Постидеологическое состояние современной политики: критика лево-правой дихотомии в цифровом публичном пространстве

Классическая лево-правая дихотомия, восходящая к парламентской практике Великой французской революции, на протяжении двух столетий служила фундаментальной координатной осью политической рефлексии. Однако в условиях позднего модерна, а затем и постмодерна данная бинарная оппозиция подвергается последовательной деконструкции. Симптоматическим рубежом стал 2016 год, когда Хиллари Клинтон, апеллировавшая к идентитарной риторике («я не могу быть частью истеблишмента, потому что я женщина»)1, проиграла выборы Дональду Трампу. Такие понятия, как бодипозитив, лукизм, фэтфобия, эйблизм и эйджизм, медленно ушли из центрального места в левом дискурсе, который все больше фрагментировался после кризиса Демократической партии на фоне выборов президента США в 2016 и 2024 гг. Также на фоне военного конфликта на Ближнем Востоке, политической поляризации и усиления социального напряжения левая политика все больше обращала внимание на классовые различия, появился термин «класс Эпштейна» (Epstein class) для обозначения богатой политической элиты англо-американского общества. Внедрение языковых моделей и нейросетей в обычную жизнь стало краеугольным камнем для многих людей и одним из основных вопросов в политике и ее связи с техническим прогрессом.

В современном научном пространстве существует рефлексия данной темы и ее можно представить рядом важных аспектов: особенности медийного дискурса и анализ бинарных оппозиций (Жигадло, Забуга, 2025; Пинчукова, 2016); аналитико-теоретические исследования политического нарратива (Тамерьян, Шаипова, 2024) и трансформации дискурса глобализации (Сигачев, 2025); проблема политического популизма, статуса идеологии и влияния архетипов, симулякров и мифов (Мефодьева и др., 2026; Трунов, 2026); роль цифровых технологий в формировании политического сознания (Лясковская, 2026).

Цель данного исследования – проанализировать динамику актуальности лево-правой дихотомии в цифровом публичном пространстве и определить, в какой мере постструктуралистская критика позволяет переосмыслить статус идеологии в новых социально-технических условиях.

Теоретико-методологическая рамка исследования включает проблему постидеологии в постструктуралистской и постмарксистской перспективе. Для корректного анализа заявленной проблематики необходимо уточнить ключевые операциональные понятия, используемые в работе. Вслед за С. Жижеком мы различаем идеологию в классическом марксистском понимании (как «ложное сознание», затемняющее реальные классовые отношения) (Жижек, 1999) и идеологию как поле производства субъективности, которое не сводится к сумме идей или доктрин. В постмарксистской традиции (Э. Лаклау, Ш. Муфф) идеология понимается как дискурсивная практика артикуляции – процесс, посредством которого случайные означающие (signifiers) временно фиксируются в узлы значений, создавая иллюзию политической идентичности (Laclau, Mouffe, 1985). Однако в данной работе мы опираемся преимущественно на постструктуралистскую трактовку, идущую от М. Фуко и Ж. Делёза, где идеология замещается понятием диспозитива – гетерогенной совокупности дискурсивных и недискурсивных практик (высказываний, институтов, архитектурных форм, регулятивных решений), которая производит определенный тип субъекта (Фуко, 2015).

Ключевым для нашего анализа является тезис Ж. Делёза и Ф. Гваттари о том, что идеология не есть ошибка или иллюзия, которую можно рассеять путем просвещения (Делёз, Гваттари, 2021). Напротив, она укоренена в структуре желания – политическое бессознательное действует на до-рациональном уровне, формируя инвестиции (инвестиции желания в социальное поле). Именно этим объясняется парадоксальный факт, что субъекты часто голосуют против собственных экономических интересов: их желание захвачено авторитарными образами, эстетическими сигналами или фигурами отцов-вождей.

