Правовая природа выдворения и депортации в России и Ираке

,

,

Введение . Стремительное увеличение трансграничных миграционных потоков из зон вооруженных конфликтов превратилось сегодня в вызов для правовых систем, и Россия с Ираком ощущают это давление в полной мере. Ничто так остро не ставит перед государством дилемму ‒ защитить национальную безопасность или соблюсти права мигрантов, как необходимость применять принудительные меры высылки из страны. Особый интерес в этом смысле представляет сравнительный анализ выдворения и депортации в двух столь непохожих юрисдикциях. Если в России выдворение исторически осело в административной плоскости (и, судя по последним законодательным новеллам, применяется все более жестко), то иракский законодатель, напротив, смотрит на депортацию сквозь призму уголовного права. Это различие сразу наводит на мысль: не является ли разная правовая природа этих схожих механизмов лишь данью национальным традициям, а не продуманным выбором? Изучение институтов позволяет проследить, каким образом национальные правовые системы адаптируются к современным угрозам и насколько искренне они сверяют свои действия с международными гуманитарными стандартами.

Задача настоящего исследования не просто выявить формальные различия, а разобраться в сущностных характеристиках выдворения и депортации, четко отделить административное реагирование от уголовно-правового инструментария и понять степень их правовой автономности. Интерес представляет то обстоятельство, что, несмотря на внешнюю схожесть мер, их отраслевая «прописка» оказывается принципиально разной и это влечет серьезные последствия для процедурных гарантий. Такой подход, с одной стороны, позволяет систематизировать критерии дифференциации, с другой ‒ неизбежно вскрывает размытость границ между административной и уголовной ответственностью, которая оставляет мигранта в зоне правовой уязвимости. Складывается впечатление, что законодатель в обеих странах не проводил четкой демаркационной линии между этими сферами, а, наоборот, хаотично наращивал инструментарий, реагируя на текущие вызовы, не связывая его единой логикой. Наиболее остро это ощущается в отношении беженцев из зон конфликтов ‒ тех, кого международное право обязывает защищать, а национальные механизмы скорее выталкивают.

Если вести речь о соответствии международным стандартам, многое упирается в возможность государства свободно выбирать средства миграционного контроля ‒ ровно до той черты, за которой начинается произвольное применение высылочных мер. Научная новизна работы видится в комплексной оценке российского и иракского законодательства на предмет их совместимости с духом (а в чем-то и буквой) Конвенции ООН о статусе беженцев 1951 г.1 Практическая польза анализа лежит на поверхности: предложенные рекомендации по гармонизации правовых подходов призваны минимизировать коллизии и снизить градус правовой неопределенности, ставящей под удар в первую очередь самых незащищенных лиц. Методологически исследование опирается на сравнительно-правовой анализ нормативных актов, судебной практики и доктринальных источников, однако любые теоретические построения неизбежно проверяются миграционными реалиями современного Ближнего Востока. Важно отметить, что без такой проверки любой правовой инструмент рискует оказаться не более чем декорацией.

Выбор Ирака в качестве объекта сравнительно-правового исследования не является случайным. Сопоставление правового регулирования административного выдворения и депортации в Российской Федерации и Республике Ирак позволяет выявить особенности правовой природы данных институтов, различия в механизмах их реализации, а также существующие пробелы и проблемы регулирования. Российское законодательство в данной сфере отличается более детальной нормативной регламентацией и развитой правоприменительной практикой, что позволяет использовать этот опыт в качестве сравнительно-правовой основы для выработки предложений по совершенствованию законодательства Республики Ирак.

