Посад как поселение в эпоху "просвещенного абсолютизма": город мастеров и купцов под сенью Святой Троицы

Artamonova L. M. Posad as an Urban Settlement in the Age of “Enlightened Absolutism”: The Town of Masters and Merchants under the Canopy of the Holy Trinity. Vestnik NSU. Series: History and Philology , 2022, vol. 21, no. 1: History, pp. 145–150. (in Russ.) DOI 10.25205/1818-7919-2022-21-1-145-150

В своей новой монографии Наталья Аркадьевна Четырина представила детальную реконструкцию особенностей социальной, демографической, административной, хозяйственной, культурно-бытовой и других сторон жизни Сергиевского посада на рубеже XVIII–XIX вв. [Четырина, 2020]. В отличие от многочисленной литературы, упоминающей этот город прежде всего как место расположения прославленной Троице-Сергиевой лавры или «столицу русской игрушки», в данной книге на его примере рассмотрен особый тип поселений Российской империи – «посадов».

Встречая это слово на географических картах, дорожных указателях, в печатных изданиях или СМИ, современный человек воспринимает Павловский Посад, Мариинский Посад и тому подобные названия просто как составной топоним. Историки знают о посадах как торгово-ремесленной составляющей многих городов допетровской Руси, но не все даже специалисты помнят, что начиная с преобразований первой четверти XVIII в. и до революции 1917 г. «посадами» назывались поселения определенного административного статуса. Н. А. Четы-рина не просто напоминает об этом, а раскрывает смысл и значение данного термина относительно, пожалуй, самого известного из посадов – подмосковного Сергиевского. В советское время он получил статус города и назывался Загорском. В 1991 г. историческое название ему было возвращено, хотя частично изменилось. Теперь это город Сергиев Посад [Там же, с. 9].

Временной выбор периода конца XVIII – начала XIX в. смотрится обоснованной привязкой к определенной исторической эпохе, часто именуемой периодом «просвещенного абсолютизма». В нем всё больше современных историков усматривает наличие глубоких модернизационных замыслов, нацеленных на формирование основ правового государства и гражданского общества [Алексеев, Побережников и др., 2016, с. 66; Артамонова, 2019, с. 534].

В указанный период шла отладка реформируемых Екатериной II, а затем ее преемниками механизмов местного управления и самоуправления, в ходе которой официально утвержденные посады сохраняли особенности, отличавшие их от других близких по типу городских поселений. В пореформенной и предреволюционной России считалось, что посад «только названием отличается от заштатного безуездного города» [Энциклопедический словарь…, 1898, с. 657].

Н. А. Четырина при анализе историографии хорошо ориентируется в дореволюционной, советской, современной литературе о русском городе вообще и о поселениях, именовавшихся посадами в частности. При решении терминологических вопросов она согласна с теми авторами, которые относят посады к городским поселениям, указывают на наличие в них общих тенденций развития, присущих всем дореформенным российским городам: М. Я. Волков, Б. Н. Миронов, А. Н. Зорин, С. Л. Перечицкая [Четырина, 2020, с. 37–39]. Некоторые из них, в свою очередь, также выразили согласие с наблюдениями и выводами, которые были изложены в более ранних работах Н. А. Четыриной [Миронов, 2018, с. 791, 862; Перечицкая, 2015, с. 507, 511].

Очень внушительно выглядит источниковая база, созданная автором в ходе кропотливой самостоятельной работы прежде всего с фондами Центрального государственного архива

Москвы и Российского государственного архива древних актов. Заслуживают высокой оценки детальные анализ материалов и реконструкция порядка делопроизводства учреждений, действовавших в посадах. Речь идет о документации городского самоуправления в России рассматриваемой эпохи вообще и специфических органов власти в Сергиевском посаде – Учрежденного собора Лавры и Богородской нижней расправы [Четырина, 2020, с. 11–16, 18, 20–21]. В отличие от Ратуши, в чьей компетенции были в основном вопросы, связанные собственно с горожанами (купцами, мещанами, цеховыми и т. п.), два последних учреждения соответственно распространяли свои полномочия на штатных служителей Троицкого монастыря и крестьян, проживавших в Сергиевском посаде.

