Преодоление барьеров бедности через развитие функциональной грамотности: анализ практик социального контракта

Общество. Среда. Развитие № 4’2025

На сегодняшний день современная система социальной поддержки России в своем проявлении представляет собой централизованный аппарат, который целиком контролируется государством. Данная сфера деятельности имеет параллельные направления, которые в основном выражаются в деятельности непосредственно органов государственной власти, структурных подразделений органов государственной власти и некоммерческих организаций. Исследование социальных потребностей и в понимании граждан, которые получают социальные услуги, и в понимании специалистов, которые являются поставщиками социальных услуг, является необходимым, особенно когда социальная система сталкивается с новыми вызовами, зависящими от противоречий структурных изменений в обществе и восприятия этих изменений социальными акторами. Данное исследование фокусируется на анализе восприятия социальной поддержки между «жизненным пониманием» получателя социальных услуг и «системой» современной формы социальной поддержки. На сегодняшний день эта проблема давно вышла за пределы технических и приобрела статус современного социального явления.

Проблемы функционирования российской системы социальной защиты широко освещаются в отечественной социологии. Макроуровень анализа представлен в трудах Н. Е. Тихоновой [10, с. 314–317], где исследуются особенности патерналистской модели социального государства и анализируются риски формирования устой- чивой зависимости населения от государственной помощи.

На микроуровне внимание исследователей сфокусировано на деятельности самих специалистов. В русле концепции «бюрократии на уровне улицы» (М. Лип-ски) анализируются практики, возникающие при прямом контакте агентов государства с клиентами. Работы П. В. Романова и Е. Р. Ярской-Смирновой [16, с. 20] показывают, как специалисты по социальной работе в условиях ограниченных ресурсов и противоречивых инструкций вырабатывают собственные стратегии, балансируя между формальными требованиями и этикой помощи.

Отдельный пласт исследований посвящен анализу ключевых групп – получателей помощи. В работах, изучающих феномен бедности в современной России, подчеркивается особая уязвимость семей с детьми и анализируется эффективность таких инструментов, как социальный контракт [13, с. 143–144].

Несмотря на значительный объем накопленных знаний, менее изученной остается зона структурного конфликта между институциональной логикой системы, а именно «что и как она предлагает» и мотивационной структурой клиентов «что им на самом деле нужно и к чему они готовы». Зачастую этот конфликт анализируется либо «сверху» (через оценку политики), либо «снизу» (через изучение стратегий бедности), но редко – через призму восприятия самих специалистов, находящихся на разломе этих двух миров. Настоящее исследование направлено на заполнение этой лакуны путем анализа нарративов экспертов, представляющих разные уровни социальной системы.

В фокусе данной статьи находится именно этот структурный конфликт, который будет детально изучен на примере наиболее уязвимой категории получателей социальной помощи – малоимущих семей с детьми. В качестве ключевого инструмента, предназначенного для преодоления бедности и пассивности, анализируется технология социального контракта. Однако, как показывает исследование, современная практика не всегда решает, а иногда и усугубляет существующие проблемы. Поэтому центральной задачей работы является не только диагностика барьеров, но и обоснование необходимости такой трансформации социального контракта, которая позволит превратить его в действенный механизм развития функциональной грамотности и долгосрочного повышения благосостояния семьи.

Актуальность проблемы подтверждается и статистически. По данным Росстата за 2024 г., уровень бедности среди семей с двумя и более детьми достигал 20%, что в 2,7 раза превышает среднероссийский показатель [20]. При этом, по информации Социального фонда России, получателями единого пособия в 2024 г., являются более 2,7 миллионов детей до 17 лет и 44,4 тыс. беременных женщин [21]. Эти цифры свидетельствуют о том, что материальное неблагополучие остается центральной проблемой для значительной части российских семей, что делает анализ эффективности мер поддержки вопросом первостепенной важности.

Теоретико-методологические основы исследования

Для социологического осмысления разрыва между институциональной логикой и жизненными практиками получателей помощи необходимо определить ключевые теоретические рамки. Центральным понятием анализа выступает функциональная грамотность. В рамках исследования мы определяем ее не как абстрактную эрудицию, а как практическую способность индивида применять полученные знания для решения конкретных жизненных задач – от подачи заявления на государственном портале до расчета семейного бюджета и анализа кредитного договора. Именно дефицит такой грамотности часто становится невидимым барьером, который делает семью беспомощной перед жизненными трудностями. Данный подход позволяет перейти к компетентностной модели анализа, где успех социальной помощи измеряется не количеством выделенных средств, а объемом реальных компетенций (финансовых, правовых, цифровых), которые приобрела семья.

