Правовые и речеведческие проблемы в подготовке эксперта-лингвиста (ситуационный анализ)

А ксиомой общественной эволюции является постоянное изменение в структуре и динамике развития социума. На этом фоне правоохранительные органы сталкиваются с изменениями в структуре и динамике развития противоправной деятельности членов социума, с появлением новых видов такой деятельности и постоянной модификации способов ее реализации. Следствие этого – вовлечение в судопроизводство таких объектов, которые еще недавно не фигурировали по уголовным или гражданским делам, появление необходимости разрабатывать новые направления криминалистических экспертиз, которые бы успешно применялись в расследовании.

По мнению М.П. Малютина, «криминалистическая наука постоянно предлагала практике все новые научно обоснованные рекомендации по обнаружению и выявлениюматериальных и идеальныхследов,разра-батывала все более совершенные тактические приемы, изобретала новые частные методики расследования» [14, с. 128].С этим связано постоянное обновление видов судебных экспертиз и экспертных специальностей. Приказ Минюста РФ от 27 декабря 2012 года № 237 «Об утверждении Перечня родов (видов) судебных экспертиз, выполняемых в федеральных бюджетных судебноэкспертных учреждениях Минюста России, и Перечня экспертных специальностей, по которым представляется право самостоятельного производства судебных экспертиз в федеральных бюджетных судебно-экспертных учреждениях Минюста России» подтвердил наличие в отечественной криминалистике лингвистической экспертизы и экспертной специальности 26.1 Исследование продуктов речевой деятельности.

Разумеется, формирование названного вида судебной экспертизы в России началось раньше, еще в начале 90-х годов.[3; 24]. Именно тогда отечественных филологов охватило воодушевление: они почувствовали социальную значимость и прикладное значение постсоветской науки о языке, а также прагматическую возможность открывать новые специальности на филологических отделениях российских вузов, в первую очередь педагогических, которые готовили учителей-словесников. Позже к этой тенденции присоединились вузы с юридическими специальностями. Далее последовало объединение самостоятельных экспертов-лингвистов в профессиональные сообщества – создание многочисленных ассоциаций лингвистов-экспертов, как региональных, так и сугубо локальных, таких как: Гильдия лингвистов-экспертов по документационным и информационным спорам (Москва), Ассоциация лингвистов-экспертов Юга России, Сибирская ассоциация экспертов-лингвистов, Ассоциация лингвистов-экспертов и преподавателей «Лек-сис» (Брянск), Воронежская ассоциация экспертов-лингвистов. Сегодня почти исчерпывающий реестр подобных общественных объединений можно найти на сайтах: www.catalog.fse.ms; https://xn--q1af2a.xn--p1ai/associaciya-expertov/, а историю формирования института судебных лингвистических экспертиз в России – в работе Т.А. Распоповой [22, с. 72-82].

Эйфория первого десятилетия XXI века подкреплялась именно массовой, как отмечает Е.И. Га-ляшина «востребованностью в применении специальных лингвистических знаний в гражданском судопроизводстве <…> в связи с возникновением значительного количества информационных, коммуникационных, документационных, корпоративных споров и конфликтов, где тексты, словесные обозначения и выражения на русском языке выступают в качестве источников доказательств» [5, с. 18].

К сожалению, результаты деятельности лингвистов-экспертов пока не оправдали возлагаемых надежд на этот вид экспертизы. Критика исходила от судей, от адвокатов, то есть от тех, кто пользуется результатами экспертизы в качестве доказательной базы [18, с. 79-88], но самое парадоксальное, что критика начала исходить от самих лингвистов, так как заключения экспертов не обеспечивали получения необходимых и достаточных доказательства по делу [7; 25].

Последнее оказалось связанным с тем, что лингвистические экспертизы могли преследовать различные цели: научно-практические и юрислинг-вистические. Это имело принципиальное значение как для определения целей, стоящих перед экспертом, так и для результирующей части самой экспертизы. Е.И. Галяшина предложила четко разграничивать деятельности различных специалистов: «лингвиста, проводящего анализ текстовых объектов в различных научно-практических целях, и судебного эксперта, осуществляющего лингвистические исследования в судопроизводстве в целях установления фактов, имеющих значение доказательств» [4, с. 27-28].

