Прекаризация труда в условиях платформенной экономики

Вернигора Сергей Олегович - студент Санкт-Петербургского государственного экономического университета

S. Vernigora - Student of Saint Petersburg State University of Economics

Платформенная экономика («платформенный капитализм») – относительно новое по историческим меркам явление, появившееся в начале XXI века и ставшее логическим продолжением развития капиталистического способа производства в современных условиях сверхконцентрации капитала и продолжающейся борьбы за доли рынка крупнейших транснациональных корпораций.

Научный дискурс в попытках осмысления нового экономического явления возникает практически синхронно с самими платформами. Ник Срничек (канадский экономист, самый цитируемый автор, работающий в данном направлении) в своей работе «Капитализм платформ» (2017) [15] синтезирует существовавшие до момента написания книги научные работы по данной тематике, интерпретируя умозаключения коллег с позиции классового подхода. Также Срничек даёт подробный исторический экскурс в историю появления платформ, связывая это появление с трёмя наиболее значимыми эпизодами новейшей истории капитализма – реакцией на замедление экономики в 1970-х, «бумом доткомов» (англ. «Dot-com bubble») и последовавшим за ним спадом в 1990-е, а также реакцией на кризис 2008 г. Для понимания контекста возникновения и развития платформенной экономики, кратко рассмотрим каждый из этих эпизодов и дополним его анализом изменений произошедших в структуре мировой экономики в период пандемии COVID-19.

Замедление экономики в 1970-х. В послевоенную эпоху мировой рынок промышленности был преимущественно представлен американскими компаниями, которые, в отличие от европейских, смогли избежать значительных потерь в результате военных действий. С 1950х по 1960-ые годы ослабленная японская и немецкая промышленность смогли восстановиться и также начать стремительное расширение, начав прямую конкуренцию за рынки сбыта с американскими фирмами благодаря относительно низкой стоимости рабочей силы при её высокой квалификации, выгодным обменным курсам. В результате, к концу 1960-ых мировой рынок оказался поделён крупнейшими компаниями перечисленных стран.

Достигнув избытка производительных мощностей, образовавшиеся монополии продолжили конкурентную борьбу преимущественно методом сдерживания цен на выпускаемые товары. Последовательное снижение цен на продукцию закономерно привело к снижению нормы прибыли и вынудило монополистов искать новые нестандартные методы извлечения прибыли. Результатом поисков стали две инновации, заложившие основу будущей платформенной экономики, а именно:

• 1.    Внедрение, сперва в Японии на заводах Тойота, а затем и по всей Европе новой модели построения производственных цепочек, пришедшей на смену традиционной фордистской. Позже новая модель получила название «Бережливое производство» (lean production), в которой сочетаются преимущества массового производства вместе со специфическими особенностями ручного труда, что позволяет индивидуализировать товар соответственно потребительскому спросу. Сравнивая бережливое производство с фордистской моделью отличительной чертой бережливых методов становится непрерывный поиск незначительных улучшений затрат путем постоянного напряжения и корректировки производственной системы и, прежде всего, трудового процесса, что получило название система «управления стрессом» (термин введенный Майком Паркером и Джейн Слотер в американском журнале «Labor notes»). Хотя большая часть популярной литературы подчеркивает роль команд и расширения прав и возможностей работников, основные методы сокращения времени — это методы классического тейлоризма или «научного менеджмента», будь то в Японии, Северной Америке или Европе.[11]. Ключевую роль во внедрении данной инновации сыграли накопленные к тому моменту достижении в методах сбора, обработки и интерпретации данных, позволившие с высокой долей точности рассчитывать изменения в предпочтениях потребителей, строить обоснованные прогнозы этих изменений, а также влиять на поведение потребителей, наряду с достижениями менеджмента в области методов повышения интенсификации труда с сокращением его длительности.