Методология исследования опирается на сравнительно-правовой анализ нормативных актов, судебной практики и доктринальных источников как Российской Федерации, так и Республики Ирак. Основу составляет функциональный подход: выдворение и депортация рассматриваются не изолированно, а в том социальном и политическом контексте, в котором они реально применяются ‒ с акцентом на миграционные реалии современного Ближнего Востока. Такой ракурс важен принципиально: любые теоретические построения здесь поверяются суровыми практическими условиями, в которых оказываются вынужденные мигранты. Догматико-юридический метод используется для толкования конкретных норм, а метод правового моделирования ‒ для обоснования предложений по гармонизации законодательства. Кроме того, в некоторых случаях мы обращаемся к историко-правовому анализу, чтобы проследить, каким образом отраслевая принадлежность мер становилась скорее данью национальным традициям, чем продуманным выбором.

Понятие и признаки выдворения как административного принуждения . Когда речь заходит об административном выдворении, российский законодатель, по нашему мнению, исходит из того, что это не просто санкция, а инструмент публичной власти, напрямую связанный с суверенитетом и конституционными принципами. Согласно сложившемуся нормативному каркасу, выдворение определяется как мера административного принуждения, реализуемая односторонне: государство реагирует на поведение иностранного гражданина и эта реакция неизбежно влечет ограничение отдельных прав ради восстановления законности миграционного режима. Юридической опорой здесь выступают федеральные законы, прежде всего «О правовом положении иностранных граждан»¹, а также профильные нормы Кодекс Российской Федерации об административных правонарушениях (КоАП РФ)². Характерно, что Конституционный Суд неоднократно подчеркивал: административное выдворение, зафиксированное на законодательном уровне, должно быть разумной и соразмерной мерой государственного принуждения³ (Новопавловская, Молочков, 2016: 52). Уже здесь заметен «предохранитель», который не позволяет мере превратиться в произвол.

Конститутивными признаками выдворения выступают конкретные субъекты, объективные основания, волевой элемент и процедура реализации. Субъектами являются иностранный гражданин как объект воздействия с одной стороны и уполномоченные государственные органы, принимающие и исполняющие решение, с другой. Объективные основания, как правило, включают нарушение миграционного режима или иные предусмотренные законом причины, а волевой элемент выражается в официальном решении компетентного органа. Именно эта четырехзвенная конструкция призвана обеспечивать юридическую определенность, хотя на практике, как показано далее, определенности часто не хватает.

Близкой к выдворению, а по сути одной из его разновидностей, является депортация. Эта терминологическая близость нередко размывает юридические границы. В отличие от административного задержания, которое носит кратковременный процессуальный характер, выдворение означает окончательное изменение правового положения лица с возможными ограничениями на последующее возвращение. Депортация же отталкивается от иных оснований и обладает собственными процедурными последствиями. Интерес при этом представляет то обстоятельство, что даже при очевидных различиях ‒ в субъектах, волевом элементе, основаниях и режиме исполнения ‒ на практике эти меры не всегда четко разграничиваются. При этом закон требует соблюдения процессуальных ограничений и гарантий, направленных на защиту прав человека, и недопустимо, чтобы эта грань стиралась.

Нормативно-правовое регулирование выдворения выстроено иерархически, и на вершине, разумеется, находится Конституция РФ, задающая принципы правового режима иностранцев. Далее ‒ федеральные законы, прежде всего КоАП РФ, статьи 3.10 и 23.1 которого относят назначение выдворения к судебной компетенции: решение принимают судьи районных судов общей юрисдикции. Однако нельзя не заметить, что по ряду составов, связанных с нарушением режима государственной границы (ч. 2 ст. 18.1, ч. 2 ст. 18.4 КоАП РФ), полномочия предоставлены и органам пограничной службы ФСБ (ст. 23.10 КоАП РФ) (Степанов, 2016: 92). Перечень оснований для выдворения конкретизирован и в доктрине, и в правоприменительной практике ‒ это нарушение режима государственной границы, правил въезда или проживания (ст. 18.8 КоАП РФ), незаконная трудовая деятельность (ст. 18.10 КоАП РФ), несоблюдение иммиграционных правил (ст. 18.11 КоАП РФ), указание ложных сведений при миграционном учете (ст. 19.27 КоАП РФ) и иные составы (Андриченко, Плюгина, 2019; Чернышев, 2015). Такой разброс норм, с одной стороны, дает государству гибкость в действиях, с другой ‒ порождает риск фрагментарного правоприменения, когда итоговое решение зависит не только от тяжести проступка, но и от того, какой орган первым зафиксирует нарушение.