Путаница же «лингвистической» и «судебнолингвистической» экспертиз вела к неразличению целевой установки и тем самым к серьезным ошибкам, которые имели негативные последствия. По замечанию Е.В. Новожиловой, деятельность в сфере юрислингвистических исследований «сегодня подобна игральному автомату: стороны судебного разбирательства могут вновь и вновь дергать его ручку, инициируя повторное исследование в надежде получить устраивающий их результат» [19, с. 486].

Не в последнюю очередь, с нашей точки зрения, это связано с практикой подготовки экспертов-лингвистов. Один из недавних прецедентов – признание Минюстом Д. Михеева неквалифицированным экспертом. В своих письмах Минюст указал на то, что «если у специалиста нет профильного лингвистического образования, то курсы повышения квалификации не имеют смысла, а значит, специалист не обладает необходимой компетенцией» [16].

Можно считать, что данный случай носит частный характер, но в нем отражена общая проблема подготовки экспертов на фоне ситуации качества подготовки кадров юридического профиля. По мнению Семеновой И.Ю., «с недавних пор в научной среде и в средствах массовой информации не утихают дискуссии о качестве подготовки кадров юридического профиля в высших учебных заведениях России. Так, на сегодняшний день в Российской Федерации насчитывается 777 вузов, готовящих специалистов юридической сферы. Для сравнения: до распада СССР в стране насчитывалось 48 университетов и 5 институтов (без учета правоохранительных учебных заведений), предоставлявших юридическое образование… Резкое и бесконтрольное увеличение количества учебных заведений, специализирующихся на подготовке юридических кадров, негативным образом сказалось на качестве образования. В настоящее время юридическое образование, как отмечает ряд научных деятелей, превратилось в некий товар, услугу, предназначенную для извлечения прибыли. Такое преобразование не лучшим образом сказывается на профессиональных способностях выпускников-юристов» [26, с. 56].

Отвлекаясь от глобальной проблемы подготовки специалистов в целом, обратимся к тем объективным факторам, которые не позволяют пока гарантировать качественную подготовку экспертов-лингвистов как в рамках юридических вузов, так и в рамках дополнительного образования, системы повышения квалификации и переквалификации. Они обусловлены, на наш взгляд, разновекторностью парадигм судебной экспертизы, что связано и с отсутствием единых методологических подходов в подготовке специалистов в вузовской системе и в системе дополнительного профессионального образования (далее – ДПО), и с отсутствием системности в проведении исследований, оценке выводов экспертов, а также с разрозненностью требований и недостаточным охватом стандартами названного направления судебно-экспертной деятельности, а именно, в контексте статьи, судебных речеведческих экспертиз.

Правовые проблемы. Как считает А.В. Агутин, «в современном российском праве, в содержащихся нормах преобладает некая неопределенность в толковании процессуальных норм, которые порою выглядят двусмысленно, а это связанно с совмещением «своего» и «чужого». То есть можно констатировать, что в действительности мы имеем дело с двумя формами теории права. В первой теории мы имеем договорное либеральное сообщество, которое формирует связи частного порядка и соотношение индивидуумов между собой. Вторая теория имеет дело не с индивидуумами, а с личностью, которая по своей сути понимается как социальное явление, состоящее из набора ролей и статусов, что помогает обладать коллективной индивидуальностью в бытие» [1, с. 35-37].

Не менее важной проблемой, которая сказывается на речеведческих экспертизах, является то, что до изменений гражданского процессуального законодательства в 1995 году в обязанность суда входило установление объективной истины по делу. Поэтому установление истины являлось некоторым стандартом доказывания. Стандарт доказывания характеризует окончание рассмотрения дела, когда суд в состоянии вынести решение в пользу определенной стороны. Однако отсутствие прямого указания в Уголовно-процессуальном кодексе на обязанности по установлению истины, как полагает Б.А. Цой, «вызва-ет резкие споры в юридической литературе последних десятилетий. Одна группа ученых придерживается традиционной позиции и считает, что основной и стратегической целью доказательства является установление объективной истины. Другие считают, что цель не в установлении объективной истины, а всех фактов и обстоятельств для рассмотрения и разрешения уголовного дела в свете провозглашенного уголовно-процессуальным законом принципа состязательности» [28, с. 152].