• 2.    Связанное с развитием модели бережливого производства повсеместное внедрение новой модели трудовых отношений - аутсорсинга, наряду с привычным для класса собственников средств производства повышением интенсификации труда, сокращением заработных плат и увольнением за счёт этого «лишних» работников. Первоначально аутсорсинг распространялся лишь на производство товаров, которые можно свободно перевозить силами одного или нескольких рабочих, а затем распространился на все виды работ, не требующие личного контакта с клиентом.

Взлёт и падение «доткомов». За непродолжительным периодом выравнивания динамики экономического роста после провисания в 1970-ых (во многом благодаря внедрению выше обозначенных инноваций) вновь последовал период устойчивого спада всех экономических показателей. Главным невписывающимся в общую картину исключением стал бум «доткомов» (dotcom) в 1990-ых связанный с повышенным интересом инвесторов к новой технологии, которая имела огромный потенциал по преобразованию всей мировой экономической структуры - интернету. Осознавая положение дел на мировом рынке, представляющее из себя конкуренцию крупнейших монополистов во всех ключевых секторах экономики, инвесторы понимали, что интернет ждёт та же участь, а потому, заручившись поддержкой рынка ценных бумаг, были готовы идти на беспрецедентные по масштабу капиталовложения в попытках занять доминирующие позиции, не рассчитывая на скорую прибыль. В пиковый период 1997-2000 гг. акции технологических компаний выросли на 300%, рыночная капитализация составила 5 трлн. долл [12]. Хотя инвестиции в реальные активы интернета велись и ранее, именно вторая половина 1990-х стала временем настоящего бума. Если в 1980 году объем годовых вложений в компьютеры и периферийное оборудование составлял лишь 50,1 млрд. долл., то в 2000 году, пик «пузыря доткомов», он достиг исторического максимума в 412,8 млрд. долл.. Этот беспрецедентный всплеск капиталовложений с 1995 по 2000 год стал критически важным фундаментом для последующего становления платформенной экономики, так как заложил основы будущей инфраструктуры интернета [5].

В 1998г. капитал инвесторов стал подходить к концу, а потому, дабы простимулировать рост сектора информационных технологий, Федеральный Резервный Банк США пошёл на значительное снижение процентной ставки в рамках политики ультрадешёвых денег. Данная мера позволила сохранить темпы капиталовложений вплоть до 2000 года, когда индекс NASDAQ (Автоматизированные котировки Национальной ассоциации дилеров по ценным бумагам) достиг пика. Хотя в 2001 году пузырь доткомов всё же лопнул, доверие к стимулирующей кредитно-денежной политике в виде сниженных процентных ставок и новых форм обеспечения ликвидности у инвесторов сохранилось, что создало условия для возникновения нового пузыря - жилищного.

Кризис 2008-ого года. С введения мягкой кредитно-денежной политики возрос спрос на недвижимость, так как у людей появилась возможность приобрести жильё, которое с прежними кредитными ставками было не по карману. Следом за спросом закономерно взлетели и цены на недвижимость, достигнув максимума к 2006 году. Снижение благосостояния домохозяйств спровоцировало сокращение потребительских расходов, что, в свою очередь, привело к росту просроченных платежей по ипотечным кредитам. Так как финансовая система за прошедшее время тесно переплелась с ипотечным рынком, за этим последовало обрушение всего мирового финансового сектора, и к 2008 году кризис разгорелся в полную силу.

Главной из принятых Соединёнными Штатами мер по стабилизации экономики стало очередное снижение процентной ставки. Федеральная резервная система США начала этот процесс в августе 2007 года при ставке 5,25%, достигнув к декабрю 2008 года исторического минимума в диапазоне 0-0,25%. Банк Англии последовал этой же тенденции, снизив ставку с 5% в октябре 2008 года до 0,5% к марту 2009 года. Пиком международной координации стал октябрь 2008 года, когда шесть ключевых мировых регуляторов одновременно объявили о снижении ставок. Всего же к 2016 году мировые центральные банки в совокупности осуществили 637 снижений процентных ставок [9]. При этом последовательно вводимая регуляторами политика сверхнизких процентных ставок привела к значительному падению доходности по традиционным финансовым активам.

