Позднесоветский человек: между нормой, ненормой и квазинормой

Финансовый университет при Правительстве Российской Федерации, Москва, Россия, ,

Financial University under the Government of the Russian Federation, Moscow, Russia, ,

Введение . В качестве важной преамбулы к исследованию укажем следующее: пытаясь определить советский тип человека как некую общую социальную категорию присущих советской общности социально-психологических черт, мы неизбежно должны исходить из междисциплинарного подхода, объединяющего социальные науки о человеке и обществе. Однако это необозримая задача для небольшого исследования. Поэтому междисциплинарное пространство данной статьи носит ограниченный характер. Кроме того, при многосферном и целостном единстве взглядов, определяющих устойчивые формы общественного поведения советских граждан в изучаемую эпоху 60–70-х и первой половины 80-х гг. XX в., в числе которых обязательно учитываются и психобиологические факторы, идея К. Маркса о том, что человек есть совокупность общественных отношений, на наш взгляд, будет определяющей (Маркс, 1955: 3).

Советский тип человека в исследовательских программах . При изучении сложной характеристики советского типа человека, имеющего устойчивые паттерны поведения и сознания, из многофакторного, но в конечном счете целостного соединения биологических, социальнодуховных особенностей, взятых в диалектическом единстве, многое зависит от того, как интерпретировать эту сумму общественных отношений и как ее представлять. Так, советский философ Г.Л. Смирнов в фундаментальном исследовании 70-х гг. прошлого века «Советский человек. Формирование социалистического типа личности» указывает, что базовыми чертами советских людей 1960–1970-х гг. являлись осознание труда как высшего блага и смысла жизни, идейное братство, коллективизм и интернационализм (Смирнов, 1973: 233). Однако это типичная социально-историческая характеристика сущности советского общества той эпохи, когда партийногосударственная власть пыталась навязать социуму и стране единственно верную максиму жизни, по которой должны жить все социальные слои и поколения советских граждан. Так, по мнению современного отечественного психолога А.В. Юревича, нормативный образ советского человека представлял собой скорее выдуманный идеал, построенный идеологией, чем реальный портрет обычного гражданина СССР. Сама устойчивость этого идеала в жизни поддерживалась и воспроизводилась мощным давлением государства, пропагандистского аппарата (Юревич, 2021: 61). Полагаем, что все было сложнее.

Тем не менее было немало советских граждан – энтузиастов коммунистической идеи и ее идеала человека, в который искренне верили. Они пытались жить с предлагаемым нормативным набором ценностей. Можно добавить, что в реальных людях советский человек проявлялся в разной степени (Богомолов, 2025: 191). Однако есть важное обстоятельство, которое невозможно не учитывать: крах советского строя и самой советской общности произошел не без участия (активного и пассивного) самих советских граждан. Следовательно, предложенная обществоведом Г.Л. Смирновым характеристика советского человека (Смирнов, 1973) нуждается в дальнейшем критическом анализе и исследовательской разработке.

Важный вклад в анализ проблематики советского типа человека внесли советские эмигранты. Сначала отметим работу П. Вайля и А. Гениса1 «60-е. Мир советского человека», в которой присутствует описание искренней коммунистической романтики, охватившей советское общество в первой половине 1960-х гг. (Вайль, Генис, 1998). В свою очередь, А.А. Зиновьев был тем самым автором, который запустил в массовый обиход термин «гомо советикус», ставший иронично нарицательным2. Вернувшись на родину после распада СССР, он публично раскаивался в антикоммунистической диссидентской деятельности, но его труды, написанные в более свободной для научного творчества среде, до сих пор пользуются успехом у многих обществоведов. Советскому эмигранту А.А. Зиновьеву удалось шире и комплекснее раскрыть портрет советского человека в зависимости от жизненных обстоятельств – в зависимости как от государственной власти и официальной идеологии, так и от власти производственного коллектива. Рядовой советский человек, живя в «реальном коммунизме» (по выражению А.А. Зиновьева), постоянно находясь в двух средах – карьерно-деловой и коммунально-бытовой, склонен выбирать последнюю в силу более тесного с ней ежедневного контакта3. При этом сама по себе коммунально-коллективистская советская среда сущностно отличалась от официально-нормативной советской властно-деловой среды. В этом случае советский «реальный коммунизм» не был равен официальному марксизму-ленинизму. Другими словами, множество советских граждан, по

А.А. Зиновьеву, были советскими с точки зрения коммунального (бытового) «реального коммунизма», но никак не советскими, исходя из трактовки официального языка и официальной марксистско-ленинской идеологии. Интересно также отметить следующее: А.А. Зиновьев считал, что советский человек, будучи по своей коммунальной природе коллективистом, дорожащим мнением коллектива, в то же время всегда преследовал свой индивидуально-частный интерес даже в ущерб этому коллективу.

