Право оперативного управления и исключительные права: проблема аналогии

Самарский государственный экономический университет, Самара, Россия, ,

Samara State University of Economics, Samara, Russia, ,

Право оперативного управления (далее – ПОУ) на протяжении пути развития, который существенно короче, чем у остальных «несоветских классических» ограниченных вещных прав1, вызывало и продолжает вызывать дискуссии относительно своей вещной природы и содержания. До недавнего времени законодателем не проводились четкие границы между режимами вещных (интересующего нас права оперативного управления) и интеллектуальных прав, обусловленные признаковым сходством (абсолютный характер, индивидуальная определенность). На практике это привело к распространению режима вещных прав на объекты интеллектуальной собственности, лишенные материальной основы. Однако с 1 октября 2014 г. Федеральным законом от 12 марта 2014 г. № 35-ФЗ «О внесении изменений в части первую, вторую и четвертую Гражданского кодекса Российской Федерации и отдельные законодательные акты Российской Федерации»1 законодатель поставил точку в этом вопросе. Пункт 3 ст. 1227 Гражданского кодекса Российской Федерации (далее – ГК РФ) в актуальной редакции императивно и бескомпромиссно отвергает применение положений раздела II к интеллектуальным правам.

Из содержания пояснительной записки к законопроекту № 47538-6/112 становится ясным, что законодатель закрепил эту норму в целях нераспространения, в частности, режима ПОУ учреждений к интеллектуальным правам. Вместе с этим редакция статьи в изложенной формулировке обоснованно вызывает разногласия у представителей научного сообщества в том, не стоит ли рассматривать данную норму в качестве lex specialis, отменяющего действие универсального механизма аналогии закона (п. 1 ст. 6 ГК РФ).

Логика проста: если законодатель прямо запрещает применять нормы о вещных правах, то их использование по аналогии со сходными отношениями (интеллектуальными) недопустимо. Именно этот подход, к сожалению, действует не только среди представителей научного сообщества, которые прямо высказываются о том, что данная норма запрещает аналогию (Е.В. Гаврилов (Гаврилов, 2022), Н.В. Щербак (Щербак, 2025), Н.В. Иванов3), но и в правоприменительной прак-тике4. В то же время другие ученые, напротив, указывают, что нет никакого запрета аналогии закона (А.П. Сергеев (Сергеев, 2017), Л.А. Новоселова (Новоселова, 2023)).

Вопрос заключается в следующем: блокирует ли данная норма возможность восполнения пробелов в части четвертой ГК РФ посредством обращения к нормам-принципам и нормам-инструментам, формально расположенным за пределами раздела VII ГК РФ? Ответ, полагается, должен быть отрицательным. Аналогия закона (п. 1 ст. 6 ГК РФ) и аналогия права (п. 2 ст. 6 ГК РФ) не являются рядовыми нормами, которые могут быть отменены или ограничены специальным указанием отдельной статьи, пусть и расположенной в Особенной части Кодекса. Как отмечал И.А. Покровский, «основным принципом толкования является правило, что только закон может быть источником судебного решения» (Покровский, 2013: 57). Аналогия закона в этом смысле служит ме-таправовым механизмом, имманентно присущим гражданскому праву как отрасли, построенной на началах диспозитивности, и обеспечивающим условия для преодоления пробелов. Когда отдельный случай не разрешается законом, то применяется механизм аналогии как инструмент оперативного преодоления пробелов в законе, позволяющий принять решение.

Таким образом, аналогия закона представляет собой нормативно закрепленную презумпцию отсутствия пробелов в правовой защите. Законодатель, вводя ст. 6 в Общую часть ГК РФ, установил инструмент, которым обеспечивает недопустимость отказа в правосудии по мотиву неполноты или неясности закона. Как точно указывал Г.Ф. Шершеневич, «гражданским судам воспрещается останавливать решение дела под предлогом неполноты, неясности или противоречия законов» (Шершеневич, 2016: 300). Из этих строгих предписаний следует, что отказ в применении принципа права – это, конечно, отказ в правосудии (Скловский, 2017).