Когда кризис затих, значительно выросла прибыль крупнейших технологических корпораций, что позволило накопить значительные корпоративные сбережения. Причём, за счёт специфики юридической структуры технологических компаний, им без особых трудностей удаётся хранить свои активы в «налоговых гаванях» - оффшорах, избегая уплаты налогов. В результате, благодаря значительным излишкам корпоративных сбережений, защищённых от налогового бремени, вкупе с низкой доходностью по традиционным финансовым активам в поисках более высокой нормы прибыли инвесторы решили перенаправлять капитал в высоко рисковые классы активов, включая неприбыльные и непроверенные технологические стартапы. Именно это сыграло определяющую роль в формировании известной нам платформенной экономики.

Предпосылки структурных изменений на рынке занятости. Известно, что главный ресурс любой экономической структуры – это трудовой ресурс, и платформенная экономика, несмотря на высокую долю автоматизации процессов благодаря развитию цифровых технологий, в этом плане не является исключением. А потому широкими мазками распишем произошедшие за вторую половину XX века изменения на рынке занятости, предвосхитившие структуру трудовых отношений в рамках платформ, которые мы знаем сегодня. Три десятилетия после Второй мировой войны были отмечены устойчивым ростом и процветанием, заработные платы росли пропорционально росту производства, что привело к росту равенства, который был описан как «Великое сжатие» ("Great Compression") [6]. Тем не менее, начавшаяся с середины 1950-ых годов смена курса правящей партии, постепенное сокращение влияния СССР на расклад политических сил на мировой арене и последовавший распад в 1991 году запустили долгосрочный тренд по утрате рабочими многих завоеваний XX века. В связи с этим марксисткая идеология, которая концептуализировала, как может выглядеть мир без доминирования рынка начала последовательно дискредитироваться, создавая «идеологический вакуум», в котором невозможно найти консенсусного решения борьбы с нестабильностью и кризисами. (Неслучайно сегодня в американской политике слово «коммунист» приравнено к оскорблению своего оппонента). Параллельно происходил процесс рассредоточения производственных мощностей. Крупнейшие корпорации США после Второй мировой войны вместо того, чтобы расширять или воссоздавать текущие крупные интегрированные производственные комплексы, начали размещать новые в разных частях страны. Это была сознательная стратегия, направленная на избежание сильных центров профсоюзного движения, связанных с бывшими городскими поселениями, в сторону регионов с неактивным профсоюзным движением, где, закономерно, была ниже стоимость рабочей силы и фактическая правовая защищённость рабочих. General Electric была одной из первых крупных компаний, которая реализовала эту стратегию. В 1920-х годах все заводы GE были расположены на северо-востоке. В 1952 году у GE уже было 117 заводов, разбросанных по 24 штатам. К 1961 году - уже 170 заводов в 134 городах, с гораздо большей концентрацией на Западе и Юге, чем раньше. Будучи корпорацией, производившей высокотехнологичный товар, в котором «оседает» колоссальная доля прибавочной стоимости, GE наращивала свои производственные мощности и увеличивала прибыль. Однако её отдельные заводы, будучи более географически рассредоточены, по сравнению с довоенным уровнем, нанимали относительно меньше рабочих чем до войны. Произошла не деиндустриализация, а сознательная реорганизация разделения труда[11]. Данную стратегию, за несколько лет доказавшую свою эффективность, переняли многие европейские компании. Одновременно с усилением роли корпораций в создании прибавочной стоимости снижалась роль малых фирм. Сэйер и Уокер в этой связи отмечают, что корпорация, какой мы ее знаем, стала настолько огромной, что переросла и была заменена бизнес-альянсами в рамках нейронной сети производства и обращения[14]. При этом в погоне за большей нормой прибыли, усиливалась тенденция мировых корпораций выводить производственные мощности в страны с низкой стоимостью рабочей силы и слабым профсоюзным движением. Так как у крупных собственников на средства производства больше не было необходимости в борьбе за трудовые ресурсы внутри своей страны, произошло сокращение количества рабочих мест и общее падение роста реальных заработных плат производственных рабочих в развитых европейских странах. Наименее данный процесс затронул высококвалифицированных рабочих, а также рабочих сферы услуг, которая на контрасте привлекла к себе внимание многих рабочих низкой и средней квалификации.