В нашей работе мы также вводим различие между тремя уровнями политического дискурса, которые часто смешиваются в публичном пространстве: 1) программный уровень (манифесты, законопроекты, рациональные аргументы) – то, что традиционно изучает политология; 2) перформативный уровень (риторика, коммуникативные стратегии, нарративы) – то, что находится в фокусе дискурс-анализа; 3) эстетический уровень (визуальные образы, телесные практики, стиль жизни, меметические коды) – именно этот уровень оказывается решающим в цифровом публичном пространстве и становится предметом нашего исследования. Гипотеза состоит в том, что в условиях постмодернистской чувствительности и технической опосредованности политики именно третий уровень вытесняет два первых, делая классическую лево-правую дихотомию нерелевантной.

Таким образом, методологически мы движемся в рамках «микрополитического» подхода, который фокусируется не на макроструктурах (государство, партии, идеологии), а на «молекулярных» процессах – повседневных практиках, эстетических выборах, желаниях и аффектах, циркулирующих в цифровых средах. Это позволяет нам рассматривать политическое не как сферу институциональных решений, а как поле битвы за субъективацию – за то, кем мы становимся в пространстве экранов и алгоритмов.

Действительно, в западном дискурсе существует мнение, что идеологии как таковой больше не может быть. Структурализм, который утверждал бинарные оппозиции как источник означающего, подвергся критике со стороны постструктуралистов, трактовавших идеологию как бесконечные вариации знаков – «языковые игры». Как бы Ж. Лакан и пост-марксисты ни пытались найти истину в означающем – в виде маленького объекта а (l’objet petit a) или деконструкции Ж. Дерриды, все их попытки оказываются неудачны (Деррида, 2000; Лакан, 2004; Flisfeder, 2023). Ж. Деррида, критикуя структурализм, говорит о том, что бинарные оппозиции всегда отсылают к другому означающему, создавая бесконечный ряд означающего: «Я умираю лишь посредством другого… Моя смерть представлена, репрезентирована…» (Деррида, 2000: 231). Н. Ланд отмечает: «Все, что ультрамодерн бы ни подчинил знакам, постмодерн разрушит с помощью вируса» (Ланд, 2018: 117). Он первым предлагает рассмотреть делезо-гваттарианский шизоанализ как кибернетическую теорию, вводя понятие «киберпространство» как новое ризоматическое поле, где, по его мнению, развернется молекулярная революция. В эссе «Расплавление» он утверждает, что философия флиртует с деспотизмом из-за склонности к платонико-фашистским решениям сверху вниз (Ланд, 2018: 173–190).

Для целей настоящего анализа мы операционализируем следующие ключевые понятия. Эстетический сигнал понимается как визуально-телесный маркер, который в цифровой среде выполняет функцию идентификатора политической позиции, замещая вербальную артикуляцию программных принципов. Цифровое публичное пространство трактуется как ризоматическая среда, где алгоритмическая курация и виральность систематически усиливают аффективные, а не рациональные компоненты восприятия. Постидеологическое состояние фиксирует не отсутствие идеологии, а ее переход в имплицитный, эстетический и бессознательный регистр, что требует смещения аналитической оптики с манифестов и доктрин на телесные, визуальные и поведенческие практики.

Предлагаем рассмотреть изменения в общественном поле через следующие кейсы. Мы можем заметить, что левый дискурс стал более радикальным, особенно после начала войны в Газе в 2023 г. В 2024 г. сообщество в сети Reddit r/193 блокировало людей, которые критиковали администрацию Дж. Байдена за поддержку Израиля, называя его genocide Joe. Таких людей именовали tankie – уничижительный термин для обозначения неосталинистов, консервативных социалистов и марксистов старого крыла, что было особенно возмутительно для многих, учитывая, что сабред-дит (раздел платформы Reddit) апеллировал к левому либертарианскому или левоанархистскому течению, но называл людей, сомневающихся в институте выборов, этими самыми tankies. В итоге появилось насмешливое название – анархобайденизм, которое описывает номинальных анархистов, голосующих за демократов. Это говорит о том, что уже накануне выборов 2024 г. в американском обществе появились противоречия в дефиниции прогрессивной политики, в частности слова vote blue no matter who оказались под большим сомнением.

