Преодоление культурных барьеров в дипломатических и торговых российско-китайских отношениях в XIX веке

Актуальность настоящего исследования обусловлена возрастающим интересом научного сообщества к проблемам российско-китайского взаимодействия в историческом контексте. Отношения между Российской и Китайской империями в XIX веке представляют собой пример преодоления глубоких культурных различий между европейской и восточной цивилизациями посредством взаимовыгодного сотрудничества. Несмотря на существование обширной историографии, анализ культурных барьеров как самостоятельного фактора, влияющего на дипломатические и торговые практики, остается недостаточно изученным. В трудах С. Л. Тихвинского, В. С. Мясникова, Б. А. Романова, Б. Г. Курца, Г. В. Ефимова, А. Л. Нарочницкого и других историков заложена прочная база источниковедения, глубокая основа изучения истории межгосударственных отношений, а также – истории и культуры Срединного государства. При этом анализ культурных барьеров как системы, включающей мировоззренческие парадигмы, невербальную коммуникацию, протокольную семиотику, а также стратегическую хитрость («стратагемность») и бытовые стереотипы, требует дальнейшего междисциплинарного исследования. Руководствуясь данным подходом, можно отметить, что частично данная проблематика изучена и описана в монографиях Н. А. Спешнева «Китайцы: особенности национальной психологии», К. М. Тертицкого «Китайцы: традиционные ценности в современном мире» и Н. А. Самойлова «Россия и Китай в XVII – начале XX века: тенденции, формы и стадии социокультурного взаимодействия». Однако эти работы не позволяют полностью раскрыть специфику культурных барьеров и механизмов их преодоления, которые определяли характер взаимодействия в XIX столетии.

Несмотря на двухсотлетнюю историю взаимоотношений между Российской и Китайской империями, основная динамика их развития приходится на XIX век. Это связано как с внутренними процессами каждой страны, так и с историческими событиями глобального мира.

Первое десятилетие XIX столетия началось с неудач российского посольства в Китае. Этот период характеризуется этапом конфронтации и культурного непонимания. После достигнутых результатов дипломатической миссии С. Л. Владиславовича-Рагузинского и заключения Кяхтинского трактата в 1728 году межгосударственные отношения и социокультурное восприятие двух цивилизаций должны были приобрести позитивную динамику развития благодаря тесным торговым, культурным и дипломатическим связям. В действительности этого не произошло в силу традиционного китайского представления об устройстве мира и конфуцианских принципов политической иерархии, лежащих в основе политики Срединного государства.

Так, посольство во главе с графом Ю. А. Головкиным, личным представителем императора Александра I, не сумело достичь успеха в поставленных задачах 1805–1807 годов. Это было связано с разночтением в церемониальной и протокольной практике, которые выступали этнокультурными барьерами. Срыв дипломатической миссии произошёл после отказа графа подчиниться китайскому церемониалу приближения к особе императора «коутоу» (叩头) – ритуалу тройного коленопреклонения и девятикратного челобитья, за что члены российского посольства были высланы. Император Цзяцин возложил ответственность за неудачу на Ю. А. Головкина, с чем не могла согласиться российская сторона. На момент провала миссии Россия уже имела накопленный опыт дипломатических неудач с XVII века. Цинская империя выстраивала свою внешнюю политику, руководствуясь вертикальными принципами, и маньчжурский богдыхан (император) навязывал вассалитет всем правителям, которые старались вступить в сношения с Китайской империей. Этот подход применялся и к «элосам» (俄罗斯/eluo(sī)) – русским, которых, как и все остальные народы, относили к «лоча» – варварам, окружавшим Срединное государство – Чжунго. В рассматриваемый период Российская империя, укрепившая во время петровских реформ и военных побед свои позиции, являлась сопоставимым с Китайской империей государством по политическим, экономическим и культурным показателям. Более того, развитие абсолютизма вело к расширению границ Российской империи и включению в ее состав не только Сибири и Дальнего Востока, но и Казахстана, а также территории Средней Азии. Эти события привели к сухопутному сближению пограничных земель двух империй и сформировали российскую модель коммуникации с китайцами посредством паритетной манеры общения. В памятной записке «Мемуар» граф Ю. А. Головкин описывает основную линию переговорного процесса как «достоинство без надменности, любезность без слабости, откровенность без видимого любопытства» [3, с. 422].

Конфликт вокруг ритуала коленопреклонения «коутоу» отражал не только разность подходов и традиционного восприятия коммуникационных практик, когда для китайской стороны подтверждение иерархии и статуса формировалось посредством соблюдения церемониальных норм, но и содержал в себе тщательно продуманную стратегическую хитрость, которая позволяла маньчжурам умело использовать ритуальную форму и, манипулируя ею, достигать своих экономических целей.

В документах о подготовке российской миссии особо фиксируется аспект в отношении вручения подарков в рамках протокольной встречи: «приграничная администрация требовала представить заранее опись подносимых даров» [1, с. 209]. Процедура подготовки миссии позволяет отметить, что контроль за «формой» контактов относился к числу функциональных инструментов, которые могли регулировать статус сторон. В этом смысле протокольные подарки и регламент их представления выступали в качестве не второстепенной детали, а являлись частью той же семиотики отношений, которая проявлялась в рассматриваемых выше ритуалах. Оба примера наглядно подчеркивают, что для Китайской империи церемониал и форма обращения служили наглядным подтверждением коммуникационной модели сюзерен – вассал в отношении России, в то же время для царского правительства – элементом дипломатического протокола, демонстрирующего равноправное общение по линии межгосударственного диалога.