Процессуально исполнение решений о выдворении требует координации между миграционными ведомствами и правоохранительными структурами, и здесь законодатель позаботился о гарантиях: иностранному гражданину обеспечены доступ к судебной защите, возможность административного обжалования, консульская помощь и соблюдение медицинских стандартов (Бурда, 2024). Важно признать и то, что нормативные запреты ограничивают применение выдворения в ситуациях, когда оно противоречит международным обязательствам Российской Федерации, прежде всего принципу невысылки, если лицу угрожает преследование. Вся конструкция административного выдворения ‒ это балансирование между жесткостью миграционного контроля и необходимостью оставаться в рамках гуманитарных стандартов, и именно в такой балансировке проявляется подлинная правовая природа данной меры.

Правовая природа депортации в Ираке . Первое, что следует отметить относительно депортации в иракском праве, – ее подчеркнуто миграционная природа. В отличие от российского административного выдворения, которое зачастую оказывается лишь одним из инструментов в руках широкого круга органов, иракская депортация встроена в логику правил въезда и выезда иностранцев. Это не административная мера в российском понимании, а специальный миграционный инструмент, направленный на восстановление соответствия пребывания иностранца национальным требованиям контроля и общественного порядка. Иными словами, депортация здесь не наказание в чистом виде, а скорее способ привести статус лица к единому знаменателю с установленными правилами. Нормативная фиксация в специальном статуте сразу задает и процессуальные рамки, и юридические последствия удаления, а также, что немаловажно, определяет компетенцию органов ‒ в этом состоит первое и самое заметное различие с выдворением.

Иракское законодательство проводит четкое терминологическое и процедурное различие между двумя мерами принудительного удаления иностранцев. Закон №76 от 2017 г. «О проживании иностранцев» закрепляет следующие дефиниции1.

• -    Депортация (الإبعاد) ‒ требование компетентного органа к иностранцу, законно проживающему в Республике Ирак, покинуть ее ( طلب السلطة المختصة من أجنبي مقيم في جمھورية العرا بصورة مشروعة الخروج منها). Таким образом, депортация применяется исключительно к лицам, въехавшим в страну и находящимся на ее территории на законных основаниях, но утратившим это право вследствие нарушения условий пребывания.

• -    Выдворение (الإخراج) ‒ возвращение иностранца, незаконно въехавшего на территорию Республики Ирак, за границу по решению компетентного органа ( إعادة الأجنبي الذي دخل أراضي جمهورية العراق بصورة غير مشروعة إلى خارج الحدود بقرار من السلطة المختصة ). Ключевой критерий здесь ‒ нелегальность самого факта въезда.

Эта дифференциация имеет принципиальное значение для определения применимой процедуры и объема правовых последствий. В первом случае речь идет о прекращении законного пребывания; во втором ‒ о реакции государства на изначально противоправное пересечение границы2.

Ключевое расхождение между депортацией и административным выдворением проявляется в двух плоскостях: кто применяет меру и на каком основании. Депортация всегда опирается на миграционные статуты и реализуется в узком процедурном коридоре, тогда как выдворение, по крайней мере в российском варианте, может исходить из административных решений, принимаемых более широким кругом учреждений ‒ от судов до пограничных органов. Это различие немедленно сказывается на формате актов, степени формализации и в конечном счете на устойчивости правовых последствий для иностранца. Депортация, будучи закрепленной именно в миграционных нормах, обычно влечет более выраженные и долгосрочные ограничения для дальнейшего пребывания лица; выдворение при всей жесткости характеризуется иной процедурной логикой и, следовательно, иными юридическими эффектами. Такая разница имеет прямое значение для оценки уровня правовой защиты иностранца, а это центральный вопрос для любого сравнительного анализа.