Теоретической основой для анализа этого сложного взаимодействия выступает синтез структуралистских и агент-ориентированных подходов. Теория структурации Энтони Гидденса позволяет концептуализировать социальную помощь как динамический процесс, а не как статичную данность. Гидденс подчеркивает дуальность структуры: социальные практики акторов не только ограничиваются существующими правилами и ресурсами, но одновременно и воспроизводят, а иногда и трансформируют их [3, с. 166– 167]. В нашем контексте «структура» представлена нормативной базой социальной

Общество

политики (законы, регламенты) и ресурсами государства. Семья выступает в роли «агента», чьи действия – принятие, игнорирование или активное использование

Общество. Среда. Развитие № 4’2025

предложенных инструментов – легитимируют или ставят под сомнение эффективность существующей системы. Технология социального контракта, таким образом, является ярким примером процесса структуризации, где взаимодействие агентов и структур формирует новые социальные отношения и практики.

Однако теория Гидденса не дает исчерпывающего ответа на вопрос, почему в идентичных структурных условиях одни агенты успешно используют предложенные возможности, а другие остаются пассивными. Для объяснения этой дифференциации мы обращаемся к социологии Пьера Бурдье. Ключевое понятие здесь – габитус, система инкорпорированных диспозиций и схем восприятия, сформированная всем предыдущим жизненным опытом индивида [22, с. 188]. Такие феномены, как «иждивенческая позиция» или «нежелание менять жизнь», которые часто фиксируются в практической работе, могут быть социологически интерпретированы не как моральный изъян, а как проявление габитуса, порожденного длительным опытом пребывания в бедности и негативным взаимодействием с бюрократическими институтами.

Система социальной защиты, по Бурдье, представляет собой арену борьбы за ресурсы, где социальный контракт выступает инструментом конвертации государственного капитала в индивидуальный. Однако эффективность этой конвертации напрямую зависит от габитуса и имеющегося у семьи культурного капитала (знаний, навыков, образовательного уровня). Предложение системы по развитию функциональной грамотности, по сути, является предложением по наращиванию этого культурного капитала. Как показывает наше исследование, оно часто отвергается из-за доминирующей потребности в экономическом капитале – деньгах «здесь и сейчас».

Таким образом, синтез подходов Гидденса и Бурдье предоставляет многомерную оптику для анализа. Теория структурации позволяет нам увидеть сам процесс взаимодействия и его динамику, в то время как концептуальный аппарат Бурдье объясняет дифференциацию исходов этого процесса, обусловленную социальным происхождением и накопленными капиталами акторов. Эта теоретическая рамка и будет служить инструментом для интерпретации нарративов экспертов.

Эмпирическая предпосылка настоящего исследования, согласно которой основным субъектом обращения за социальной помощью выступают семьи с детьми, находит количественное подтверждение в работах Л. Н. Овчаровой. Ее концептуализация «профиля бедности» в современной России, основанная на анализе данных RLMS-HSE, эмпирически доказывает, что именно наличие детей является ключевым фактором, детерминирующим риск попадания домохозяйства в категорию бедных. Следовательно, качественные данные нашего исследования, фиксирующие доминирование именно этой группы среди получателей услуг, являются верифицируемым отражением общероссийских тенденций. Более того, выводы Овчаровой о недостаточной эффективности монетарных мер поддержки для долгосрочного решения проблемы бедности служат дополнительным аргументом в пользу исследуемой нами гипотезы о необходимости комплексного подхода [11, с. 120].

Предложенная в исследовании теоретическая интерпретация низкой мотивации клиентов через понятие «габитус» концептуально соотносится с теорией социально-экономического поведения, разработанной Т. И. Заславской. Ее макросоциологический анализ постсоветской трансформации предоставляет объяснительную модель для формирования устойчивых поведенческих паттернов, которые на микроуровне проявляются как пассивность и социальная апатия. Вследствие этого фиксируемая экспертами «иждивенческая позиция» операци-онализируется не как индивидуальнопсихологическая характеристика, а как инкорпорированная социальная практика, выработанная в ответ на структурные ограничения и экономическую нестабильность. Такой подход позволяет рассматривать сопротивление клиентов активным формам помощи как проявление рациональной, хотя и не способствующей развитию, адаптивной стратегии [6, с. 360].

Одним из ключевых государственных инструментов, нацеленных на переход от пассивных форм поддержки к активному вовлечению домохозяйств в преодоление бедности, является технология социального контракта. Социальный контракт в современной России представляет собой инновационный инструмент социальной политики, направленный на снижение бедности и стимулирование самообеспече- ния граждан. Введенный на федеральном уровне с 2021 г., он основывается на соглашении между органами социальной защиты и малоимущими гражданами, чей доход ниже прожиточного минимума [1, с. 80, 100–101]. Ее внедрение само по себе свидетельствует о признании на политическом уровне проблемы социального иждивенчества и необходимости стимулирования экономической самостоятельности граждан. Тем не менее, анализ официальной отчетности Министерства труда и социальной защиты РФ и сложившейся практики его применения позволяет говорить о явной асимметрии [18]. Доминирование моделей контракта, нацеленных на трудоустройство и предпринимательство, над теми, что предполагают комплексную работу по преодолению трудной жизненной ситуации, является не статистической случайностью, а отражением институциональной логики. Эта логика определяет получателя помощи прежде всего как экономического актора, чьи проблемы могут быть решены через интеграцию в рынок труда [8, с. 182–183]. В результате этого формируется «экономикоцентричная» модель, где психосоциальные аспекты кризиса – отсутствие мотивации, низкая родительская компетентность, выученная беспомощность – отодвигаются на второй план. Такой подход, однако, вступает в противоречие с эмпирическими данными, полученными в ходе нашего исследования, где эксперты указывают именно на эти неэкономические барьеры как на фундаментальные препятствия для достижения долгосрочной стабильности семьи.