Следовательно, даже специальная норма, подобная п. 3 ст. 1227 ГК РФ, если бы она содержала прямой текст «запрещается применение раздела II по аналогии», вступала бы в коллизию с основами гражданского законодательства. Применение этой нормы должно ограничиваться узкой сферой прямого действия, но не может парализовать действие ст. 6 ГК РФ в ситуациях, когда пробел в регулировании раздела VII ГК РФ является очевидным и требует безусловного восполнения.

Иными словами, пункт 3 ст. 1227 ГК РФ является нормой, которая определяет границы предмета регулирования вещного права, блокируя автоматическое, субсидиарное применение норм о праве оперативного управления к нематериальным объектам. Смешение двух уровней – прямого регулирования и восполнения пробелов – позволит возникнуть порочной правоприменительной практике, когда суды, ссылаясь на п. 3 ст. 1227 ГК РФ, будут отказывать в защите права там, где аналогия является единственно возможным способом реализации конституционных гарантий судебной защиты (ст. 46 Конституции РФ).

В контексте разграничения режимов права оперативного управления и интеллектуальной собственности особого внимания заслуживает научная дискуссия о целесообразности сохранения п. 3 ст. 1227 ГК РФ. В литературе высказывается позиция (Гаврилов, 2021) о необходимости исключения данной нормы как якобы блокирующей применение аналогии закона и препятствующей восполнению пробелов в регулировании интеллектуальных прав за счет более разработанного вещно-правового инструментария. Представляется, что такой подход основан на не вполне корректном толковании функции рассматриваемого законоположения.

Пункт 3 ст. 1227 ГК РФ следует интерпретировать не как запрет на общеправовой механизм аналогии, а как инструмент режимного разграничения. Его назначение состоит в том, чтобы исключить автоматический, безусловный перенос на нематериальные объекты правовых конструкций, имманентно привязанных к физическому господству над вещью (владение, виндикация). Применительно к проблематике соотношения ПОУ и исключительных прав эта норма играет превентивную роль: она не допускает ошибочного вывода о возможности возникновения права оперативного управления на результаты интеллектуальной деятельности (далее – РИД). Устранение п. 3 ст. 1227 ГК РФ, напротив, создало бы риск смешения вещных и исключительных правомочий, что противоречит фундаментальному принципу numerus clausus вещных прав и особенностям оборота нематериальных активов. Следовательно, критические замечания в адрес данной нормы не учитывают ее телеологическую сущность, направленную на обеспечение чистоты и самостоятельности института интеллектуальной собственности в структуре гражданского законодательства.

Однако не менее опасной представляется и противоположная тенденция, связанная с легализацией прямого применения виндикационного и негаторного исков к объектам интеллектуальной собственности. Такой подход чреват возникновением еще большей правовой неопределенности. Например, когда для пресечения длящегося нарушения исключительного права на произведение применяется часть четвертая ГК РФ – требование о пресечении действий, нарушающих право (подп. 2 п. 1 ст. 1252 ГК РФ), а ст. 304 ГК РФ (негаторный иск) повлечет за собой внедрение в интеллектуальное право категорий владения, лишения владения нематериальным объектом, что является логическим нонсенсом и способно парализовать эффективную судебную защиту.

Таким образом, уместным будет сделать вывод о том, что, столкнувшись с отношением, которое прямо не урегулировано разделом VII ГК РФ, но по природе сходно с абсолютной защитой права собственности, правоприменитель не только вправе, но и обязан руководствоваться ст. 6 ГК РФ. Как верно подмечает А.П. Сергеев, «пока отдельные пробелы в указанной подотрасли не устранены, нет никаких оснований отказываться от возможности разрешать соответствующие проблемы посредством применения по аналогии закона отдельных норм вещного права» (Сергеев, 2018).

В связи с изложенным норма п. 3 ст. 1227 ГК РФ не является запретом аналогии закона. Она представляет собой частный случай разграничения предметов ведения общей и особенной частей гражданского права. Ее сохранение в действующей редакции необходимо для предотвращения смешения правовых режимов материальных и нематериальных объектов.

Содержание исключительных прав на результаты интеллектуальной деятельности определено ст. 1229–1231, 1233, 1270, 1358 ГК РФ и иными положениями части четвертой ГК РФ. В этом массиве правовых норм отсутствуют какие-либо ограничения, накладываемые на учреждения в части распоряжения принадлежащими им исключительными правами. Не содержат таких ограничений специальные законы, регламентирующие правовое положение некоммерческих организаций и отдельных видов учреждений1.