Иракский законодатель формулирует основания широко, но в то же время прагматично: нарушение режима пребывания, угроза национальной безопасности и совершение преступлений ‒ три столпа, на которых держится механизм депортации. Важно, что все эти основания трактуются не абстрактно, а в тесной привязке к национальному законодательству и практике исполнительных органов, что придает мерам реагирования специфику, зависящую от характера правонарушения. Закон о въезде и выезде иностранцев устанавливает перечень оснований и процедур, позволяя разграничивать административные и уголовно-правовые последствия, именно степень общественной опасности деяния становится здесь ключевым критерием1. При принятии решения органы власти, по замыслу, должны руководствоваться не формальным шаблоном, а индивидуализированным подходом: учитываются длительность и цель пребывания, наличие правонарушений, потенциальная угроза общественному порядку. Такой подход, с одной стороны, способствует соразмерности и гибкости, с другой ‒ оставляет известный простор для усмотрения, а значит, и для возможных злоупотреблений.

Органы, уполномоченные принимать решение о депортации . Закон № 76 от 2017 г. предусматривает два параллельных канала депортации ‒ административный и судебный.

Административная депортация осуществляется по решению министра внутренних дел либо Генерального директора по вопросам проживания (<^1 ^У <и^). Согласно ст. 31, министр или уполномоченное им лицо вправе принять решение о депортации иностранца, в отношении которого вынесен вступивший в силу судебный приговор, содержащий рекомендацию о депортации с территории Республики Ирак.

Судебная депортация предусмотрена ст. 45, согласно которой суд при вынесении обвинительного приговора за нарушение положений ст. 41 и 42 (нарушение режима проживания) должен назначить дополнительную меру в виде депортации иностранца с территории Республики Ирак. Таким образом, судебная депортация выступает не самостоятельным наказанием, а обязательным дополнением к основному уголовному или административному взысканию.

Процедурно депортация выстроена как последовательность стадий: от установления фактов нарушения и принятия решения уполномоченным органом до уведомления лица и организации фактического выдворения. На каждом этапе задействованы компетентные государственные органы, ответственные за миграционный контроль и правоприменение. Здесь особенно важна координация ‒ та же проблема, что и в российском случае.

Иракское законодательство предусматривает механизмы обжалования, включая административные процедуры и судебный контроль, что должно обеспечивать правовую защиту заинтересованных лиц. В иракской юридической доктрине утвердился подход, согласно которому решения о депортации относятся к категории административных актов, подлежащих судебному обжалованию (Аль-Джубури, 2019; Махмуд, 2022). Суд вправе оценить законность такого решения и, в случае обнаружения злоупотребления властью или дискриминационного характера депортации, отменить его.

При этом иракский законодатель не закрепил в тексте Закона №76 конкретные сроки и детальные процедуры обжалования, что отличает его, например, от египетского или французского аналогов, где такие сроки прямо установлены. Данный пробел создает правовую неопределенность и ставит вопрос о необходимости законодательных уточнений.

Право государства на депортацию иностранцев не является абсолютным. Статья 13 Международного пакта о гражданских и политических правах 1966 г. устанавливает2, что иностранец, законно проживающий на территории государства-участника, может быть выслан только во исполнение решения, вынесенного в соответствии с законом, и должен иметь возможность представить доводы против своей высылки, если только императивные соображения государственной безопасности не требуют иного. Указанные гарантии распространяются именно на процедуру депортации (الإبعاد), а не выдворения (الإخراج), поскольку касаются лишь лиц с законным статусом пребывания.

Соблюдение процессуальных гарантий и правильная координация вовлеченных органов определяют легитимность и эффективность всей конструкции. Без этого даже самая продуманная система принудительного удаления рискует превратиться в хаотичный набор действий, уязвимый с точки зрения и международных обязательств, и простой справедливости.