Хасан Пайкер стал одним из основных комментаторов и стримеров на левом краю спектра, общественность связывала его с движением маносферы (Manosphere) из-за имиджа, который отличался маскулинностью – дорогие бренды одежды, машина, дом, походы в спортивный зал. Газета The New York Times назвала его прогрессивным умом прогрессивным умом в теле для мано-сферы1. Многие его тезисы заметно отличаются от леволиберальной повестки (которую представляли такие левые стримеры, как Vaush, Эзра Кляйн и др.) – антиамериканизм, антисионизм и больший фокус на классовых проблемах. Его комментаторские видео апеллируют к молодому поколению, в частности поколению Z, которое разочаровано в демократическом истеблишменте и желает новых решений для проблем, появившихся в США.

Похожий имидж имеет Линбифпатти (LeenBeefPatty), или Патриция. Патти стала особенно известна как инфлюенсер в сфере бодибилдинга в 2020 г. благодаря аутентичности и эстетике2. Бренд, который она построила вокруг себя, заметно отличается от движения Fat Acceptance и если не отходит радикально от концепции бодипозитивности, то значительно переиначивает ее. До этого женщины-бодибилдеры были представителями маргинального спорта. Однако Патти показала, что женщина может быть естественным образом сильной и заниматься физической культурой вне вуаеристского мужского взгляда, так называемого male gaze. Это заметно отличается от имиджа heroin chic, который был популярен в 1990–2000-гг. Однако он подразумевает дисциплину и режим питания, которые ничем не уступают постфеминистским представлениям о женской красоте, а в какой-то степени превосходят их, поскольку включают в нее элементы почти милитаристской эстетики и дисциплины, заключая ее в аксиоматику феминизма и женской эмансипации.

Здесь женщина уже скульптор своего тела, она не просто радикально принимает себя, она радикально не принимает себя и создает проект из себя. Существует заметный риск фашизации дискурса, так как политика всегда действует на людей на эстетическом уровне, и эстетика силы и созерцания результатов долгих усилий и дисциплины может действительно дать толчок вправо. М. Фуко посвятил ряд исследований тому, как институционализированная власть (pouvoir) создает субъекта через дисциплину. Таким образом, знание и власть с помощью науки институционализируют дисциплинарные наказания ради поддержания нормы и политического захвата тела: «Дисциплинарное наказание должно бороться с отступлениями» (Фуко, 2015: 219). Дисциплина также формирует особые пространства – «одновременно архитектурные, функциональные и иерархические» (Фуко, 2015: 205). Однако если в данном случае спортивный зал имеет ряд установленных правил и дифференциацией, то интернет выступает отдельным пространством, где преобладает экономика внимания (attention economy), где дисциплина и иерархия поддерживаются через взаимодействие со зрителями. Именно об этом взгляде писал Ж. Лакан в 11-м семинаре, описывая зрительное удовлетворение с позиции объекта а : «Взгляд может содержать в себе объект а лака-новской алгебры – объект, в который субъект проваливается» (Лакан, 2004: 86).

Сама Патти не ассоциирует себя ни с какими политическими движениями, ее образ жизни на ранчо в деревне и любовь к мясной диете могут апеллировать к сторонникам правой политики, но не дают четко аргументированного политического сигнала. Ее появление на одном из стримов Х. Пайкера говорит о симпатиях, действительно связанных с левым спектром. Вместе с тем ее эстетика соответствует движению Swoletariat (от слов swole и proletariat), развивающему теорию, что социалистическая революция может произойти только при физическом совершенстве. Это противоречивый тезис, радикально исключающий из дискурса людей с инвалидностью и ОВЗ. Данные примеры говорят о том, что для апелляции к тому или иному политическому течению не требуется конкретная политическая артикуляция. Показательно, что в англоязычном дискурсе появилось понятие «свисток для собак» (dogwhistle), когда речь идет о скрытых сигналах внутри радикальных групп для возможности соответствующей идентификации. Эстетика становится политическим языком, смещая в этом статусе рациональные аргументы политики и моральные конвенции.