В этом контексте показателен анализ ранних этапов реализации государственной политики по борьбе с бедностью, запущенной в 2018 г. в ряде пилотных регионов. Исследователи того периода отмечали, что, несмотря на провозглашенный курс на активизацию получателей помощи через механизм социального контракта, на практике система столкнулась с рядом структурных и поведенческих барьеров. Анализ ситуации в регионах, в частности в Татарстане, выявил глубокую гетерогенность самой категории «бедных». Было зафиксировано, что значительная часть семей, формально имеющих доход ниже прожиточного минимума, не обращалась за поддержкой, что могло свидетельствовать о наличии теневых доходов. Это привело к попыткам классифицировать получателей помощи, выделяя группы, чье положение связано не столько со структурными факторами, сколько с от- сутствием трудовой мотивации или наличием неформальной занятости. В качестве ответной меры предлагалось не только совершенствовать механизмы адресной помощи, но и вводить элементы принуждения, связывая получение поддержки с выполнением жестких обязательств, например, прохождением лечения от зависимостей. При этом критике подвергался унифицированный подход, который не учитывал социокультурные особенности и габитус отдельных групп населения, в частности, низкую предрасположенность старшего поколения к предпринимательской деятельности, заложенную в их жизненном опыте [14, с. 465–467].

Материалы и методы

Эмпирическую основу исследования, проведенного во втором полугодии 2025 г., составили данные пяти полуструк-турированных экспертных интервью. Выборка экспертов была сформирована по принципу максимальной вариативности и включала две группы респондентов, занимающих разные позиции в структуре социальной системы.

Управленческий уровень: представители органов государственной власти, формирующие нормативные и ресурсные рамки социальной работы.

Практический уровень: специалисты центров социального обслуживания, реализующие социальные услуги «на передовой».

Причина выбора метода экспертного интервью заключалось в том, что это качественное исследование, которое позволяет выяснить перечень проблем в социальной сфере, а именно вскрыть структурный конфликт. Данный конфликт показывает фундаментальное расхождение между институциональной логикой системы социальной помощи и «логикой выживания» ее клиентов.

Экспертное интервью в данном контексте выступает не просто как способ сбора мнений, а как аналитический инструмент, позволяющий вскрыть этот конфликт через нарративы специалистов.

Анализ экспертных интервью с представителями системы социальной помощи позволил выявить ключевой барьер, снижающий эффективность работы с семьями в трудной жизненной ситуации. Этот барьер лежит не столько в плоскости организации или финансирования, сколько в фундаментальном расхождении между предлагаемыми системой услугами и первичными потребностями, а также уровнем

Общество

Общество. Среда. Развитие № 4’2025

Таблица 1

Распределение экспертов по уровню и характеру управленческой деятельности

	Учреждение	Должность	Уровень и характер управления
Эксперт 1	Центр социальной помощи семье и детям (ЦСПСИД), отделение психолого-педагогической помощи, г. Павловск	Заведующий отделением	Управленческо-практический. Сочетает административные функции с контролем и участием в работе с конкретными случаями семей
Эксперт 2	Центр социальной помощи семье и детям (ЦСПСИД), методическое отделение, г. Пушкин	Заведующий методическим отделением	Управленческо-методический. Преимущественно управленческая работа, направленная на специалистов, а не на прямое взаимодействие с клиентами
Эксперт 3	Отдел социальной защиты населения (ОСЗН) администрации Пушкинского района	Специалист отдела	Практический. Специалист «первой линии», чья основная деятельность – непосредственное взаимодействие с гражданами – получателями услуг
Эксперт 4	Центр организации социального обслуживания (ЦОСО)	Начальник отдела организации универсального взаимодействия и социального сопровождения	Управленческий (организационно-координационный). Высший уровень управления, работа с нормативной базой и межведомственным взаимодействием
Эксперт 5	Комплексный центр социального обслуживания населения (КЦСОН) Пушкинского района	Специалист по социальной работе	Практический. Непосредственная работа с семьями, оценка их нуждаемости и разработка индивидуальных программ сопровождения (в рамках оказания ГСП)

мотивации самих получателей помощи. Исследование показывает, что поддержка в развитии функциональной грамотности, являясь ядром многих программ, оказывается низкоэффективной без предварительного решения базовых материальных проблем клиента.