Последнее как раз и приводит к ситуации, описанной Е.В. Новожиловой в приведенной нами выше цитате.Тем самым, по мнениютакого известногоадво-ката как М.Г. Резник, «введение в Уголовно-процессуальный кодекс РФ института установления объективной истины с возложением обязанности ее отыскания на суд означает возврат российского уголовного процесса из состязательной формы к розыскной»[23]. Исследования последних лет свидетельствуют как раз о том, что внутреннее убеждение эксперта приводит к серьезным ошибкам в процессе формирования экспертных выводов [2; 13].

Все вышеизложенное приводит к необходимости прояснить в правовом плане подведение результатов, в нашем случае речеведческих экспертиз, под стандарты доказывания. Как считает Е.А. Нахова, «стандарт доказывания можно рассматривать как критерий, в соответствии с которым суд выносит решение в пользу той стороны, которая успешнее справилась с выполнением возложенной на нее обязанности по доказыванию. Но существует и иная точка зрения на определение стандарта доказывания, по которой стандарты (критерии) доказывания устанавливают пороговые требования к доказательствам, которые должна представить сторона, на которую закон возлагает первичное бремя доказывания соответствующих юридических фактов, прежде чем обязанность доказывания перейдет к другой спорящей стороне» [17, с. 75-76].

Лингвистические проблемы . Основная и пока не решенная теоретическая (методологическая)

проблема в лингвистической/ автороведческой экспертизе – методика работы с признаками. Это тянет за собой вопросы: как понимать признак, как его описывать (давать дескрипцию), как осуществлять его таксономию, как его выявлять (процедурно), как его анализировать, а не просто описывать. Все дело в том, что отсутствие ответов на эти вопросы ведет к эклектике исследовательской процедуры, что в свою очередь ставит под сомнение достоверность полученных результатов. Недостоверность получаемых результатов исследования ведет к проблеме невозможности (дефектности) их использования при формировании системы доказывания.

Ситуация с практикой лингвистической и авто-роведческой экспертиз сегодня осложнена тем, что криминалистика и все сложившиеся в ней экспертные практики (методики) находятся в рамках определенной эпистемы – уликовой парадигмы. Именно поэтому все новые экспертные практики – лингвистическая и автороведческая – в логике эволюции научного знания должны строго встраиваться в данную парадигму. Однако этого не происходит в силу того, что отсутствующая методологическая база провоцирует специалиста к эклектике, которая, хотя и представляет собой концептуальный подход, но не придерживается строго какой-либо одной парадигмы или набора допущений, а вместо этого использует множество теорий для получения дополнительного понимания предмета исследования или применяет разные теории в конкретных случаях. Однако при этом отсутствуют соглашения или правила, диктующие, как или какие теории были объединены.

С подобным подходом специалист сталкивается, например, в методических рекомендациях Российского федерального центра судебной экспертизы при Министерстве юстиции РФ (РФЦСЭ). По мнению авторов методики, «теоретическую основу авторо-ведческой экспертизы образуют: гендерология, сти-леметрия, теория идиостиля автора, психолингвистика (с понятиями «языковая личность», «языковое сознание», «речевая деятельность», «речевые навыки», которые должны рассматриваться как производные речевой деятельности говорящего), социолингвистика (социальные характеристики), теория коммуникации и теория речевых актов; риторика (риторические роли, в которых реализует себя личность), лингво-культурология и лингвоперсонология; когнитивистика; прагматика» [10, с. 7].

В методике проведения судебной лингвистической экспертизы по делам об оскорблении такую методическую эклектику образуют теория коммуникации, структурная лингвистика, лингвистика текста, семантика, стилистика [11, с. 4].

Все это ведет к необратимым ошибкам, которые характеризуют современную судебную лингви- стическую экспертную практику, что было отмечено еще в 2012 году в фундаментальной работе «Судебная экспертиза: типичные ошибки» профессоров Института судебных экспертиз МГЮА имени О.Е. Кутафина Е.Р. Россинской и Е.И. Галяшиной, и которые не преодолены до сих пор [6; 27].