Причем это иррациональное начало, которое всегда ассоциировалось с женским полом (дихотомия, которую предлагает Симона де Бовуар в «Фактах и мифах» – первом томе «Второго пола»), дает преимущество для использования женской телесности как биополитического поля (Бовуар, 2020).

Женщины в современном политическом пространстве являются авангардом эстетического представления о политике, и они впервые могут использовать свое тело как инструмент эмансипации и политической аргументации, чего белые мужчины в костюмах с галстуками сделать не смогут. Это ставит вопрос о возможной роли женской телесности как авангарда эстетизации политического дискурса, где биополитические практики самоконтроля могут объективно смыкаться с правой аксиоматикой порядка и дисциплины. То, что в женском фитнесе называют wellness, может скрывать за собой биополитический комплекс дисциплины, которая создает то, что Ф. Ницше называл силами ресентимента (Делёз, 2024).

Один из самых популярных голосов среди поколения миллениалов, актриса и подкастер Даша Некрасова, которая стала популярной благодаря своему «моряцкому социализму» (sailor socialism) в косплее японской школьницы, голосовала за Бёрни Сандерса в 2016 г. и Дональда Трампа в 2024 г. Ее «моряцкий социализм» – это уже само по себе заявление, причем сделанное исключительно на эстетическом языке. Это яркий пример циничного отношения к идеологии, о котором писал Славой Жижек: «Цинический субъект знает, что идеология ложна, но все равно действует согласно ей. Знание не мешает ему верить» (Жижек, 1999: 36).

Говорящий субъект, который высказывается публично, может быть разочарован в политических элитах, может не идентифицировать себя ни с правыми, ни с левыми. Сам по себе интерес к контркультуре – в данном контексте – выступает типичной реакцией на омертвление массовой культуры и исчерпанность ее форм. Подобные модели поведения являют собой яркий пример кар-навализации политики, где политическое высказывание утрачивает связь с рациональной аргументацией и замещается игровыми, перформативными практиками. Показательно, что публичные приглашения фигур, заведомо находящихся на политической периферии, могут свидетельствовать не столько о содержательных убеждениях, сколько об их отсутствии, что указывает на глубокий ценностный вакуум, который заполняется эстетическими и аффективными сигналами.

В современном американском политическом поле, охваченном тревогой перед авторитарным поворотом, отдельные политические темы (например, тема фашизма) обретают статус табу. Нарушение этого табу, будучи актом трансгрессии, утрачивает здесь инструментальный характер и становится самоцелью; политический выбор, соответственно, сводится к утверждению субъективности через разрушение нормативных границ. В таких случаях мы имеем дело не с последовательной политической позицией, но с постполитическим и постидеологическим состоянием: смыслопо-рождение в политическом дискурсе подменяется аффективными и перформативными практиками. Субъект может действовать вопреки собственным классовым или групповым интересам, рациональная калькуляция оказывается вторичной. Различие сегментов цифрового пространства, к которым принадлежат приведенные примеры, не отменяет их типологического сходства: все они фиксируют один и тот же сдвиг – системную трансформацию самого кода политической коммуникации.

В цифровом публичном пространстве фиксируется разрыв между эстетическим образом и политическим содержанием. Маскулинные или, напротив, гиперболизированные телесные образы не коррелируют с каким-либо конкретным политическим высказыванием. Тело становится проектом самосозидания, оно более не вписывается в традиционные дихотомии. У субъекта политического высказывания может отсутствовать какая-либо идеологическая основа – визуальный сигнал перевешивает слово. Это, на наш взгляд, свидетельствует о фундаментальной трансформации самого кода политической коммуникации, где означающее окончательно отрывается от означаемого.