Постсоветская научная литература, пройдя тупиковый негативно-оценочный период советского прошлого 1990-х гг. как «тоталитарного общества», где якобы жили либо запуганные властью обыватели, либо идейные борцы-диссиденты, стала предлагать более богатый спектр социального поведения и сознания советского человека.

Философ И.Г. Яковенко повествует и анализирует своеобразный идеал «правильного» советского человека в послевоенном СССР. В этом идеале заключался особый образец высокого служения гражданина государству на любом рабочем месте. После труда-служения, в свободное время такой гражданин отдыхает, учится и впитывает в себя социалистическую культуру (Яковенко, 2012: 372–373). При этом советский канон «правильного человека» исключал получение выгоды в работе, особых преимуществ при карьерном росте, предполагался только общественно полезный труд в санкционированной государством форме. Советский человек не мог работать на себя, он обязан был служить государству и делать это там, куда пошлют, а не там, где выгодно и легко. Такой идеальный советский труженик был неким «монахом в миру». Он, по мнению И.Г. Яковенко, трудится самозабвенно, влекомый идеальными мотивами, благом Родины и торжества коммунизма (Яковенко, 2012: 378). По словам историка А.А. Фокина, образцовый советский гражданин обязан был быть политически сознательным, активно преданным делу КПСС; коллективистом с приоритетом общественно-государственного интереса над личным; трудовым энтузиастом, творчески служащим общему делу; патриотом, интернационалистом, атеистом и стойким борцом с пережитками прошлого; наконец, коммунистическим оптимистом (Фокин, 2017).

Очевидно, что заданные советским партийным государством социально одобряемые нормы и ценности (особенно альтруизм, жертвенность и коммунистическая духовность) являлись практически недостигаемыми для повседневного жизнебытия обычного советского человека, мало кто мог им соответствовать.

Советская пропаганда исходила из того, что в советском обществе все недопустимые формы нетрудовой и трудовой деятельности граждан в виде «тунеядства», «спекуляций», «халтуры», «шабашки», «блата», «карьеризма», «мещанского скопидомства» считались проявлением неизжитых частнособственнических инстинктов, оставшихся от прежней досоветской эпохи (Яковенко, 2012: 375). Это вполне логично, так как социализм вырастает из капитализма. Конечно, в те годы с такими людьми, как и с их девиантным поведением, усердно боролись правоохранительные органы, пропаганда, культура (особенно кино), школьные и трудовые коллективы. Однако бескомпромиссная борьба с несоциалистическим сознанием и поведением1 не вела к очевидному успеху и торжеству идеального советского человека. В 1960-е гг., когда страна двигалась к обещанному Н.С. Хрущевым к 1980 г. коммунизму, а затем и в 1970-е гг., во время периода развитого социализма, в советском обществе по-прежнему встречались не только «летуны», «халтурщики», пьяницы и прочие бездельники, но и спекулянты, теневые дельцы, религиозные сектанты, националисты. Более того, даже в якобы лучшей части советского общества – Коммунистической партии СССР – было немало лиц не только с некоммунистическим сознанием, но и с явным антиправовым поведением. Так, в общем числе осужденных в 1980 г. советскими судами за взяточничество почти треть составили члены и кандидаты КПСС (Сафронов, 2025: 579). Советское неприглядное Сущее сопротивлялось красивому и идеальному Должному.

Вероятно, наиболее глубокой и обстоятельной работой, раскрывающей многоликий образ советского человека, является книга А. Юрчака «Это было навсегда, пока не кончилось» (Юрчак, 2019). Достоинство данной работы состоит в том, что автор уходит от бинарных упрощенных противоположностей в характеристике советского человека: лояльные активисты и циники-антисоветчики. Наоборот, по А. Юрчаку, в СССР в подавляющем большинстве жили «нормальные люди», причем не нормативные, как требовала пропаганда, идеология, но и не нонконформисты или тем более открытые диссиденты – противники режима, нет. Более того, эти «нормальные люди», будучи в целом лояльны режиму, общественному строю, подчеркнуто единодушно голосовали на выборах и кричали «да здравствует» на многомиллионных демонстрациях партийным властям слова-лозунги своей поддержки. Однако беда (для режима) заключалась в том, что «нормальные люди» не вникали в смысл самих речей вождей, в суть коммунистической идеологии.