Таким образом, с точки зрения лингвистики как науки речь должна идти о феномене переноса знаний из одной сферы познания в другую, из лингвистики в криминалистику. Однако механический перенос методик исследования текста из лингвистики в практику судебной лингвистической экспертизы не может исключить человеческий фактор, что, в свою очередь, не обеспечивает доверие к результатам экспертизы у всех сторон процесса. Это связано с тем, что лингвистика текста имеет своими истоками герменевтическую практику, которая занимает пограничное положение между научным и вненаучным знанием. В результате пока не сформирована именно научная парадигма судебной лингвистической экспертизы, основными элементами которой должно быть:

• •    использование логически корректной формы для оценки и интерпретации результатов экспертизы (доказательств);

• •    использование методов, основанных на реле вантных данных, количественных измерениях и статистических моделях;

• •    экспериментальное тестирование степени достоверности и надежности судебно-экспертных оценок в условиях, соответствующих рассматриваемому делу.

Можно констатировать, что авторы методических рекомендаций по проведению судебных лингвистических экспертиз в целом выходят за границы лингвистики как отрасли научного познания языка и эклектически привносят в экспертную практику недифференцированный набор самых различных приемов работы с текстом, взятых из психолингвистики, стилистики, лингвоперсонологии, теории речевых актов. Перечисленные разнородные основания для анализа одного и того же языкового материала ведут к тому, что состоявшийся факт действительности – текст и серия его признаков – исследуется на эклектической совокупности разных методологических и методических оснований. Тем самым, разрушается основной эпистемический принцип уликовой парадигмы, в рамках которой появилась и до сих пор продолжает существовать судебная экспертная теория и практика, представляющее собой систему принципов и методов познания материальных и идеальных следов в механизме преступной/ противоправной деятельности.

Обозначенная выше эклектика обусловлена, по-видимому, историческими особенностями формирования отечественной экспертной практики (лингвистической, автороведческой), а именно заимство- ванием уже имеющегося опыта, в первую очередь англо-саксонского. Сложившуюся ситуацию можно охарактеризовать, как типично постмодернистскую: пытаясь синтезировать и апробировать все известные подходы в мировой и отечественной экспертной практике, эксперты просто синтезирует подходы, их обрывки, цитаты, что превращает теоретическую и практическую базу современной отечественной лингвистической и автороведческой экспертизы во фрагментарную и мозаичную структуру, в некий коллаж.

Существует еще одно препятствие в понимании судебной лингвистической экспертизы как формы познания состоявшихся фактов действительности. Это связано с малой разработанностью понятия «признак» в судебной лингвистической экспертизе, что в свою очередь обусловлено недостаточным методическим обеспечением, отсутствием методик по ряду предметных видов лингвистической экспертизы, в которых были бы описаны и систематизированы признаки. Дело в том, что при постулируемом переносе криминалистическое понятие «признак» должно быть применимо и должно быть освоено судебной лингвистической экспертизой.

Так, авторы уже упомянутых методических рекомендаций по проведению автороведческой экспертизы, предлагают в качестве признаков использовать категорию навыков (именуемая – степень развития навыка) – лексических, грамматических, орфографических. Однако навык – это психологическая (психолого-педагогическая) категория. Признаками могут быть лишь следы письменной/устной деятельности как состоявшийся факт действительности. Поэтому релевантными признаками должны выступать не «следы» навыков, а следы структуры текста: ошибки в выборе порядка слов в предложении, ошибки в построении предложений с однородными членами, ошибки в построении простого предложения, ошибки в построении сложного предложения, ошибки в построении сложного синтаксического целого, ошибки в согласовании, ошибки в управлении, ошибки грамматико-морфологические, ошибки грамматикосинтаксические и так далее.

Перспективы методической подготовки лингвистов-экспертов . Сегодня в процессе преподавания в российских высших учебных заведениях дисциплины, которая в учебных планах получила именование «лингвистическая экспертиза текстов», возникает немало вопросов. Ведь специалистов в этой области немного, и зачастую требуется профессионалы с филологическим и юридическим образованием.