В связи с этим на первый взгляд может показаться, что учреждение свободно в распоряжении своими правами на результаты интеллектуальной деятельности. Однако это совсем не так. Законодатель намеренно не позволял учреждениям иметь имущество на праве собственности. До недавнего времени шла дискуссия о том, относится ли право распоряжения имуществом, полученным бюджетным и автономным учреждениями за счет средств от приносящей доход деятельности, к самостоятельным вещным правам (в редакции п. 2 ст. 298 ГК РФ). В связи с последующими изменениями1 право самостоятельного распоряжения стало одним из правомочий, входящих в состав права оперативного управления. При этом такие правомочия позволительно иметь лишь типам учреждений из четырех существующих (кроме казенных учреждений).

Поэтому трудно не согласиться с Е.А. Сухановым, который последовательно критикует искусственное расширение содержания права оперативного управления и считает его конструкцией, не вполне соответствующей признакам ограниченных вещных прав (Суханов, 2024: 255).

Вызывает интерес предложение депутата Государственной думы О.Н. Смолина, выступавшего автором поправки в п. 11 ст. 120 ГК РФ, в ходе рассмотрения законопроекта № 47538-6/2 во втором чтении. Предложенная им поправка звучала следующим образом: «имущество, приобретенное учреждением за счет средств от приносящей доходы деятельности, становится собственностью учреждения». Однако Комитет Государственной думы по гражданскому, уголовному, арбитражному и процессуальному законодательству ее отклонил2.

Таким образом, можно упрекнуть федерального законодателя в противоречии между императивным запретом в части закрепления за учреждениями имущества на праве собственности с одной стороны и дозволением (отсутствием всяких ограничений) свободно иметь исключительные интеллектуальные права с другой. Ведь объективно такое правомочие собственника вещи, как распоряжение, практически ничем не отличается от возможности правообладателя распоряжаться исключительным правом на результат интеллектуальной деятельности. Однако правовой режим интеллектуальных прав учреждений все же урегулирован иначе – посредством ограничений, установленных постановлениями Правительства РФ и ведомственными актами, а не федеральным законодательством. Может показаться абсурдным, но ряд ведомственных актов все еще продолжают причислять РИД к особо ценному движимому имуществу (далее – ОЦДИ), таким образом накладывая на интеллектуальные права соответствующий ограниченный режим распоряжения через процедуру согласования с учредителем.

Например, Федеральное медико-биологическое агентство (ФМБА России) рассматривает нематериальные активы как разновидность ОЦДИ в своем ведомственном акте3, в связи с чем режим оперативного управления распространяется и на исключительные права, что входит в противоречие с законом. Данная ситуация выступает частным проявлением более общей управленческой проблемы: как отмечает С.П. Бортников, публичный субъект реализует свои имущественные притязания через администраторов доходов, однако у последних могут формироваться собственные интересы, объективно отличные от интересов представляемого субъекта, а пересечение функций различных администраторов порождает правовую неопределенность (Бортников, 2016: 56–57). В отсутствие прямого законодательного регулирования ведомства начинают восполнять пробелы самостоятельно, исходя из собственного понимания задач, что, по нашему мнению, прямо наблюдается в сфере оборота интеллектуальных прав учреждений.

О.В. Богачева, О.В. Смородинов, С.А. Власихин (Богачева и др., 2016) критиковали законодателя в том, что для разных типов учреждений (автономных, бюджетных, казенных) законом не установлены различия в правовом режиме обладания интеллектуальными правами, тогда как подобные различия обозначены в отношении вещного имущества. Однако данную критику стоит подвергнуть сомнению, поскольку интеллектуальное право – это самостоятельный, особый вид абсолютных прав, отличный от права собственности на вещь. Таким образом, проводить параллели, а следовательно, требовать от законодателя разграничения режима права интеллектуальной собственности в зависимости от типа учреждений нецелесообразно.