Данные Министерства внутренних дел Ирака свидетельствуют о значительной активизации правоприменительной деятельности в рассматриваемой сфере. За 2025 г. из страны было депортировано 43 986 иностранцев, нарушивших Закон о проживании №76 от 2017 г.; в январе 2026 г. к ним добавились еще 3911 человек. Таким образом, совокупное число депортированных с начала 2025 г. превысило 47 000 человек. Параллельно ведется целенаправленная борьба с нелегальной трудовой деятельностью: по данным Министерства труда, в 2024 г. было депортировано более 20 000 иностранных работников, не имевших разрешения на трудовую деятельность, а в 2025 г. - еще свыше 14 0003.

К числу юридических последствий депортации относится запрет на повторный въезд в Ирак. Согласно правоприменительной практике, лицо, в отношении которого исполнено решение о депортации, не вправе вернуться в страну без специального разрешения министра внутренних дел и до устранения оснований, послуживших причиной депортации.

Сравнительный анализ и международные аспекты . Сопоставление российского административного выдворения и иракской депортации обнаруживает, что внешнее сходство алгоритмов ‒ выявление основания, оформление решения специальным органом и возможность судебного пересмотра ‒ не должно вводить в заблуждение: сущностные различия коренятся уже в отраслевой «прописке» мер. В России выдворение является мерой административного принуждения, базирующейся на нормах КоАП РФ и миграционного законодательства (Новопавловская, Молочков, 2016: 52). В Ираке депортация, напротив, встроена в логику специального Закона о проживании иностранцев и представляет собой не административную санкцию в российском понимании, а миграционный инструмент, направленный на прекращение законного пребывания¹. Более того, иракский законодатель проводит четкое различие между депортацией (الإبعاد), применяемой к законно находящимся иностранцам, и выдворением (الإخراج), предназначенным для лиц, въехавших нелегально². В российском праве такая дифференциация отсутствует: выдворение охватывает как нарушителей режима пребывания, так и тех, кто незаконно пересек границу, что порождает терминологическую неопределенность и затрудняет выработку единообразных процессуальных гарантий.

Различия в круге органов, уполномоченных принимать решения, также имеют принципиальное значение. В России назначение административного выдворения отнесено к компетенции судей районных судов общей юрисдикции, однако по ряду составов, связанных с нарушением режима государственной границы, полномочия предоставлены и органам пограничной службы ФСБ (Степанов, 2016: 92). В Ираке депортация осуществляется по двум параллельным каналам: административному ‒ решением министра внутренних дел либо Генерального директора по вопросам проживания, и судебному, когда депортация выступает дополнительной мерой при осуждении за нарушение режима проживания. Наличие двух путей, с одной стороны, придает системе гибкость, с другой ‒ создает риск несогласованности решений и требует высокой степени координации между ведомствами, что остается проблемой и в российской практике.

Процессуальные гарантии лицам, подлежащим принудительному выдворению, в обеих странах провозглашаются, но реализуются с существенными оговорками. В России законодательство предусматривает судебный контроль, право на административное обжалование и консульскую помощь, что, однако, нередко нивелируется ограниченными сроками и недостаточной мотивированностью судебных актов. Как справедливо отмечается в доктрине, «решения судей о назначении дополнительного наказания в виде административного выдворения за пределы РФ не всегда мотивированы и подтверждены данными, свидетельствующими о действительной необходимости применения к лицу столь суровой меры ответственности» (Фиалковская, Софронова, 2015: 205). Иракский законодатель, в свою очередь, закрепил за депортируемым право на обжалование, и доктрина квалифицирует решение о депортации как административный акт, который может быть оспорен в суде. Однако Закон №76 от 2017 г. не устанавливает сроков и процедур такого обжалования, что, по признанию исследователей, порождает правовую неопределенность и ставит вопрос о необходимости законодательных уточнений (Аль-Джубури, 2019; Махмуд, 2022).