Во всех интервью эксперты, независимо от их должности, указывают на материальное неблагополучие как основную причину обращения за социальной помощью. Проблемы в детско-родительских отношениях или социальной адаптации детей рассматриваются как вторичные, производные от бедности и бытовой неустроенности.

– Эксперт 1 (заведующий отделением ЦСПСИД) прямо заявляет: «Причина материальная. Трудности. То есть доход низкий в семье. Это первое» .

– Эксперт 2 (заведующий организационно-методическим отделением), оперируя статистикой, подтверждает это: «в 70% это больше 350 семей, положение ниже прожиточного уровня дохода» .

Когда речь заходит о путях улучшения системы, логика сохраняется. Первоочередным и самым желаемым изменением называется не расширение штата психо- логов, а прямое финансовое воздействие: «добавить, может быть, действительно что-то в пособиях, увеличить пособие детям, количество. То есть опять материальное» (Эксперт 1). Это свидетельствует о том, что сами специалисты видят решение проблем в первую очередь в экономической плоскости.

Вторым сквозным барьером, на который указывают эксперты, является низкая мотивация или отсутствие мотивации самих клиентов к изменению своего образа жизни. Специалисты сталкиваются с пассивной, а иногда и иждивенческой позицией, которая сводит на нет любые усилия по оказанию помощи.

– Эксперт 3 прямо называет это главной проблемой: «довольно-таки иждивенческая позиция многих клиентов… Нежелание их самих менять эту жизнь. <…> За уши к счастью, к сожалению, мы не можем привести» .

– Также Эксперт 3 использует еще более резкие формулировки, говоря о целой категории граждан: «есть большая группа людей, которые у нас, честно говоря, уже привыкли получать какие-то льготы и не хотят с них слезать. <…> Да, мы их прикормили, так скажем» .

Эту проблему усугубляет и намеренное искажение информации со стороны некоторых клиентов, что ставит под вопрос саму основу доверия и целеполагания в социальной работе. Специалист КЦСОН Пушкинского района (Эксперт 5) делится схожими наблюдениями, указывая на попытки обмана со стороны получателей: «Приходят и откровенно пытаются что-то скрыть, где-то недоговорить, лишь бы пролезть по критериям… Ты видишь, что человек не столько в помощи нуждается, сколько хочет систему перехитрить… и это сразу рождает вопрос: если они начинают с обмана, то как они собираются эти пособия во благо применять?»

Этот феномен, по мнению эксперта, указывает на более глубокую проблему – дефект первоначального целеполагания, который, в терминах Бурдье, можно рассматривать как проявление габитуса. Изначальная диспозиция клиента направлена не на стратегическое решение проблемы, а на тактическое получение ресурса, что обесценивает все последующие совместные усилия. Эксперт описывает этот механизм через точную аналогию: «Просто не хватает осознанности. <…> Это как в математике, знаете, когда в начале минус случайно поставил и весь пример идет неправильно. Так и здесь: обмануть, получить, а не решить проблему. И вся дальнейшая работа “коту под хвост”» . (Эксперт 5).

Эта демотивированность особенно остро проявляется, когда речь идет о проблемах зависимости. Специалисты готовы оказывать помощь, но их усилия разбиваются о сопротивление клиента: « они не хотят менять свой образ жизни, то есть, допустим, злоупотребляя спиртными напитками или наркотиками. <…> если существуют препятствия с их стороны, то, конечно, сложно эти проблемы решить» (Эксперт 1).

На фоне доминирующей материальной нужды и низкой мотивации социальные услуги, направленные на развитие функциональной грамотности, которые формально являются ядром помощи семье, теряют свою ценность в глазах клиента. Они воспринимаются как нечто второстепенное, не отвечающее на главный запрос – «выживание».

– Успешный кейс, описанный Экспертом 1, показателен. Специалист добился успеха не столько благодаря улучшению функциональной грамотности, сколько решению жилищной проблемы и привлечению благотворителей для ремонта и покупки мебели. Материальная стабилизация явилась фундаментом, на котором оказались возможны все остальные позитивные изменения.

– Эксперт 3 отмечает, что к запущенным случаям нарушения детско-родительских отношений приступают тогда, когда семья уже находится в глубоком кризисе. Это говорит о том, что на ранних стадиях, когда семья борется за выживание, спроса на функциональную помощь попросту нет.

Таким образом, специалисты оказываются в парадоксальной ситуации: они должны оказывать комплексную, в том числе функциональную помощь, но клиент не готов ее принимать, пока не удовлетворен его базовый материальный запрос. Система социальной помощи предлагает услуги, направленные на удовлетворение потребностей высокого уровня (самореализация в родительстве, социализация, гармоничные отношения), в то время как получатель услуг находится на базовых уровнях (физиологические потребности, безопасность, финансовая стабильность). Предложение «поработать над отношениями с ребенком» человеку, который не знает, чем будет кормить его завтра, является нерелевантным.