Каждый из примеров фиксирует кризис идентитарной политики и одновременно возвращение классовой лексики и оптики, однако в существенно трансформированном, эстетизированном виде. Происходит смещение акцента с программных положений на форму их презентации. Политика продолжает оставаться игрой означающих, но решающим контекстом становится визуальный поворот.

Кроме того, политический выбор может быть противоположным интересам, декларируемым субъектом ранее. В данном случае мы наблюдаем иррациональное измерение политики, которое не может быть объяснено большинством теорий, выработанных классиками политической, экономической и философской мысли. Вместе с тем утрата лево-правой бинарной оппозицией объяснительного потенциала не говорит о том, что идеология исчезла из публичной сферы. В определенном смысле идеологии перешли на уровень бессознательного желания и эстетического восприятия. Этот тезис актуализирует философскую интерпретацию рассматриваемого явления, которую дают Ж. Делёз и Ф. Гваттари в работе «Анти-Эдип» (Делёз, Гваттари, 2021).

При этом такой ценностный сдвиг – от идеологии как системы идей к идеологии как эстетическому сигналу – не является беспрецедентным в истории политической философии. Фактически на новом технологическом уровне воспроизводится классическая философская проблема. С одной стороны, современные алгоритмы действуют через микроэстетические сигналы, например мемы, инфлюенсерские образы, визуальные коды, фитнес-культуру. С другой стороны, политическое по определению требует публичности. Проблема возникает тогда, когда эстетическое полностью отрывается от рационального и становится единственным каналом политической манифестации. Таким образом, рассмотренные кейсы должны быть прочитаны в этом двойном философском контексте.

Ж. Делёз и Ф. Гваттари говорят, что причина, по которой люди поступают вопреки своим классовым интересам, заключается не в идеологии, а в бессознательном – это проблема желания: «главу полиции местного диктатора Дювалье звали Дезир» (Делёз, Гваттари 2021: 270). Постструктуралистский релятивизм, опираясь на иррационализм Ф. Ницше, рискует стать толчком к циничному восприятию любых идеологических установок со стороны молодого поколения, которое все чаще сознательно отказывается от формирования четкого «фреймворка» – нравственных ориентиров – в силу хаоса цифрового пространства, а также все в большей степени соединяет политику и развлечение (politainment) (Zhao, 1993).

В первом томе «Капитализма и шизофрении» под названием «Анти-Эдип» Ж. Делёз и Ф. Гваттари отказываются дать четкую политическую программу, но это не значит, что у них не может быть позитивного видения. Это момент движения философии по «линии скольжения» – ключевой термин в философии Ж. Делёза и Ф. Гваттари, когда идеология перестает быть основной частью нашей жизни (Делёз, Гваттари, 2021). Ж. Делёз в книге «Ницше и философия», опираясь на философию Ф. Ницше, утверждает, что в конечном счете главной силой должна стать сила утверждения – воля к власти как творчество и созидание новых ценностей через имманентный принцип вопреки трансцендентальному представлению о морали И. Канта или Г. Гегеля (Делёз, 2024).

Подводя итог, можно сказать, что идеология как система рациональных идей действительно утрачивает мобилизующее значение. Однако на смену классической идеологии приходит идеология как эстетический сигнал – совокупность визуальных, телесных и поведенческих кодов, которые позволяют политическим акторам идентифицировать себя и своих сторонников без вербальной артикуляции программных принципов. Следует говорить о ряде соответствующих характеристик постидеологического состояния современной политики в цифровом пространстве.

• 1.    Эстетизация политического выбора – решение голосовать за того или иного кандидата либо поддерживать то или иное движение все чаще принимается на основе визуального образа, стиля жизни и эмоционального резонанса, а не на основе изучения предвыборных программ.