Одновременно с этим ширились миграционные потоки в Европу из стран третьего мира. Каслс и Миллер отмечают, что перемещение товаров и капитала почти всегда приводит к перемещению людей, и глобальные культурные обмены, облегчённые развитием транспортных и коммуникационных технологий, также приводят к миграции [3]. Миграция становится важным структурным элементом формирования платформенного капитализма в развитых странах Европы за счёт особого положения мигрантов на рынке труда. Мигранты, в силу своего временного положения более охотно готовы приниматься за работу по гибкому, нестандартному графику с минимумом социальных гарантий в попытках экономически закрепиться в принимающей стране. Таким образом, наряду с перечисленными выше структурными изменениями мировой экономики значительно возросшая за вторую половину XX века миграционная составляющая вкупе с ухудшающимся положением рабочих низкой и средней квалификации в европейских странах привела к формированию новой прослойки класса пролетариата – прекариата, которая, стала главным трудовым ресурсом платформенной экономики XXI века.

Прекариат и прекаризация труда. Итак, под прекарным (от англ. “precarious” – нестабильный, ненадежный, рискованный) трудом нами понимается занятость, которая является неопределенной, непредсказуемой и рискованной с точки зрения работника [1]. Согласно теории Г. Стендинга, прекаризация труда возникает, когда люди теряют работу или боятся её потерять, когда у них нет альтернативных возможностей трудоустройства на рынке труда, и когда работники сталкиваются с сокращением возможностей приобретать и сохранять определённые навыки. Другие аспекты нестабильности занятости являются либо детерминантами, либо следствиями этих основных форм неопределённости, включая нестабильность доходов, неуверенность в работе (небезопасная работа) и нестабильность представительства (отсутствие коллективного голоса). Соответственно, рабочие, имеющие элементы прекарной занятости относятся к прекариату, как классовой прослойке пролетариата.

Хотя тот факт, что трудовые отношения существенно изменились с 1970-х годов неоспорим, в научной среде экономистов и социологов существуют некоторые разногласия, относительно характера этих изменений, иными словами, является ли прекаризация труда устойчивым трендом для всей мировой экономики или она свойственна лишь отдельным экономическим отраслям и/или экономическим зонам (странам или конгломерациям стран). На основании анализа работ по обозначенной теме Питер Каппелли[2] отмечает, что те ученые, кто утверждает, что изменение в институтах рынка труда является революционным, изучают фирмы, особенно крупные корпорации. Те же, кто считает, что изменения в лучшем случае умеренные, изучают рынок труда и рабочую силу в целом. Оценку масштаба происходящих изменений затрудняет отсутствия систематических, лонгитюдных данных о характере трудовых отношений. Это связано с тем, что правительство США и другие агентства, такие как Международная организация труда, часто собирают данные о явлениях только после того, как они начинают вызывать общественный резонанс. К примеру, Бюро статистики труда (BLS) начало учитывать уволенных работников только в начале 1980 -х годов и не собирало информацию о нестандартных условиях труда и временной занятости до 1995 года. Кроме того, показатель продолжительности трудовой деятельности, используемый в рамках Текущего Обследования Населения (Current Population Survey) изменился в 1983 году, что затрудняет оценку изменений в стабильности занятости с помощью этого показателя в исторической перспективе. Также существует значительная погрешность измерения многих показателей неустойчивой занятости из-за отсутствия общепринятой методологии. Например, данные об увольнении работников, публикуемые BLS раз в два года, почти наверняка занижают число людей, потерявших работу недобровольно, что связанно с формулировкой вопроса к респондентам (вопрос звучал следующим образом (пер. с англ.): «Вы потеряли работу из-за закрытия завода или офиса, вашей должности или из-за того, что у вас было недостаточно работы?»[16]).Согласно анализу Л. Учитела, применяемая Бюро трудовой статистики методика измерения приводит к значительному занижению масштабов недобровольных увольнений. Исследователь полагает, что при использовании более релевантного показателя, учитывающего все случаи вынужденной потери работы, средний уровень увольнений за двухлетний период составил бы 7–8% от численности занятых полный рабочий день, что почти вдвое превышает официальные 4,3%, фиксировавшиеся в период с 1981 по 2003 год. Однако проблема прекаризации труда из-за роста актуальности привлекает к себе внимание всё большее числа исследователей.