Даже официальному «языку власти» (в виде символического ряда «Ленин – партия – коммунизм») они противопоставляли свой язык – «наш язык» (Юрчак, 2019: 42, 156). Это был своеобразный ритуализированный язык идеологической формы, в котором было выхолощено само содержание, смысл марксистской теории, особенно ее идейно-революционный пафос. Такая формализация, ритуализация и даже обрядоверие официальных текстов марксистской теории и идеологии со стороны масс устраивали и саму власть, и то общество в целом. По словам отечественных историков В.А. Сомова и Е.С. Волковой, в застойный период конформно-пассивное двоемыслие с воспроизводством лояльности и публичного продвижения социалистических идеалов, но при их полном внутреннем неприятии было свойственно большинству советских граждан, включая многих представителей партийной номенклатуры (Сомов, Волкова, 2022: 1042). В чем же заключался политический феномен брежневского периода?

По мнению философа А. Ашкерова, брежневский застой хотя и не являлся стагнацией в развитии, но был, скорее всего, консервативным политическим проектом (Ашкеров, 2011: 230). В этом проекте и власть, и общество жили больше по инерции, ранее заданной вулканической лавой ленинско-сталинской героической эпохи. В брежневском СССР Революция (в верности которой формально клялись) отодвигалась на второй план чествованием Победы 1945 г. и парадной советской историей. При этом сама история не столько вершилась, сколько обретала мемориальное значение. Неслучайно базовыми ценностями брежневизма стали «стабильность» и «справедливость» (Ашкеров, 2011: 228–230). Величественная красная империя отныне жила воспоминаниями о героическом прошлом и сама описывала себя руками ее пропагандистов не как реальную, а скорее как воображаемую и прекрасную страну Дельфинию (Вайль, Генис, 1998: 161). На самом деле государство все больше бюрократизировалось, а жизнь формализовыва-лась в мегатоннах печатной продукции пышного, но шаблонного словоговорения, речей, фраз, многократно повторяющихся, созданных буквально под копирку (феномен «дубового языка»). Коммунистическо-советские ритуалы, большие и малые, становясь омертвевшими от формализма и шаблона, пронизывали и вовлекали все общество. Неудивительно, что само участие людей в таком формализованном мегаспектакле все значительнее театрализовывалось. Воцарялось советское «общество спектакля», выражаясь языком Г. Дебора (Дебор, 2022).

Для того чтобы лучше передать свою трактовку советского «нормального человека», А. Юрчак использует оригинальную метафору «вненаходимости» (Юрчак, 2019). Суть ее состоит в том, что большинство советских «нормальных людей» (в отличие от абсолютных конформистов и нонконформистов) жили внутри системы, принимали ее формально, но при этом вели жизнь, по смыслу отличавшуюся от официальной жизни, которую они формально одобряли и представляли. Формальное одобрение системы делало их невидимыми, или «вненаходимыми», для настороженного взгляда системы (Юрчак, 2019: 264). Зато «правильное» ритуальное поведение и одобрение системы позволяло им заниматься делами более интересными, чем указывала идеология и пропаганда, например йогой, альпинизмом, байдарками, карате, восточной и западной философией, старославянской культурой, бардовской песней, западной музыкой и культурой и пр. (Юрчак, 2019: 276–280). Эти «нормальные люди» не были нигилистами, циниками или безответственно аполитичными гражданами. Наоборот, их позиция была по-своему активно мировоззренческая и в чем-то политическая, но она была лишена глубокого, деятельностного, личностного участия в коммунистическо-советском официальном дискурсе. По мнению А. Юрчака, воспроизводство огромного количества таких граждан в позднем СССР делало систему хрупкой и кризисной. Именно они («нормальные люди») неизбежно готовили ее к мощному обвалу (Юрчак, 2019: 266), что и доказал «бесславный» конец перестройки.