В итоге исследование показывает, что для повышения эффективности социальной помощи семьям с детьми необходимо пересмотреть саму последовательность оказания услуг. Без первоначального материального стимулирования или стабилизации экономической ситуации повышение функциональной грамотности рискует остаться формальной и малоэффективной процедурой, наталкиваясь на барьеры низкой мотивации и фундаментального несовпадения запроса и предложения.

Сформулированная на основе экспертных интервью гипотеза о низкой эффективности технологии социального контракта при дефиците человеческого капитала у реципиентов находит свое эмпирическое подтверждение в результатах прикладных исследований. Центральной проблемой, ограничивающей применение данного инструмента, выступает не столько недостаточная информированность, сколько фундаментальное непонимание его сущности, что свидетельствует о дефиците необходимых компетенций у целевой аудитории. Данный тезис подтверждается в работе А. И. Просвирина и И. И. Кака-дия, в которой эмпирически доказывается, что 62% респондентов в качестве основного препятствия назвали именно непонимание сути механизма. Этот когнитивный барьер напрямую коррелирует с высоким уровнем неопределенности и опасениями

Общество

Общество. Среда. Развитие № 4’2025

не справиться со взятыми на себя обязательствами, которые высказали 27% опрошенных. Как следствие, подавляющее большинство (68%) не смогли определить свою готовность к заключению контракта, что указывает на отсутствие у них ресурсов для адекватной оценки рисков и преимуществ данной социальной технологии.

Критически низкий уровень общей осведомленности лишь усугубляет данную ситуацию. Тот факт, что 86% опрошенных не знакомы с социальным контрактом, действует как барьер первого уровня, отсекающий значительную часть потенциальных получателей еще до столкновения с проблемой содержательного осмысления его условий. Примечательно, что на фоне этих препятствий в обществе сохраняется преимущественно позитивное отношение к самой идее (51% граждан выразили благоприятный настрой). Это свидетельствует не об отторжении технологии как таковой, а о глубоком разрыве между сложностью предлагаемого инструмента и актуальным уровнем человеческого капитала реципиентов, для которых он предназначен [15].

Выявленный в исследовании структурный конфликт между институциональной логикой системы социальных услуг и витальными потребностями ее клиентов может быть интерпретирован сквозь призму институционального анализа российской модели социальной политики, представленного в работах О. В. Синявской. Ее анализ таких явлений, как институциональная фрагментация, слабая межведомственная координация и доминирование формальных показателей эффективности, предоставляет структурное объяснение тому парадоксу, с которым сталкиваются специалисты. Система оказывается ригидной и неспособной адаптировать предложение услуг к реальному запросу, что и порождает расхождение между декларируемыми целями политики (повышение субъектности и самостоятельности) и ее фактическими результатами на микроуровне [12, с. 160–171].

Качественные данные, свидетельствующие о том, что бедность проявляется не только в материальной, но и в мировоззренческой плоскости, коррелируют с выводами М. К. Горшкова относительно социокультурных детерминант бедности. Его исследования, основанные на лонгитюдных социологических данных, позволяют интерпретировать наблюдаемые феномены (недоверие к институтам, низкая мотивация, краткосрочный горизонт планирования) как элементы устойчивой субкультуры бедности. Этот подход объясняет, почему меры, направленные исключительно на развитие функциональной грамотности, оказываются недостаточными. Они не затрагивают ядро проблемы – ценностно-нормативную систему индивида, которая воспроизводит практики, ведущие к социальному неблагополучию [5, с. 115].

Согласно данным, эксперты в исследовании указывают, что для семей в трудной жизненной ситуации базовые материальные потребности абсолютно доминируют над всеми остальными. Это подтверждается структурой потребительских расходов бедных домохозяйств. По данным Росстата за 2023–2024 гг., в структуре расходов 20% наименее обеспеченных семей доля трат на продукты питания, ЖКУ и транспорт достигает 78%. На образование, отдых и культурное развитие у таких семей остается менее 4% совокупных расходов [19]. Это статистически доказывает, что у семей, находящихся на грани выживания, объективно отсутствуют ресурсы (как финансовые, так и когнитивные) для восприятия услуг, направленных на развитие компетенций.

Основной инструмент «активизации» – социальный контракт – на практике также демонстрирует смещение от развития к решению текущих материальных проблем. Согласно отчету Счётной палаты РФ по итогам анализа практики применения соцконтракта в 2023–2024 гг., эта тенденция проявляется на нескольких уровнях.

Во-первых, система оценки результативности оказывается сфокусированной на формальных, а не на реальных изменениях в благосостоянии. Эффективность измеряется по факту выхода из бедности отдельного участника, без анализа динамики среднедушевого дохода всей его семьи. Такой подход не позволяет судить об устойчивости результатов и о том, насколько домохозяйство в целом закрепилось на новом уровне доходов, что является ключевой целью политики активизации.