Проведя комплексный анализ изменений положения работников в США, А. Л. Каллеберг выделяет четыре основных аспектов прекаризации труда:

• 1.    Снижение уровня привязанности к работодателям. Выражается в общем снижении продолжительности нахождения рабочих у одного работодателя. Данная тенденция варьируется в зависимости от конкретных подгрупп населения: у женщин стаж работы на одного работодателя увеличился, в то время как у мужчин сократился (хотя уровень стажа у женщин остается существенно ниже, чем у мужчин в частном секторе). Снижение стажа работы на работодателя особенно заметно среди пожилых белых мужчин, группы, традиционно защищенной внутренними рынками труда [4].

• 2.    Рост уровня долгосрочной безработицы. В отличие от более ранних периодов, долгосрочная безработица оставалась относительно высокой в 2000-х годах. Наличие значительной доля безработных среди рабочих обрабатывающей промышленности, которым было трудно найти работу после рецессии 2001 года связано с описанными выше экономическими факторами: сокращением рабочих мест и переносом производственных мощностей в страны третьего мира.

• 3.    Рост распространенности нестандартных условий труда и временной занятости. Данные репрезентативной выборки американских предприятий, собранные в середине 1990х годов, показывают, что более половины из них приобретали товары или услуги у других организаций [8]. Мы кратко касались этого вопроса, рассматривая упадок экономики в 1970ых. Ключевым моментом аутсорсинга является угроза того, что практически все работы могут быть переданы на аутсорсинг (за исключением, пожалуй, тех, которые требуют личного контакта включая высокооплачиваемую работу «белых воротничков», которая когда-то считалась защищённой от нестандартных форм занятости.

• 4.    Рост уровня перераспределения риска от работодателей к работникам. Некоторые авторы считают рост данного показателя ключевым аспектом прекаризации труда. Перераспределение риска от работодателей к работникам иллюстрируется ростом числа пенсионных и медицинских страховых планов с установленными взносами (в которых работники платят больше премий и принимают на себя больше риска, чем работодатели), а также снижением числа планов с установленными выплатами (в которых работодатель принимает на себя больше риска, чем работник, гарантируя определенный уровень выплат).

При этом сектор агентств по временному трудоустройству в США рос более чем на 11 процентов в год с 1972 года до конца 1990-х годов. Хотя доля временных работников и на сегодняшний день остается относительно небольшой частью общей рабочей силы, но институционализация индустрии временного трудоустройства увеличивает общую трудовую нестабильность, поскольку делает всех рабочих потенциально заменимыми. Работников, работающих по таким нестандартным схемам, часто называют «контингентными», поскольку их занятость зависит от потребностей работодателя. Согласно исследованию Гаррисона и Макмилона офшорный аутсорсинг в развивающиеся страны составляет около четверти рабочих мест, потерянных в обрабатывающей промышленности в Соединенных Штатах с 1977 по 1999 год[7].