Противоречия советского типа личности как производное от советского «недо-социализма» . Советский идеал человека напрямую исходил от устремленного в будущее коммунистического общественного проекта, в котором должно быть полностью покончено с частной собственностью с ее всеобщим отчуждением. Затем с утверждением общественной собственности будут ликвидированы «все мерзости» классовой антагонистической эпохи «предыстории» (по выражению К. Маркса). В новой эпохе настоящей человеческой истории, выражаясь словами философа Л.А. Булавки, произойдет всеобщее разотчуждение (Булавка, 2018: 127). Тогда и настанет время общества реального гуманизма (по выражению молодого К. Маркса (Маркс, 1974)) – время коренного антропологического поворота и формирования нового человека – Творца. В таком обществе, по словам Г.В. Лобастова, каждый сможет владеть, распоряжаться и управлять всем, в нем будет царить свободное время для свободных людей (Лобастов, 2019: 159).

Однако общество, в котором государство уступает всеобщему самоуправлению активных и творческих граждан, не могло возникнуть в то время нигде, не только в СССР. В связи с этим, по мнению крупнейшего отечественного мыслителя А.В. Бузгалина, в ХХ в. в мире сложилась система общественного производства, являющаяся минимально необходимым материальным базисом начала движения к «царству свободы» (Бузгалин, 2021: 64). С точки зрения А.И. Колганова, даже позднесоветский СССР был обществом незавершенного перехода от капитализма и докапиталистических отношений к социализму (Колганов, 2021: 50). Автор «Большой советской экономики» А. Сафронов пишет, что помимо товарного характера советской экономики в ней постоянно шел стихийный передел ресурсов и существовал групповой эгоизм предприятий (Сафронов, 2025: 670).

С нашей точки зрения, не только в первые десятилетия советской власти, но и в позднем СССР продолжали существовать классовые противоречия, а ранние социалистические отношения по факту уступали в экономике и социально-бытовой сфере множеству досоциалистических отношений и укладов (от родоплеменных и феодальных до капиталистических), угнетенных административно-репрессивными мерами. Многочисленные формы нелегальной и полулегальной жизни рыночных и частнособственнических отношений (от деятельности фарцовщиков и теневиков до конкуренции между предприятиями за ресурсы) указывали на то, что общественный интерес так и не победил частно-групповой. Поэтому советское гибридное общество, в котором были незначительные социалистические отношения на раннеиндустриальной1 базе, можно вполне назвать «недосоциализмом» (Бакланов, 2023: 20). Тем более нельзя было говорить о развитом социализме посткапиталистического типа, поскольку даже к 80-м гг. XX в. большинство советских граждан было занято не творческим трудом, а физическим, отчужденным трудом (до 50 %). По уровню производительности труда СССР значительно отставал от США. Наконец, в отличие от хозяина страны – партийной бюрократии – трудящиеся были не только лишены контроля над властной партийной верхушкой (несмотря на заверения пропаганды), но и отчуждены от реального контроля над всей государственно-общественной собственностью. Это порождало «замкнутый и неразрешимый круг проблем авторитарно-бюрократического социализма с неизжитыми досоциалистическими укладами и отношениями» (Бакланов, 2025: 154).

Практически все исследователи советского общества отмечают крайнюю противоречивость советского человека. По мнению одного из авторов, это есть производное от противоречий советского способа производства и советского общества (Эпштейн, 2024: 130). Безусловно, люди в рамках производственных, социально-культурных отношений, к тому же общественно гибридных (как досоциалистических, так и социалистических), воплощают и разные формы сознания и поведения. Достаточно было тогда побывать в советских среднеазиатских республиках, чтобы убедиться, насколько ментальность людей была далека от общесоветской социалистической нормы. Кроме того, противоречивая эволюция советского общества постоянно меняла и тип советского человека, причем разнонаправленно (Богомолов, 2025: 192). Важно напомнить, что рядовые массы всегда обращают внимание на то, какие социокультурные нормы, ценности, образцы поведения демонстрирует им элита. Резкое увеличение (количественное и качественное) материального потребления у партийной элиты на фоне усиливающегося товарного дефицита у населения вызывало очевидное раздражение. Как свидетельствует историк Ф.Л. Синицын: «Ударом по “идеалам” был явно более высокий, чем у “простых” граждан, уровень жизни “номенклатуры”» (Синицын, 2021: 90).

По мнению Д.Б. Эпштейна, в советском опыте доминировали два уровня: верхний и нижний. В первом был заключен светлый и позитивный образ прогрессивного и справедливого общества с социальным равенством и высокой социалистической культурой для всех трудящихся. Ко второму, нижнему, уровню философ относит все противоречивые, непрогрессивные, несоциалистические отношения в СССР: бюрократизм, межнациональные отклонения, несправедливость и пр. (Эпштейн, 2024: 130). Но эта двойственная прогрессивно-регрессивная оценка советского общества и человека лежит на поверхности исследовательского анализа изучаемого объекта.

