерь под Смоленском Григорием Пыхочевым о пожаловании его «поместьем и 60-ю четвертями в свой оклад» в том же роде отмечено: «60 czetwierci w swoy okład», что также является только записанной по правилам польского языка русской фразой [19]. В данной группе документов, попавших в королевскую канцелярию и помеченных секре- тарями, встречаются также иные разнообразные русизмы, как, например, в просьбах тех же Ржевских «пожалование кормом» («pożałowanie kormem») [12], «подьячий» («poddiaczy») [18], «мельницы» («mielnice») [14].

Второй выделяемой нами категорией московских документов, сохранивших на себе польские пометки времен Смуты, являются бумаги, изъятые поляками из архива Смоленского воеводского приказа после падения города в 1611 году [3]. Мы полагаем, что польская сторона сохранила лишь те документы, которые имели для нее хоть какое-нибудь значение, остальная же часть, скорее всего, была просто ликвидирована. О том, что прежде всего интересовало поляков, мы можем судить по пояснительной записке, сделанной рукой того неизвестного, кто некогда разбирал и систематизировал эти бумаги: «Свод московских документов, в котором разные московские письма, список людей, что были на царском жалованье во время войны, список людей во время осады Смоленска и что у кого имелось из живности, различные письма Шеина царю и новости от шпионов, декреты дела посадских людей перед Шеиным в Смоленске, кои все письма имеют наверху свои подписи» [29]. Среди надписанных поляками документов значатся, например, бумаги с подробным описанием Смоленской крепости или «Смоленского замка», прежде всего башен и ворот, почти поименные списки защитников той или иной его части, наличие пушек и другого вооружения [8]; списки тех, кому «давали царский хлеб», «для хлебной раздачи» [польские пометки также в неизменном виде воспроизводят эти русские определения («сarski chleb», «dla rozdaczy chlebney»)] [2; 28]; жалобы посадских людей воеводе Шеину, реестры расходов и различного имущества. По сделанным польскими секретарями пометкам мы узнаем, что в польский обиход входят тогда такие русизмы, как «грамота» («hramata») [30], «посадский люд» («ludzi posadzkich») [26], «монастырь» («manastir»), келарь («kiełar») [4], «окольничество» («okolńczestwo») [6], «монастырский расход» («monastyrski roschod») [32]. Наряду с традиционным для поляков наименованием Смоленского княжества «Смоленщина» («Smoleńszczyzna»), на московских докумен- тах довольно часто начинает встречаться польская пометка «Смоленская волость» («Smolenska włość») [9], а из иных традиционно московских терминов административнотерриториального деления встречается «Дорогобужский уезд» («Dorohobużski uiezd») [13].

Материалы и их исторический анализ. Помимо анализа сугубо лингвистического, возможно посмотреть на данные польские пометки и с точки зрения исторической. Особо подробно просматривались челобитные к королю и королевичу лиц, как-либо (по крайней мере с их слов) пострадавших от Василия Шуйского, на них обязательно делалась соответствующая пометка. Так, например, Григорий и Иван Ржевские просят вернуть им жалованье, на документе имеется пометка королевской канцелярии: «Сo był Szuiski odiął» («отнятое Шуйским») [16]. Подобные же уточнения имеются на челобитной Василия, Ивана и Лаврентия Ржевских [17], челобитной Ивана и Андрея Ржевских [18]. Думается, что жалобы на несправедливости низведенного с престола царя Василия сулили особую королевскую благосклонность, и прошения с соответствующими пометками рассматривались в пользу челобитчика. Примечательно, что в польских пометках имени Василия Шуйского никогда не предшествует его титул «царь», это также свидетельствует о презрительном и пренебрежительном настроении королевского двора к тогда уже плененному государю. В противоположность этому убитый Лжедмитрий I именуется в одной из пометок «царь Дмитрий» («car Dmitr») [5], а отнюдь не самозванец, поскольку в истории имел место быть эпизод поддержки польским королем его «прав» на престол. Интересно и отношение к второму самозванцу, Тушинскому или Калужскому вору. На «Расспросных речах романовских татар в московском стане об убиении в Калуге самозванца» стоит краткая пометка секретаря: «Новости из Калуги» («Nowiny z Kaługi»), что наверняка свидетельствует о том, что ничего нового из этого документа польская сторона не узнала, не уточняя и не называя даже имени погибшего «царика» (более подробно об отношении польской стороны и российских самозванцев отмечено в нескольких наших работах [23; 24; 25]).

Результаты. Таким образом, не изученные до настоящего времени польские пометки на документах московского происхождения времен Смуты свидетельствуют о большом влиянии русского делопроизводственного языка на польский язык, влиянии настолько сильном, что значительное количество русизмов используются в это время польской королевской канцелярией без попыток использования их перевода.