Во-вторых, наиболее ярко эту подмену целей иллюстрируют соцконтракты, направленные на преодоление трудной жизненной ситуации (ТЖС). Они, по сути, представляют собой инструмент удовлетворения текущих материальных потребностей и не предполагают активных действий со стороны гражданина, что противоречит самой идее «активизации». Несмотря на их низкое влияние на реальный выход из бедности, на софинансирование этого направления в 2024 г. было израсхо- довано 1,7 млрд. руб. из федерального бюджета, что свидетельствует об институциональном смещении к пассивным формам поддержки под видом активной политики.

В-третьих, на региональном уровне саботируется сама инфраструктура поддержки, необходимая для развития человеческого капитала. Несмотря на законодательное закрепление с 2024 г. обязанности предоставлять услуги по социальному сопровождению (развитие функциональной грамотности), на практике они не оказываются. Это означает, что социальный контракт сводится к финансовой транзакции и не работает для семей, чьи барьеры носят не только материальный, но и социальный характер.

Таким образом, хотя Счётная палата и оценивает реализацию мероприятий по поиску работы и ведению ИПД как «результативную», общая картина указывает на глубокий системный сбой [17].

Тезис о низкой функциональной грамотности как барьере подтверждается данными исследований финансового поведения населения. По данным Национального агентства финансовых исследований (НАФИ) в 2024 г., индекс финансовой грамотности составил 12,77 балла из 21 возможного. Хотя этот показатель демонстрирует медленный рост по сравнению с предыдущими годами, его социологический анализ вскрывает структурные проблемы, которые напрямую препятствуют эффективности инструментов активизации на примере соцконтракта.

Исследование четко очерчивает социально-демографический профиль носителей низкой финансовой грамотности: это молодые люди, неработающие граждане и, что особенно важно, жители сельских или отдаленных районов.

Именно эти группы чаще всего становятся целевой аудиторией программ социальной поддержки. Таким образом, возникает фундаментальный парадокс: инструменты, требующие от человека навыков планирования, оценки рисков и управления ресурсами, предлагаются тем, кто в наименьшей степени ими владеет. Это свидетельствует не просто об информационном, а о компетентностном разрыве, который делает политику активизации неэффективной на старте.

Наиболее ярко дефицит именно функциональной грамотности проявляется в расхождении между декларативными установками и практическими навыками. Исследование фиксирует рост позитивных намерений: увеличилась доля росси- ян, ориентированных на сберегательное поведение (33%), финансовое планирование (48%) и своевременную оплату счетов (82%). Однако на поведенческом уровне наблюдаются тревожные тенденции, свидетельствующие о разрыве между намерениями и реальными действиями. Ключевые практические навыки ослабевают: способность правильно рассчитать проценты по вкладу – базовый элемент любого финансового планирования – продемонстрировали лишь 46% опрошенных, что на 2 п.п. меньше, чем в 2022 г. Одновременно с этим снижается и уровень финансового самоконтроля: доля тех, кто внимательно следит за состоянием своих финансов, сократилась до 75%. На этом фоне усиливается доминирование краткосрочной потребительской модели: доля россиян, убежденных, что деньги нужно тратить, а не капитализировать, выросла до 56% [2]. Это доказывает, что даже при получении государственной помощи семьи часто не могут ею грамотно распорядиться, попадая в долговую ловушку. Данный факт напрямую подтверждает слова экспертов о том, что без повышения финансовой и правовой компетентности материальная помощь дает лишь краткосрочный эффект.

Бедность, как структурное явление, формирует не только текущие материальные трудности, но и долгосрочные барьеры, которые мешают семье выйти на траекторию устойчивого развития. Статистические данные позволяют количественно оценить те проблемы, которые эксперты в данном исследовании описывают на качественном уровне: разрыв в человеческом капитале и формирование пассивных жизненных стратегий.

Во-первых, это воспроизводство неравенства через человеческий капитал. Дефицит ресурсов в родительской семье напрямую ограничивает образовательные и жизненные шансы детей, запуская механизм межпоколенческой передачи бедности. По данным исследований НИУ ВШЭ, образовательное неравенство остается критической проблемой. Вероятность поступления в селективный вуз для ребенка из семьи, входящей в 20% наименее обеспеченных, составляет всего около 10%. В то же время для ребенка из 20% наиболее обеспеченных семей этот показатель достигает почти 70%, что демонстрирует семикратный разрыв в образовательных возможностях [9, с. 16–19]. Этот разрыв формируется задолго до поступления: доступ к качественному дошкольному образованию и репетиторам, являющийся

Общество

нормой для обеспеченных семей, для бедных остается практически недоступным. Таким образом, к моменту получения аттестата дети уже обладают кардинально разным объемом накопленного человеческого капитала, что статистически подтверждает тщетность предложения услуг по «развитию», когда базовая образовательная траектория уже нарушена.