В этой связи вполне обоснованно выделение отдельных параграфов, посвященных каждому из указанных учреждений, и сведение их в одну главу «Органы власти Сергиевского посада». Ей предшествуют главы «Посад как тип городского поселения в XVIII веке в историографии и законодательстве России» и «Население Сергиевского посада». Вместе начальные главы монографии дают административно-правовой и социально-демографический обзор поселения, сложившегося вокруг Троице-Сергиева монастыря.

История и пестрая картина социального состава местных жителей делают такой обзор интересным не только с локально-исторической точки зрения, но и на общероссийском уровне. Это актуально в свете новейших разработок, ставящих под сомнение некоторые устойчивые представления о классовой и сословной структуре общества в имперской России, которые упрощают социальную реальность и не учитывают динамику ее изменений [Границы…, 2018, с. 71, 106, 117, 662; Смирнов, 2020, с. 164, 170].

Сама Н. А. Четырина не включается в эту дискуссию, но дает ценные аргументы для ее ведения, например, демонстрируя смену социально-правового статуса значительной частью жителей прежде всего путем перехода из разряда государственных крестьян в «городские сословия». Особенно активно эти переходы происходили в первое время после получения поселением в 1782 г. статуса посада, но продолжались и в дальнейшем.

На определении понятия «сословие» автор не останавливается. К числу отдельных сословий в Сергиевском посаде отнесены не только крупные, но и мелкие группы горожан («богаделенные», «раскольники», «приказные» и др.), выделенные по профессиональным, конфессиональным и иным признакам [Четырина, 2020, с. 54, 60].

Однако первостепенное внимание уделено «городским сословиям». Взятые во множественном числе они, тем не менее, представлены обладающими важными общими признаками: наличием общих корпоративных органов самоуправления, во-первых, и отсутствием наследования и пожизненного сохранения социального статуса, во-вторых. На вывод, высказанный Н. А. Четыриной ранее и повторенный в новой книге, о том, что «разница между купцом и мещанином заключалась не в наличии или отсутствии коммерческого занятия, а в возможности оплаты ежегодного минимального купеческого сбора, открывающего доступ к гильдейским привилегиям», уже было обращено внимание в литературе. Ему была дана оценка как «остроумного». Этот вывод поддерживается рассуждением о купцах и мещанах как «двух сообщающихся сосудах», которые по сути «представляли собой единое сословие» [Че-тырина, 2020, с. 64, 68; Белов, 2012, с. 68–69].

Здесь автор сближается с теми исследователями, которые предпочитают говорить об объединенном сословии «городских обывателей», подразделенном на категории-«состояния»: купцов разных гильдий, мещан, цеховых, других близких к ним групп. Они также подчеркивают наличие общих культурных, социальных и исторических представлений, а также проявлений повседневности у купеческо-мещанского большинства горожан [Границы…, 2018, с. 209, 226, 235; Смирнов, 2018, с. 366, 370].

«Для доставления суда и расправы купечеству и мещанству» в Сергиевском посаде была создана Ратуша, в ее состав входили городской голова, два бургомистра и четыре ратмана. Однако кроме судебных на этот орган, как показывает Н. А. Четырина, возлагались различные административные, фискальные, нотариальные, хозяйственные и прочие функции. Не- редко они распространялись и на жителей других сословных категорий. Городское общество Сергиевского посада избирало также членов сиротского и словесного судов, купеческого и мещанского старост, ремесленную управу из представителей трех имевшихся в этом посаде цехов (кузнечного, сапожного и портного), некоторых других выборных лиц. Все выборные местного самоуправления работали безвозмездно, жалование получали только лица, нанятые для ведения делопроизводства.

В 1795 г. в Сергиевском посаде была создана городская дума, по закону формально называвшаяся «шестигласной». Однако конкретно здесь она состояла из пяти гласных. Ими могли стать купцы, мещане, цеховые [Четырина, 2020, с. 140].