Полагаем, что интеллектуальная собственность как институт гражданского права должна быть урегулирована федеральным законом, а не через ведомственные акты посредством самостоятельного закрепления режима распоряжения интеллектуальными правами и его содержания. Именно в гражданском законодательстве должны быть закреплены основания возникновения, изменения и прекращения интеллектуальных прав, их содержание на примере пресловутого права оперативного управления. Ведомственные акты должны определять, какое имущество относится к ОЦДИ, а не относить к ОЦДИ (или в принципе к другой разновидности) интеллектуальные права, накладывая на них ограничения в части распоряжения.

Содержание ПОУ определяется в зависимости от типа учреждений и указывается в федеральном законе – может ли то или иное учреждение распоряжаться недвижимым имуществом и (или) ОЦДИ самостоятельно или с согласия собственника. Собственник лишь конкретизирует, каким критериям должно соответствовать ОЦДИ. В отношении РИД ситуация противоположная – собственник сам, в отсутствие на то указания в законе, отождествил РИД с ОЦДИ.

Констатация судебной властью недопустимости аналогии закона в сочетании с ведомственным нормотворчеством в части определения содержания интеллектуальных прав способна создать непреодолимые препятствия для разрешения споров, усилить правовую неопределенность и, что самое главное, в очередной раз подтвердить неспособность учреждений к адаптации под рыночные реалии в условиях существующих законодательных и подзаконных ограничений.

Однако, возможно, законодатель хотел создать такие условия, которые бы позволили подведомственному учреждению в связке с учредителем распоряжаться интеллектуальной собственностью именно так, как это закреплено сейчас, без императивных ограничений закона и отсутствия смешения с вещным правом с одной стороны и в пользу ведомственной дискреции с другой. Тогда возникает резонный вопрос: на каком праве собственник имеет РИД, закрепленные за учреждением?

Этот вопрос поднимался Л.А. Новоселовой, которая подмечала, что РИД находятся в собственности учредителя, а у учреждения на них возникает ограниченное право управления, аналогичное оперативному управлению, но достаточное для текущей хозяйственной деятельности (Новоселова, 2023). Однако такой подход, по нашему мнению, воспроизводит ту же самую логику смешения вещных и исключительных прав, против которой направлен п. 3 ст. 1227 ГК РФ. Потребностям оборота отвечает не закрепление прав на РИД за собственником (что еще больше ограничит правосубъектность учреждений), а четкое законодательное определение содержания этих прав и возможных ограничений распоряжения ими.

Исходя из изложенного, можно сделать следующие выводы.

• 1.    Пункт 3 ст. 1227 ГК РФ не препятствует применению по аналогии отдельных норм раздела II ГК РФ, если это обусловлено пробелом в части IV ГК РФ и не противоречит нематериальной природе объекта (п. 1 ст. 6 ГК РФ). Суды обязаны применять аналогию, преодолевая буквальное, но ошибочное толкование ст. 1227 ГК РФ.

• 2.    Пункт 3 ст. 1227 ГК РФ следует оставить в действующей редакции. Проблема заключается не в норме, а в отсутствии ясного судебного толкования о допустимости применения общегражданских принципов (ст. 6 ГК РФ) к отношениям, связанным с абсолютной защитой нематериальных благ, без примешивания вещно-правовых конструкций.

• 3.    В целях устранения правовой неопределенности в части четвертой ГК РФ и пресечения чрезмерного ведомственного нормотворчества целесообразно уточнить содержание интеллектуальных прав способом, отличным от модели ПОУ, а именно: разделить ограничения сделок с исключительными правами учреждений в зависимости от основания и цели создания РИД. В законе следует прямо закрепить, что если исключительное право на РИД возникло у учреждения в результате выполнения задания учредителя или за счет средств учредителя, то распоряжение таким правом требует обязательного согласования с учредителем. Однако если РИД создан учреждением инициативно и вне связи с государственным (муниципальным) заданием, ограничения на распоряжение применяться не должны, кроме обязанности уведомить учредителя о факте возникновения у учреждения исключительного права на РИД. Такой подход позволит избежать необоснованного расширения ведомственного контроля над внебюджетной творческой деятельностью и одновременно с этим гарантировать публичный интерес в сохранении и эффективном использовании активов, созданных за счет средств учредителя, без смешения вещноправовых и интеллектуальных конструкций.