Во-вторых, качественные наблюдения экспертов о «выученной беспомощности» и «нежелании менять жизнь» также на- ходят свое отражение в данных массовых опросов, позволяя описать «габитус бедности» в цифрах. Согласно исследованиям Института социологии РАН (ФНИСЦ РАН), среди россиян, оценивающих свое материальное положение как «плохое» или «очень плохое», более 65% отмечают, что они «не могут влиять на события своей жизни» и вынуждены «плыть по течению». Горизонт финансового планирования у этой группы также предельно сужен: около 75% не планируют свой бюджет дольше, чем на 1–2 недели вперед [4, с. 280]. Эти цифры – количественное выражение того самого габитуса, который мешает клиентам социальной службы воспринимать долгосрочные и требующие усилий стратегии выхода из бедности, такие как обучение или развитие своего дела. Система предлагает инвестировать в будущее, в то время как весь социальный опыт и текущее положение заставляют человека фокусироваться исключительно на выживании «здесь и сейчас».

Общество. Среда. Развитие № 4’2025

Путь к эффективности: симбиоз социального контракта и развития функциональной грамотности

Сама идея изменения «архитектуры» социальной помощи, основанная на переходе от пассивной раздачи благ к активной мотивации населения, находит подтверждение и в других современных исследованиях. Отмечается, что существующая парадигма социальной политики, делающая чрезмерный акцент на прямой материальной поддержке, демонстрирует свою ограниченность и не способствует решению стратегических задач по повышению качества жизни. В научном дискурсе возникает запрос на формирование новых мотивационных механизмов, которые стимулировали бы собственную активность граждан. Приоритетом в рамках таких механизмов становится развитие нематериальных факторов, в первую очередь – повышение уровня финансовой грамотности населения и его компетентности в вопросах здоровья. Утверждается, что именно инвестиции в человеческий капитал, а не только прямые денежные вливания, способны обеспечить долгосрочный рост благосостояния и самореализацию граждан [7, с. 70].

Выявленная проблема мотивационных барьеров и примата материальных потребностей не является тупиковой, а указывает на необходимость изменения самой «архитектуры» социальной помощи. Анализ интервью позволяет предположить, что наиболее перспективной моделью работы с семьей является симбиоз двух ключевых инструментов: социального контракта как материального мотиватора и обязательного сопровождения по развитию функциональной грамотности как ядра трансформации.

Социальный контракт в этой модели выполняет функцию не просто финансовой поддержки, а первичного мотиватора, отвечающего на главный и самый понятный для клиента запрос. Он становится тем «крючком», который позволяет вовлечь в интенсивную работу даже низкомотивированные семьи.

Прямая финансовая помощь или ресурсы, предоставляемые в рамках соц-контракта, снимают остроту проблемы выживания (удовлетворение базовой потребности). Это освобождает когнитивные и эмоциональные ресурсы семьи, которые до этого были полностью поглощены поиском средств к существованию. Клиент, чья базовая потребность в безопасности удовлетворена, становится более восприимчивым к другим формам помощи.

В отличие от безусловных пособий, социальный контракт по своей природе подразумевает взаимные обязательства. Это меняет саму парадигму отношений «специалист – клиент» – от патерналистской модели «проситель – благодетель» к партнерской модели. У клиента появляются не только права, но и обязанности, что само по себе является мощным инструментом борьбы с иждивенческой позицией.

Инициатива Эксперта 3 о введении общественных работ может рассматриваться как одна из форм реализации принципа взаимности, лежащего в основе социального контракта. Однако в предлагаемой модели фокус обязательств смещается с простого трудового участия на более комплексную задачу – инвестиции в собственный человеческий капитал. Это подразумевает активную деятельность клиента по развитию личностных, родительских и финансовых компетенций, т.е. трансформацию его социального функционирования в целом.

Развитие функциональной грамотности: ядро долгосрочных изменений

Если социальный контракт – это «входной билет», то обязательные образовательные программы по развитию функциональной грамотности становятся тем сервисом, который клиент «покупает» за этот билет. Их цель – устранить не симптомы (бедность), а корневые причины, приведшие к трудной жизненной ситуации и закрепившие ее.

Именно формирование практических навыков напрямую работает с проблемами, которые специалисты называют главными препятствиями: «иждивенческая позиция» и «нежелание менять жизнь». Обучение финансовой грамотности (как вести бюджет, как не попасть в долговую яму), правовой грамотности (как защитить свои права, как получить положенные льготы) и цифровой грамотности (как пользоваться го-суслугами и находить информацию) дает человеку инструменты контроля над собственной жизнью. Это формирует личную ответственность и заменяет выученную беспомощность на приобретенную компетентность. Снижение финансового стресса и правовая защищенность, в свою очередь, опосредованно улучшают и психологический климат в семье.

В отличие от денег, которые могут быть потрачены, приобретенные навыки и компетенции остаются с семьей навсегда. Программы по развитию функциональной грамотности – это прямое инвестирование в человеческий капитал (финансовые, юридические, цифровые и коммуникативные навыки) и социальный капитал (умение эффективно взаимодействовать с государственными институтами, школой, поликлиникой). Именно этот капитал является залогом того, что семья не вернется в систему за помощью после окончания действия контракта.