Итак, проведя краткий исторический анализ преобразования мировой экономики второй половины XX века в поисках предпосылок формирования платформенной экономики, а также чуть подробнее остановившись на процессе формирования классовой прослойки пролетариата – прекариата, ставшей главным трудовым ресурсом платформ, рассмотрим механизмы работы платформенной экономики.

Механизм работы платформенной экономики, платформенный капитализм. Несмотря на значительную степень гетерогенности платформ по масштабу, отраслевой принадлежности и внутренней логике, ключевым принципом функционирования цифровых платформ является стремление к монополизации взаимодействий и установлению в них роли посредника. Таким образом, платформенный капитализм можно определить как систему, направленную на капитализацию этих взаимодействий с помощью специфических механизмов посредничества[10]. Главным ресурсом платформенной экономики становятся большие данные (или более привычный нам термин «Big Data»), преобразование которых при помощи специальных алгоритмов (которые Срничек с большой осторожностью относит к новому типу средств производства) позволяет капиталистам извлекать прибыль. Основываясь на способе «переработки» этих данных (то есть, на какое конечное представление данных («продукт») настроен применяемый алгоритм) Срничек выделяет следующие виды платформ:

• 1)    Рекламные платформы – конечным «продуктом» алгоритмов на данных платформах становится таргетирование рекламы и продвижение различных сайтов в поисковой строке. К такому виду платформ относятся Google, Яндекс и пр. Срничек также строит неутешительный прогноз относительно будущего данных платформ, которое неразрывно связано с развитием и внедрением различных алгоритмов искусственного интеллекта (причём уровень их развития в годы написания книги (2017) не идут ни в какое сравнение с текущим). По его предположению, технологии искусственного интеллекта и соответствующие сервисы дадут пользователям возможность поиска всей интересующей их информации в обход алгоритмам Google и др., а, следовательно, лишит рекламные платформы основного ресурса для извлечения прибыли – данных (кстати именно поэтому Google и Яндекс в срочном порядке вводят в поисковую строку нейросетевого ассистента, пытаясь всеми силами удержать монополию на данные поисковых запросов пользователей)

• 2)    Облачные платформы - занимаются сбором и хранением данных в облачных серверах, взымая ренту за использование серверов и соответствующего програмного обеспечение. Такой способ извлечения прибыли ещё красноречиво называют «облачной рентой». Самый яркий пример таких платформ – Amazon, уже более 10 лет предоставляющий серверные мощности для желающих компаний.

• 3)    Индустриальные/промышленные платформы – получая на вход различные данные о состоянии оборудования, статуса логистических операций и т. д. они используют их для оптимизации всех включенных в платформу промышленных процессов сокращая издержки и повышая общую эффективность производства. Примером таких платформ являются гиганты в области технологичного производства - GE, Intel, Cisco и IBM.

• 4)    Продуктовые платформы – получая данные пользователей о желании приобрести услугу, они моментально её предоставляют. Примерами таких платформ являются различные Carsharing платформы, Spotify, Netflix и т. д. Важным моментом здесь является то, что активы (то есть в случае carsharing сервисов – автомобили) находятся в собственности данных платформ (или в случае с музыкой и фильмами/сериалами – права на трансляцию), которые по необходимости они могут предоставлять в пользование. Хотя сама бизнес-модель не нова (вспомнить хотя бы подписки на газеты, получившие своё распространение ещё в XVII вв.), благодаря алгоритмам сбора и обработки данных она получает всё большую распространенность, которая помимо банального удобства связана с всё сокращающимися (в реальном выражении) доходами населения, которые из-за невозможности приобретения в личную собственность товаров длительного потребления предпочитают вместо оформления кредита/ипотеки или долгого процесса накопления взять данные товары в аренду по необходимости.

• 5)    Бережливые (lean) платформы – очень схожие по бизнес-модели с продуктовыми платформами. Главным отличием данного типа платформ от продуктовых являются отсутствие предоставляемых активов в собственности платформ. Всю прибыль данные платформы извлекают исключительно за счёт посредничества между потребителем и производителем той или иной услуги. Здесь вспомним небезызвестные Amazon, Uber и наши российские аналоги WB, Ozon, Яндекс такси.