С нашей точки зрения, в советском обществе и советском типе личности проявляли себя не две, а три четкие линии поведения человека. Сразу оговоримся, речь идет о трех обобщенных типах поведения в разном соотношении (качества и количества): коммунистическая (нормативная), противоположная ей некоммунистическая (ненормативная) и советская квазикоммунистическая (квазинормативная) линии. К первой коммунистической стратегии (наименьшей по числу адептов), если удалить формализованную идеологическую шелуху, относился советский нормативный человек с присущей ему социалистической культурой и ценностями идейного социоцентрика и энтузиаста-альтруиста. Ко второй (большей по численности) некоммунистической линии принадлежали люди с ярко выраженными ненормативными и отклоняющимися чертами поведения и сознания. На этом пространстве жило много советских девиантов: «социальных паразитов» (например, хулиганов, спекулянтов-фарцовщиков, теневиков бизнеса и т. д.), идейных антикоммунистов (националистов, правозащитников). Однако полагаем, что самую многочисленную третью (квазикоммуни-стическую, или квазинормативную) группу поведения составляли те, кого А. Юрчак определил как

«нормальные люди». Эти советские граждане по всем формальным признакам никак не подпадали под категорию ненормативного человека или человека некоммунистического мировоззрения. Тем не менее именно эти граждане, самопрезентовавшие себя патриотами и даже людьми коммунистической культуры (соблюдали советские традиции, ритуалы), в то же время в повседневной практике своих увлечений и интересов были от нее далеки, находились в зоне «вненаходимости» (Юрчак, 2019), либо тихо ее саботировали. Поэтому к третьей линии можно применить общий термин «квазикоммунистическая». Численное большинство такой стратегии определялось и квазисоциа-листическим характером производства и общественного строя в СССР. При этом приставка «квази» означала не чистую имитацию, а лишь тот факт, что характер общественного обобществления и разотчуждения преобладающего мира частнособственнического бытия в советском обществе был частичным и незначительным. Поэтому «нормальный советский человек» как квазиком-мунистическая личность представлял собой (среди верхов и низов общества) огромную группу разных людей, убежденных в важности коллектива и общего блага, но при этом обладавших индивидуалистической потребительской психологией. Также важно отметить, что люди второй и третьей линий поведения значительно чаще пересекались и переходили из одной группы в другую, чем представители первой линии.

В целом все основные социокультурные линии поведения, как групповые, так и индивидуальные, перекрещивались между собой, образуя великое множество противоречивых поведенческих реакций в пользу общего блага (партии, государства, производственного коллектива и т. д.) либо частного и индивидуального интереса. Такой же выбор непрерывно делал любой советский человек. Он разрывался между индивидуальным самосознанием, социальным и культурным творчеством, энтузиазмом, самосовершенствованием, романтической верой в будущее, оптимизмом, взаимопомощью, уходом от денежного и товарного фетишизма с одной стороны и коллективистской идентичностью, подчинением системе в обмен на социальные гарантии, конформизмом, социальной пассивностью и подавлением личной свободы с другой1.

От каждого человека требовалась политическая активность (Юревич, 2021: 61), но поскольку для большинства само участие в производственных и комсомольских собраниях, демонстрациях было формальной обязанностью, то внутреннее вовлечение отсутствовало. Выбирались более интересная частная жизнь, хобби, друзья, семья. Такое явление можно считать своеобразной внутренней эмиграцией. Однако она не была абсолютной. Все советские граждане в той или иной степени были вовлечены в коллективистские социально-политические практики «нормативного социализма». При этом сама коллективистская жизнь советского человека зачастую выглядела личностно безыдейной и квазисоциалистической. Чтобы получить существенные материальные блага (вплоть до бесплатной квартиры или путевки в санаторий), необязательно было быть рьяным энтузиастом или ударником коммунистического труда. Хотя усердный труд на благо общества воспевался как трудовой подвиг, но и здесь не все было гладко. В 1970– 1980-е гг. на многих заводах, в госучреждениях, совхозах и колхозах царили низкая дисциплина и равнодушие к качественному труду2. Бичом советской экономики стали прогулы. Подсчитано, что к концу брежневского периода в результате прогулов терялось 15–20 % рабочего времени в смену и 10 % обычного рабочего дня (Дамье, 2014: 229). Систематические прогулы, недобросовестный труд, пьянство на рабочем месте, практически нормативное воровство с предприятий (феномен «несунов») в итоге вызвали знаменитые андроповские кампании борьбы с нарушителями партийной, государственной и трудовой дисциплины, включая антикоррупционные дела, связанные с крупными хищениями, с 1983 г. (Сафронов, 2025: 845–846). Но проблему низкой производительности и слабой трудовой мотивации в государственном секторе такие паллиативные меры не могли решить. В то же время совсем по-другому – с любовью и энергией – те же люди работали на личных садовых участках, в неформальной экономике.