Экономические крестьяне составляли следующую по количеству и значению группу населения Сергиевского посада, хотя их численность постоянно сокращалась из-за перехода в мещанство, купечество или штатные монастырские служители, причем не только этого посада и Лавры, но и других городов и монастырей [Там же, с. 74]. Они обладали всеми признаками «настоящего» сословия, бесспорными, с точки зрения большинства участников дискуссии о наличии «сословной парадигмы» в имперской России. Показаны не только их наследственный и пожизненный (с правом на изменение) статус, но и наличие у этих крестьян самоуправления (в данном случае – Клементьевской волости с мирским сходом, приказной избой, волостным головой), и участие в местном управлении в лице четырех сельских заседателей Богородской нижней расправы. Это свидетельствует в пользу мнения о наличии в социальной структуре дореформенной России сложившегося сословия «водворенных на казенных землях свободных сельских обывателей». В Сергиевском посаде это сословие в силу исторических причин было конкретно представлено одной из своих категорий-«со-стояний» – экономическими крестьянами.

Сложилась ситуация, подчеркивающая своеобразие статуса посада. Законодательство («Учреждение об управлении губерний» и другие акты) предписывало возложить функции «благочиния», как в екатерининское время продолжали именовать не совсем привычную русскому слуху «полицию», на уездный земский суд и исправника в уезде, а в городе – на городничего. В Сергиевском посаде после его образования эти нормы действовали всего два года. Уже в 1784 г. полицейские обязанности в этом посаде были переданы от Богородского земского суда и его исправника в руки Богородской нижней расправы и расправного судьи. Это было подтверждено в 1795 г. указом Московского главнокомандующего «о исправлении полиции в сем посаде» и обязанностей городничего расправным судьей. Это не снимало с того прямых обязанностей по судебной части в отношении государственных крестьян Богородского и соседнего Дмитровского уездов [Там же, с. 147–148].

При этом данная нижняя расправа располагалась в Сергиевском посаде, а не в уездном городе Богородске (ныне Ногинске). В связи с этим Н. А. Четырина задается вопросом, почему именно здесь был расположен один из уездных органов власти и суда. Не найдя прямых объяснений в источниках, она предположила, что причиной тому стало наличие значительной группы крестьян именно среди жителей этого посада [Там же, с. 144].

По нашему мнению, с этим связан еще один вопрос, поставленный, но оставшийся без «аргументированного ответа» в монографии: почему уездным центром стал маленький Богородск – бывшая слобода Рогожи, «значительно уступающая по всем параметрам» поселению у Лавры [Там же, с. 56–57]. Обратим внимание на то, что среди жителей Богородска доля дворян была самой большой изо всех городов Московской губернии, составляя почти четверть населения, при почти полном отсутствии крестьян [Белов, 2012, с. 67, 69]. Как известно, в ходе губернской реформы Екатерины II везде, где было возможно, административные и полицейские функции в сельской местности возлагались на выборных из местных помещиков. Территориальный разнос по населенным пунктам с адекватным составом населения уездных властей, сформированных по дворянским выборам, и судебно-полицейских учреждений для свободных «сельских обывателей» выглядит, с нашей точки зрения, заранее продуманным.

Не менее интересны заключительные главы монографии Н. А. Четыриной «Хозяйственная жизнь Сергиевского посада» и «Уклад жизни Сергиевского посада». Они включают параграфы «Торговля», «Ремесло и мелкотоварное производство», «Городское пространство», «Школа», «Домашний быт», «Рекрутские наборы», «Православие в повседневной жизни». В них нет, правда, описаний каких-либо дополнительных черт, выделяющих посад как тип поселения из ряда остальных русских городов. Однако они содержат полезный материал для всех, кого интересуют перечисленные стороны жизни русского города как такового в эпоху «просвещенного абсолютизма».

Нет сомнений, что данная монография, которая является значительным вкладом в историографию целого ряда современных направлений отечественной и глобальной исторической науки (urban history, local history), придаст новый импульс их изучению. Специалисты, как опытные, так и начинающие свой путь в науку, найдут на ее страницах много такого, что расширит их знания о прошлом русского города и стимулирует его дальнейшее изучение.