На стыке административных и уголовных процедур обнаруживается еще одна общая проблема. Как подчеркивается в научной литературе, на данный момент можно признать массовой ситуацию, когда ответственность за значительное количество преступлений (различных групп и категорий) может наступать в том числе в рамках административного законодательства, причем даже без какого-либо упоминания уголовного законодательства (Бавсун, Берестовой, 2025: 95). В иракской модели такое перетекание также наблюдается: судебная депортация, назначаемая в связи с нарушением ст. 41 и 42 Закона № 76, по сути, дополняет уголовно-правовые последствия и размывает границы между миграционной мерой и уголовным наказанием.

С точки зрения международных обязательств оба государства связаны принципом невысы-лки, закрепленным в Конвенции ООН о статусе беженцев 1951 г. и являющимся императивной нормой. В отношении лиц, законно находящихся на территории, гарантии предоставляет также статья 13 Международного пакта о гражданских и политических правах, которая распространяется именно на процедуру депортации законно проживающих иностранцев. Несмотря на формальное признание, внедрение этих стандартов во внутреннюю практику обеих стран остается фрагментарным. Как справедливо замечено, «необходимо усилить работу по приведению национального законодательства в соответствие с международными обязательствами, а также обеспечить эффективные механизмы защиты прав мигрантов» (Миндубаева, 2025: 540). Без надлежащего механизма «экранирования», т. е. обязательной проверки наличия оснований для международной защиты до принятия решения о выдворении или депортации, сохраняется прямой риск нарушения принципа невысылки, особенно в отношении выходцев из зон вооруженных конфликтов.

Приведенные ранее данные правоприменительной практики (о депортации с начала 2025 г. более чем 47 000 человек) лишь акцентируют остроту проблемы. Столь масштабное применение мер принудительного удаления при недостаточной прозрачности процедур и отсутствии единых стандартов обжалования неизбежно повышает риск административного произвола и снижает уровень правовой защищенности иностранцев.

Заключение . Исследование позволило выявить фундаментальные различия в правовой природе принудительного удаления иностранцев в Российской Федерации и Республике Ирак. Если в России административное выдворение представляет собой меру административного принуждения, реализуемую прежде всего судебными и частично пограничными органами за нарушения миграционного режима, то в Ираке депортация выступает специальным миграционным инструментом, укорененным в профильном Законе о проживании иностранцев, и лишь в определенных случаях приобретает характер уголовно-правового дополнения. Принципиально важным представляется и четкое иракское разграничение депортации лиц с законным статусом и выдворения нелегально въехавших – дифференциация, которая в российском праве практически отсутствует, порождая смешение понятий и процедур.

Сравнительный анализ показал, что обе национальные системы лишь частично соответствуют международным стандартам, в частности положениям Конвенции ООН о статусе беженцев и ст. 13 Международного пакта о гражданских и политических правах. Недостатки проявляются в ограниченном доступе к эффективным механизмам обжалования, отсутствии в ряде случаев должной мотивировки решений и низком уровне процессуальных гарантий для своевременного выявления лиц, нуждающихся в международной защите. Указанные дефициты усугубляются размыванием границ между административной и уголовной ответственностью, что создает риски произвольного использования высылочных мер и подрывает принцип равенства перед законом.

Для преодоления выявленных коллизий и укрепления правовой определенности целесообразна последовательная гармонизация национальных подходов, включающая унификацию терминологии и критериев разграничения мер принудительного удаления; усиление судебного контроля за законностью и соразмерностью таких мер; введение четких процессуальных сроков и гарантий доступа к квалифицированной юридической помощи; законодательное закрепление обязательной процедуры оценки рисков нарушения принципа невысылки до принятия решения о выдворении или депортации. Особое значение приобретает развитие дву- и многосторонних соглашений, которые позволят совместить интересы национальной безопасности с реальной защитой наиболее уязвимых категорий мигрантов, не превращая жесткость государственного принуждения в несовместимость с элементарной справедливостью.