Оценка адекватности подготовки экспертов-лингвистов в отечественных вузах разница от резко негативной до не оправдано, с нашей точки зрения, оптимистической. Так, Е.И. Галяшина, с одной стороны, цитирует А.Н. Баранова, по мнению которого,

«вопреки здравому смыслу, новые подходы в системе подготовки соответствующих специалистов полностью игнорируют собственно лингвистический характер знаний лингвистов-экспертов, сводя его к юридической образованщине», а с другой –Е.Р. Рос-синскую, утверждающую, что «подготовка судебного эксперта – это не механическое соединение двух образований (юридического и иного), а интегративное образование, позволяющее обучающемуся приобрести необходимые профессиональные компетенции, сформировать экспертное мышление, тогда как отдельно взятые два образования не позволяют этого сделать…компетенции формируются только в течение нескольких лет экспертной практики, при этом возможны многочислеленные ошибки, поэтому иногда даже двух высших образований недостаточно» [8, с. 106-107]. Проанализировав основные недостатки в подготовке экспертов-лингвистов на современном этапе в ведущих юридических и гуманитарных вузах страны, Е.И. Галяшина констатирует, что «всех их объединяет отсутствие системного изучения как правовой, теоретической, организационной основы судебно-экспертной деятельности, так и собственно лингвистической составляющей», предлагая унифицировать подходы к образовательным программам» [8, с. 111].

Самым простым в организации подготовки лингвистов-экспертов показалось механическое заимствование практики зарубежных коллег, которые по умолчанию, как представлялось в 90-е годы и начале нулевых, несомненно обладают большим опытом в сфере методики преподавания этой дисциплины и подготовки соответствующих специалистов в узких областях.

Так, в конце 90-х организуя подготовку экспертов-лингвистов из учителей словесников в Кемеровском государственном университет Н.Д. Голев утверждал: «…в западноевропейской и американской литературе юридический аспект языка и лингвистический аспект права представлены более широко и разнообразно, особенно активно разрабатываются вопросы юридической герменевтики и логики (интерпретации, аргументации, лингвистической экспертизы и мн. др.)» [9, с. 4].

Однако при этом упускалось из виду, что западноевропейская и американская подготовка специалиста носила узкопрофильный характер: для решения конкретной задачи использовалась профильная научная дисциплина [29, с. 152-156]. Если речь шла о подготовке специалиста в области экспертизы документов, то базовой методикой становилась документная лингвистика, позволяющая диагностировать стилистические маркеры текста, особенности пунктуации, правописания, использования аббревиатур, формата даты, времени. Если речь шла о подготовке специалиста, который должен был анализировать высказывания на предмет содержания в них признаков, позволяющих отнести их к клевете, а также выявить, являются ли они проявлением сексуальной или иной другой дискриминации, то его методическая база ограничивалась дискурсом и прагматикой.

Все это – принципиальное отличие от отечественных попыток подготовить универсального специалиста, что не могло не закончится педагогической неудачей.

Например, программа подготовки лингвистов-экспертов Воронежского государственного университета, входящего в профильную ассоциацию (см. выше), предполагает, что «выпускник сможет анализировать языковые единицы с точки зрения понятийной и прагматической информации, проводить комплексную семантическую экспертизу, используя словари, поисковые системы, корпусные данные, контролировать качество текстов, определять необходимость редакторской и корректорской обработки; формировать задания для исправления вебписателям, публикаторам, веб-дизайнерам; выбирать оптимальный метод фоносемантического и ассоциативного анализа наименований; делать выводы о наличии эксплицитной и имплицитной информации, основываясь на данных фоносемантического или ассоциативного анализа наименования» [15, с. 70].

Но перечисленные умения не имеют отношения к криминалистике, куда относится судебная лингвистическая экспертиза. Это, скорее, знания, востребованные в сфере журналистики, издательского дела или патентоведения. Неудивительно, что на каком-то этапе сами преподаватели, как мы отметили выше, приходят к пониманию того, что подготовка специалистов не соответствует специфике тех задач, которые им придется решать в ходе судебной лингвистической экспертизы.