Важным является тот факт, что для эффективного функционирования платформы необходимо проведение политики монополизации (в принципе характерной для капиталистического способа производства начиная ещё с конца XIX в.), выражающейся не только в привлечении всё большего количества пользователей и продавцов/работников (в случае продуктовых и бережливых платформ), но и поглощении конкурентов, а также приобретении в активы компаний смежных отраслей. Таким образом, происходит расширение платформы из одной области во все пять перечисленных направлений. Это необходимо, для того чтобы снизить внутренние издержки, иметь возможность диверсифицировать активы, дабы в случае временной убыточности одного из секторов платформы покрывать убытки прибылью другого, а, главное, чтобы максимально удержать пользователя в рамках одной платформы и агрегировать все его данные единолично. А потому в дальнейшем мы будем называть все перечисленные виды платформ обобщенными цифровыми платформами, предполагая переплетение в их рамках в той или иной степени всех видов платформ.

«Платформенные экосистемы», «платформенный урбанизм». В последние годы определяемые цифровыми платформами организационные стратегии, пространственные изменения и новая динамика повседневной жизни в городах были обозначены термином «платформенный урбанизм». Помимо прямого влияния на городскую инфраструктуру (к примеру, открытие пунктов выдачи заказов WB или Ozon) цифровые платформы влияют на инфраструктуру опосредовано – закрываются малые магазины и даже крупные торговые центры, не способные конкурировать с платформами и т. д. Но главное, что платформы взаимодействуют с существующей инфраструктурой и средой, тем самым трансформируя способы управления и восприятия городской среды посредством технологий[17]. (В то время как концепция умного города — как преобладающая концепция реструктуризации городских пространств посредством цифровых технологий в первые десятилетия XXI века — была основана на сотрудничестве между крупными компаниями (например, IBM) и муниципальными органами власти, используя преимущественно нисходящую модель, платформенный урбанизм более антагонистичен государственному регулированию, более интерактивен с пользователями и характеризуется быстрым масштабированием посредством сетевых эффектов и венчурного капитала. Садовски описывает стратегию цифровых платформ следующим образом: [платформы] «сражаются на городском фронте: вторгаются в города, распространяются как лесной пожар, подрывают любое государственное регулирование, вытесняют всех конкурентов и закрепляют за собой позицию амбициозной монополии» [13]. Анализ размещения и распространения цифровых платформ (и новых пространственных структур и социальных отношений, которые они порождают) требует подхода с планетарной перспективой, способного понять, как они взаимодействуют, какие противоречия они создают и какую адаптацию они требуют в городской структуре.

Взаимодействие цифровой платформ и рабочей силы, прекарный труд в условиях платформенной экономики. В рамках «платформенного капитализма» меняются рабочие пространства, трансформируются методы работы, а граница между рабочим и нерабочим временем становится все более размытой. Города, будучи ключевыми узлами платформенной экономики, превращаются в новые производственные ландшафты, что позволяет говорить о взаимосвязанных процессах урбанизации платформ (их укоренении в городской среде) и платформизации города (подчинении городского пространства логике платформ). «La rue est notre usine» («Улица — наша фабрика») можно было прочитать на многих плакатах демонстраций, проходящих во Франции с 2018 года. Действительно, городские пространства стали новыми рабочими пространствами, а также новой территорией борьбы рабочих и капиталистов.