• 2.    Карнавализация и ирония как защитные механизмы – поколения, воспитанные в культуре постмодерна, используют визуальный код (иронию, метаиронию, постиронию, меметизацию) для эскапизма, дистанцирования от любых хрестоматийных идеологий, что одновременно является формой политического участия и формой радикального отказа от него.

• 3.    Телесность как новое политическое поле – женские фитнес-образы и маскулинные имиджи могут быть вполне самостоятельным политическим заявлением, в котором исследователь фиксирует «биополитический поворот», когда управление телами замещает управление сознанием.

• 4.    Усиление иррационального компонента в политике . Именно политическое бессознательное – в модусах желания, ресентимента, трансгрессии – способно перевешивать классовые интересы; из этого следует существенная прогностическая неопределенность любых аналитических моделей электорального поведения. Современный субъект пребывает в постидеологическом состоянии, но это состояние нельзя смешивать с отменой идеологического контроля. Скорее речь идет о смещении контроля на имплицитный уровень: власть функционирует теперь через визуальные образы, телесные практики, алгоритмическую курацию – через то, что не требует вербальной артикуляции. Постструктуралистская и постмарксистская оптика позволяет удерживать критическую дистанцию по отношению к этим процессам, не впадая ни в технооптимизм, ни в моральный ригоризм; задача философии сегодня – анализ условий, делающих политическое возможным или невозможным в новой медийной среде.

Онтологический вопрос, который возникает из представленного анализа, таков: на каких основаниях вообще возможно постидеологическое состояние? Классический марксизм видел в идеологии надстройку; постмарксизм – дискурсивную практику производства гегемонии. Постструктуралистская линия дает иной ответ: идеология как система устойчивых значений невозможна по определению, потому что означающее в бесконечной игре неизбежно ускользает от означаемого. Каждая фиксация значения оказывается контингентной и временной; идеология тогда не ложное сознание, а лишь остановка в непрерывном движении означающих. Отсюда следует, что кризис левоправой дихотомии не сводится к стечению исторических обстоятельств. Это структурная характеристика постмодернистского состояния: бинарные оппозиции, служившие опорой классической политической эпистемы, утрачивают объяснительную силу. Им на смену приходят множественные, гибридные, ситуативные идентичности. Но эта множественность не несет в себе автоматической эмансипации. Напротив, она продуцирует новые зависимости – от алгоритмов, визуальных кодов, аффективных потоков. Эти новые механизмы требуют философского внимания не меньше, чем прежние идеологические системы.

Свобода выбора между левыми и правыми оказывается симулякром свободы, поскольку сами эти категории потеряли содержание и стали пустыми означающими, готовыми к заполнению любыми эстетическими или аффективными содержаниями. В данном контексте критика лево-правой дихотомии, предпринятая в статье, есть одновременно и деструктивный акт (разоблачение пустоты традиционных категорий), и конструктивный призыв: к поиску новых языков политического, которые были бы адекватны цифровой эпохе и не сводились бы ни к архаичным идеологиям, ни к поверхностной эстетизации.

Предложенная интерпретационная модель имеет эвристическую ценность для анализа цифровых политических коммуникаций, однако ее ограничением является фокус исключительно на англо-американском контексте и селективной выборке публичных фигур. Дальнейшие исследования позволят проверить гипотезу о трансформации идеологии на материале незападных публичных пространств, где визуальные коды и телесные практики могут иметь иную семиотическую нагрузку, а также на более репрезентативных выборках. Тем не менее сам факт смещения политической артикуляции с программного на эстетический уровень, как показано на рассмотренных кейсах, требует пересмотра классических идеологических координат и подтверждает продуктивность постструктуралистской оптики для анализа современных политических трансформаций. В конечном счете статья представляет собой попытку зафиксировать момент перехода – от политики, основанной на идеях, к политике, основанной на образах, и поставить вопрос о философских последствиях этого сдвига для демократических институтов и субъективации.