Как считает Е.А. Колтунова, «наличие ученой степени и звания не является безусловной гарантией компетентного экспертного анализа текста. Тем более что люди, занимающиеся всю жизнь научными изысканиями, как правило, не склонны делать безапелляционное, точное, однозначное заключение, а склонны освещать ту или иную проблему с различных точек зрения, анализировать разные подходы к её разрешению. Такие исследования обычно завершаются вполне обтекаемыми выводами» [12]. Это, в свою очередь, периодически актуализирует вопрос о юридическом статуселингвистической экспертизы.

Основная же проблема при подготовке специа-листов– это отсутствие, какуказывает И.А.Ярощук, единого метода в судебно-лингвистической экспертизе: «Отсутствие общих требований порождает неудовлетворенность истцов и ответчиков оценками экспертов, вследствие чего многие разбирательства затягиваются, откладываются. Поэтому возникает общественная не- обходимость выработки общих принципов и конкретной методики судебно-лингвистической экспертизы, контаминирующей как лингвистическую, так и правовую оценку конфликтных речевых ситуаций» [30, с. 106].Об этом свидетельствует и материал, который рекомендован Программой подготовки экспертов по экспертной специальности 26.1 Исследование продуктов речевой деятельности (утв. приказом Минюста РФ от 9 марта 2006 года № 37), в котором прямо признается, что, например, «семантическая экспертиза и экспертиза наименований, напротив, возникли сравнительно недавно и не достигли пока стадии четкой научно-методической определенности, поэтому при изучении теоретических и методических основ этих новых видов лингвистических экспертиз необходимо ознакомиться с большим количеством публикаций, не всегда написанных в едином методическом ключе»[20, с. 10].

Не удивительно, что в процессе обучения студентам предлагается за сравнительно небольшое количество часов(в системе ДПО, в которой происходит подавляющее большинство подготовки и переподготовки специалистов по судебной лингвистической экспертизе, всего 144 часа в среднем на курс) освоить и фоносемантику, и психолингвистику, и когнитивную лингвистку, и лингвистическую интерпретацию текста и так далее [21].

Все сказанное свидетельствует о том, как считают в Институте судебных экспертиз Московской государственной юридической академии имени О.Е. Кутафина, что пока нет разработанных новых экспертных технологий, унификации и стандартизации существующих научно-методических подходов в решении задач речеведческих экспертиз. Но именно это позволило бы, по мнению Е.И. Галяшиной, «повысить эффективность экспертного исследования речевых произведений с целью установления фактов, имеющих значение доказательств на основе комплекса интегрированных специальных знаний в области ре-чеведения, и упростить задачу судей, следователей и иных субъектов доказывания по их оценке» [7, с. 43].

Заключение. Таким образом, необходимость подготовки лингвистов, владеющих основами проведения лингвистических экспертиз, продолжает оставаться перспективным направлением в работе вузов, в первую очередь юридических, а также в системе ДПО. Подготовка экспертов-лингвистов пока еще сопряжена с рядом трудностей объективного характера, а связанные с этим процессом дидактические вопросы нуждаются в обсуждении как лингвистов-практиков, так и лингвистов, занимающихся не только вопросами теории языка, но и юрислингвистической проблематикой.

Необходимость выработки общих принципов и конкретной методики судебно-лингвистической экспертизы, объединяющую на научной основе как линг- вистическую, так и правовую оценку конфликтных ре- в свете обновления статей Уголовного кодекса и Кочевых ситуаций, не теряет своей актуальности также декса об административных нарушениях РФ1.

1 Например, такие новые статьи 2022 г., как: ст. 20.3.3 КоАП предусматривает ответственность за «публичные действия, направленные на дискредитацию использования Вооруженных Сил Российской Федерации в целях защиты интересов Российской Федерации и ее граждан, поддержания международного мира и безопасности, в том числе публичные призывы к воспрепятствованию использования Вооруженных Сил Российской Федерации в указанных целях»; ст. 20.3.4 КоАП предусматривает наказание за призывы к введению или продлению политических или экономических санкций в отношении Российской Федерации, граждан Российской Федерации или российских юридических ли; ст. 207.3 УК устанавливает ответственность за «публичное распространение под видом достоверных сообщений заведомо ложной информации, содержащей данные об использовании Вооруженных Сил Российской Федерации в целях защиты интересов Российской Федерации и ее граждан, поддержания международного мира и безопасности».