Вероятно, одним из самых болезненных общественных противоречий в коллективных ожиданиях того времени был разрыв между громкими обещаниями властей о неизбежном «коммунистическом будущем», пусть сначала в рамках брежневской концепции «развитого социализма» и серой советской реальностью, представленной «блатом», расширяющейся коррупцией, обостряющимися проблемами в поставках продовольствия, дефицитом, плохим бытовым обслуживанием, скучными и малопродуктивными заседаниями и т. д. Все это неизбежно порождало глухое общественное разочарование в обещанных перспективах будущего и желание еще больше уйти в частную и личную жизнь (Сомов, Волкова, 2022: 1040). В условиях все большего «очастнивания», «об-мещанивания» и «обуржуазивания», охвативших все советское общество к началу перестройки, каждая из трех советских линий – коммунистическая, некоммунистическая и квазикоммунистиче-ская – уже проявили себя в борьбе друг с другом в соответствии с носителями их жизненных принципов и ценностей. С самой малочисленной коммунистической линией все было не так однозначно. Думается, она могла бы одержать победу в годы перестройки (1985–1991 гг.), окажись ее адепты у руля партии и государства.

Заключение . Главные противоречия советского типа человека в позднесоветском СССР были не случайностью, а закономерным следствием сложной и гибридной природы самого общества. Анализ рассмотренных в работе исследований позволяет сделать вывод о том, что поздний СССР, несмотря на официальные заявления, был даже не вполне социалистическим государством, а гибридным квазисоциалистическим обществом, где сохранялись многочисленные пережитки досоветского прошлого с монополией на власть и собственность партийной бюрократии, гиперцентрализованной и ресурсозатратной экономикой, в которой снижалась мотивация работников к труду.

Эта реальность формировала многообразие вариантов поведения и мышления обычных людей, заставляла их быть ловкими приспособленцами к чрезмерно идеократической, но далекой от идей классиков марксизма-ленинизма жизни. Советский человек выступал, безусловно, результатом противоречивой эволюции советского проекта. В данной работе нами предложены три основные линии поведения советских граждан: коммунистическая, некоммунистическая и квазикоммунистическая.

В силу характерного для позднесоветского строя «недосоциализма» лишь немногие граждане являлись «правоверными» активистами коммунистической линии. Слишком высок был идеал нормативного советского гражданина, и существенно расходилась с ним сама советская жизнь в позднем СССР. В связи с этим искренние коммунистические активисты выглядели белыми воронами, плохо адаптированными к реальной советской жизни, и потому не могли служить примером для подражания большинству советских граждан. Но и людей с явно ненормативным, некоммунистическим сознанием и поведением (вторая линия) не могло быть много из-за их непрактической адаптации к жизни. Такое поведение лишало многих социально и материально значимых преимуществ. Однако самая многочисленная линия поведения советского человека – ква-зикоммунистическая (третья линия) – была популярной ввиду наибольшего соответствия природе позднесоветского общества. Внешне лояльный к власти и официальному дискурсу квази-коммунистический советский человек в то же время внутри оставался по-коммунистически безыдейным конформистом. Для него выбор в пользу государства и коллектива означал лишь способ хорошо устроиться в жизни, получить от властей обещанные материальные блага и при этом жить своей более интересной частной жизнью. Ставшие привычными имитация лояльности и двоемыслие с двойной жизнью постепенно разрушали веру в советские идеалы и саму возможность их практической реализации.

Несоответствие между словами и делами, красивыми лозунгами и некрасивым общественно-материальным бытом стало одной из главных причин разочарования, вызвавшего глубокий внутренний кризис системы, который в итоге обусловил распад СССР. Понимание этих общественно-культурных механизмов помогает лучше разбираться не только в советском прошлом, но и в том, как в принципе работают общества, где официальная идеология существенно расходится с повседневной жизнью большинства людей.