Платформы фактически ввели фигуру «потенциального работника», создав различные проблемы как с теоретической, так и с практической точки зрения. Эта фигура существует в ситуации постоянного изменения, прихода и ухода с платформ, где интенсивность труда никогда не остается постоянной из-за рыночной неопределенности и наличия структурного измерения «перезанятости» внутри платформ. Исследователи специфики платформенной занятости выделяют следующие аспекты прекаризации труда сотрудников платформ:

Архитектура платформенных экосистем основана на создании конкурентных иерархий, где доступ к ресурсам и возможностям напрямую зависит от уровня вовлеченности сотрудника. Те, кто не соответствует ожидаемым стандартам активности, алгоритмически исключаются из привилегированного пула, что сокращает их шансы на трудоустройство или получение дохода. Таким образом, платформенные работники, будучи формально отнесены к категории самозанятых, на практике подвергаются режиму контроля, сопоставимому с наемным трудом. Например, курьер Яндекс-доставки, будучи «свободным агентом» с точки зрения договора с цифровой платформой, на деле не обладает автономией в выборе графика: алгоритм наказывает его за простой, понижая рейтинг и ограничивая доступ к заказам (как показывают забастовки курьеров, участившиеся в Европе и Америке в последние годы, коллективные действия становятся единственным инструментом для борьбы прекариата за лучшие условия труда).

При этом платформы разрушают привычное разделение на наемных работников и самозанятых в вопросах также и социальной защиты. Хотя платформенные работники фактически выполняют те же функции, что и обычные сотрудники, они сами должны оплачивать свое пенсионное и медицинское страхование, не получая от платформ никакой социальной поддержки. Такая ситуация заставляет работников искать обходные пути: одни сочетают работу на платформе с обычной работой, чтобы получить социальный пакет другие одновременно работают на нескольких платформах (например, в доставке или такси), чтобы увеличить свой доход и снизить риски.

Особенности организации труда в платформенной экономике демонстрируют общие черты в разных городах мира. Например, полевые исследования в Париже показали, что многие водители Uber вынуждены брать кредиты для оплаты аренды автомобилей, что создает долговую зависимость от платформы. Аналогичная ситуация наблюдается среди курьеров сервисов доставки (таких как Яндекс.Еда): многие вынуждены брать в аренду электросамокаты, чтобы соответствовать требованиям к скорости доставки, что усиливает их финансовую зависимость, особенно в периоды кризисов. Эта «финансиализация труда» формирует особые отношения подчинения и вынужденной лояльности к платформе.

Заключение. Как мы видим вся логика развития капиталистического способа производства, «оседлав» последние достижения в развитии методов сбора и агрегирования данных, детерминировала текущий облик производственных отношений. И, несмотря на изменение формы этих отношений, их сущность остаётся прежней – антагонистической, ведь единственный способ получения прибыли капиталистом (описанный Марксом ещё во второй половине XIX века) – присвоение прибавочной стоимости. Только теперь вместо спущенного сверху собственником производства распоряжения об увеличения количества рабочих часов, а также интенсивности рабочего процесса в рамках устаревшей фордистской модели, происходит развитие новой модели платформенной занятости. В рамках этой новой модели алгоритмы осуществляют полный контроль над трудовым процессом, заставляя рабочих самих соглашаться на переработки и интенсифицировать свой труд, дабы сохранять конкурентоспособность и относительно высокую заработную плату в сравнении с традиционной занятостью. При этом всё больше рисков перекладывается на самого работника, снимая их с работодателя.

Наблюдаемая сегодня монополизация сектора услуг цифровыми платформами, таким образом, приводит к запуску двух взаимосвязанных процессов:

• 1.    Усиливающаяся прекаризация труда при сохранении относительно высокой заработной платы «потенциальных рабочих» платформ, так как относительно высокая заработная плата – одно из немногих конкурентных преимуществ платформенной занятости перед традиционной;

• 2.    Усиливающаяся прекаризация и/или снижение реальных заработных плат рабочих в традиционных сферах занятости, так как это единственный способ, пусть и временно, сохранять конкурентоспособность с цифровыми платформами.

• -    Строить лонгитюдные прогнозы пока что рано, но изучение опыта зарубежных и российских цифровых платформ необходимо, дабы своевременно предупредить власть и общественность о возможных фатальных последствиях влияния цифровых платформ на экономическое положение рабочего класса.