Эффективность модели достигается за счет того, что два элемента не просто существуют параллельно, а усиливают друг друга.

• 1.    Мотивация через контракт. Семья соглашается на участие в программах по развитию функциональной грамотности, потому что это является неотъемлемым условием получения желаемой и понятной материальной помощи в рамках социального контракта.

• 2.    Эффективность через стабильность. Специалист (консультант, тьютор) работа-

• ет с семьей, которая больше не находится в состоянии острого стресса из-за нищеты. Материальная поддержка от соцконтрак-та создает «период безопасности», в течение которого семья может сфокусироваться на обучении и внутренних изменениях.

• 3.    Контроль и поддержка. Специалист по социальной работе курирует выполнение обеих частей контракта: и целевое использование материальных средств, и регулярное участие семьи в образовательных мероприятиях.

Предлагаемая модель симбиоза является прямым ответом на выявленные в исследовании барьеры. Она трансформирует пассивного получателя пособий в активного партнера государства, который в обмен на временную материальную поддержку инвестирует собственные усилия в изменение своего габитуса и наращивание человеческого капитала. Такой подход позволяет перейти от краткосрочного «тушения пожаров» к долгосрочной стратегии разрыва цикла межпоколенческой передачи бедности и социального неблагополучия, превращая социальную помощь из статьи расходов в рентабельную социальную инвестицию.

Результаты и выводы

Главный вывод, который следует из данных интервью с экспертами – это их полное согласие в оценке основной проблемы. Специалисты разного ранга выражают одинаковую позицию, где система социальной защиты и ее акторы существуют в параллельных реальностях, где предложение услуг почти никогда не совпадает с реальным человеческим запросом.

Среди ключевых барьеров, снижающих эффективность социальной помощи, эксперты отмечали следующие: во-первых, абсолютный примат материальных запросов, на фоне которых любые предложения по развитию компетенций и функциональной грамотности воспринимаются как второстепенные; во-вторых, низкая или отсутствующая мотивация самих клиентов изменить свою жизнь, проявляющаяся в пассивности и иждивенческих установках. Эта демотивированность, как показали нарративы, особенно остро проявляется, когда речь идет о преодолении зависимостей или изменении устоявшегося образа жизни.

Единственное существенное расхождение наблюдается не в оценках экспертов, а в самой логике работы системы. Эксперты «на земле» видят решение проблем в первую очередь в стабилизации

Общество

материального положения семьи как фундамента для дальнейших изменений. Институциональная же логика, напротив, делает акцент на инструментах активизации (трудоустройство, предпринимательство в рамках соцконтракта), рассматривая получателя помощи прежде всего как экономического актора, а не как человека в комплексной трудной жизненной ситуации.

Также необходимо подчеркнуть, что данное исследование, фиксируя в нарративах экспертов проблему «иждивенческих установок», не ставит целью возложить ответственность на самих получателей помощи, как это было свойственно неолиберальному подходу. Напротив, ключевой аналитический ход заключается в социологической интерпретации этих явлений не как моральных изъянов, а как проявления «габитуса» (П. Бурдье) – системы диспозиций, сформированной длительным опытом выживания в условиях нестабильности и недоверия к институтам. Предлагаемая модель симбиоза социального контракта и развития функциональной грамотности – это не просто принуждение к «активности», а последовательная стратегия: сначала – удовлетворение базового материального запроса для создания «периода безопасности», и только затем – интенсивная работа по наращиванию человеческого капитала. Конечная цель такого подхода – не краткосрочная поведенческая коррекция, а глубинная трансформация самого габитуса, способствующая реальному разрыву цикла межпоколенческой передачи бедности.

В заключение следует отметить, что проблема бедности, особенно среди семей с детьми, остается одним из острейших социальных вызовов в современной России. Это подтверждается как официальной статистикой, так и данными, полученными в ходе исследования. Существующая патерналистская модель социальной политики, делающая чрезмерный акцент на прямых денежных выплатах, демонстрирует свою ограниченность и зачастую способствует закреплению иждивенческих настроений. Напротив, современные подходы указывают на необходимость пересмотра отношения к получателю помощи – от пассивного объекта заботы к активному партнеру.

Развитие таких инструментов, как социальный контракт, открывает возможность не только для решения сиюминутных материальных задач, но и для долгосрочных инвестиций в человеческий капитал семьи. В этой связи целесообразно переориентировать практику применения социального контракта, сделав обязательным элементом соглашения участие семьи в программах по развитию функциональной грамотности. Такой симбиоз позволит использовать материальную поддержку как мотиватор для вовлечения семьи в интенсивную работу над собой, что позитивно повлияет на ее социальную компетентность и, в конечном итоге, будет способствовать реальному выходу из бедности, а не временному улучшению финансового положения.

Общество. Среда. Развитие № 4’2025