Невзирая на ряд документальных упреков в адрес китайской стороны в силу разности культурного восприятия, Россия зачастую находилась в позиции культурного «самообмана». Принимая внешнюю форму вежливости со стороны цинских чиновников и торговцев за искреннее проявление их намерений, сотрудники русской духовной миссии, купцы и толмачи полагали, что к русским относятся особо, по-дружески, однако, это не всегда соответствовало действительности. В качестве примера, подтверждающего факт различия восприятия, можно рассмотреть два дипломатических документа: донесение ургинских правителей императору Цзяцину в 1806 году и письмо М. Попова в Министерство иностранных дел Российской империи в 1807 году. В своем донесении М.Попов пишет: «Долгом поставлю присовокупить, что во время пребывания нашего в пределах соседственного Китайского государства можно было не только чувствовать, но видеть на самом опыте, что мы находились между лучшими приятелями» [3, с. 642]; в то же время в донесении цинских чиновников китайскому императору мы находим: «Внимательно поразмыслив, мы, ваши преданные слуги, пришли к заключению, что русские – это ничтожное племя – совершенно не осознают того, что подобный Небу и Земле император несколько раз кряду удостоил их исключительной милости…» [3, с. 627].

Приведенные выше выдержки из документов наглядно подчеркивают еще один из аспектов в отношении различий культурного восприятия «востока» и «запада». Российская сторона не только давала отличную от китайской стороны оценку сложившимся контактам, но и наполняла иным смыслом вежливые формы этих контактов, формируя неверные ожидания. В этом контексте дипломатическая переписка и донесения становятся особенно показательными, так как наглядно фиксируют, как один и тот же коммуникационный жест в различных политических и культурных системах считывался как дружеский жест, или, напротив, как знак снисходительной милости.

Различия проявлялись не только в отношении трактовки вежливого тона общения, но и в разности подхода к чтению и пониманию деловых и дипломатических документов. Анализ текста договоров, миссионерской и должностной переписки между государственными и торговыми представителями двух империй показывает, что для российской стороны договор и переписка – прежде всего юридическая фиксация условий и договоренностей; для цинской политической культуры текст выступал как ритуально-политический знак признания статуса и иерархического порядка в рамках китайской модели Ху-и (центр-периферия). Это подтверждают исследования о роли перевода и конкуренции языковых версий, которые отражены в первых российско-китайских договорах, а также – работы по символической стороне дипломатии, когда, например, печати и их расположение на договорах выступали самостоятельным «визуальным» каналом маркирования статуса сторон и могли транслировать иерархическое значение независимо от текста. [16; 14].

Таким образом, текст и печати в рассматриваемом взаимодействии, так же, как и процедура вручения подарков, и соблюдение церемониала, выступают не нейтральными носителями информации, а элементами ритуально-политической процедуры, где значение задается не только содержанием, но и контекстом предъявления. Это уточнение принципиально для понимания динамики развития российско-китайских отношений, когда (к концу исследуемого в статье периода) субстантивные юридические формы договоров начинают превалировать над традиционными символическими механизмами.

Во второй половине XIX века можно наблюдать наступление этапа прагматической адаптации и культурного синтеза двух империй. Неудачи китайского правительства во время опиумных войн, потрясения от Тайпинского восстания, образование Желтугинской республики, а также усиление российского присутствия на Дальнем Востоке и установления новой границы по итогам Айгунского и Пекинских договоров, вынудили китайскую аристократию пересмотреть своё место в многополярном мире, тем самым разрушив традиционную для Восточной Азии систему международных связей и иерархию приоритетов в международных отношениях. Вследствие указанных событий после 1850-х. годов на смену жесткой церемониальной модели, в которых ключевую позицию занимал ритуал «ли», приходят европейские юридические механизмы, усилившие динамику развития дипломатических миссий и торговой практики. Так, в Китайской империи в целях изучения уклада жизни за пределами Юго-Восточного региона было учреждено внешнеполитическое ведомство – «Цзунли ямэнь» ( 总理衙门 ) во главе с великим князем Гуном. Под предводительством великого князя, брата покойного императора Сяньфэна, китайское правительство предприняло ряд шагов, направленных на то, чтобы Цинская империя могла развивать отношения с ведущими державами Западной Европы и России. Дипломатические поездки и высокие по рангу визиты за пределами Цинской империи отчетливо давали понять китайским чиновникам о социокультурных особенностях разных народов как носителей уникальных культурных кодов. Пережитые исторические события позволили Китайской империи обрести новую роль в рамках международной коммуникации. Теперь не «представители варварских держав», а члены дипломатических миссий Чжунго (Срединного государства) занимали позицию своеобразных посредников между культурами и выступали транслятором коммуникационного кода в рамках социокультурного взаимодействия.

Обновлённые формы политического взаимодействия с китайской стороны следует понимать как постепенное расширение набора доступных средств коммуникаций. Адаптируясь под новые условия межгосударственного взаимодействия с европейскими государствами, Китай был вынужден при сохранении значимости церемониала признать возрастающую роль переговорных компромиссов, протокольной гибкости и прагматичности. Этот переход достаточно длительное время позволял сохранять истинные интересы в ходе дипломатической и культурной коммуникации, однако однозначно менял «язык», на котором эти интересы оформлялись и предъявлялись.

Россия во второй половине XIX века занимала особое место в системе китайских представлений. Развитие связей позволило сформировать устойчивый комплекс взаимных образов и стереотипов. Процесс узнавания, характерный для предшествующего периода, сменился появлением качественно новых факторов взаимного восприятия, обуслов- ленных как особенностями межгосударственных отношений, так и начавшимися контактами между отдельными представителями народов двух стран [4, с. 206]. Так, китайский чиновник Бинь Чунь, прибывший с неофициальным визитом в столицу Российской империи, во время встреч с вице-канцлером А. М. Горчаковым и директором Азиатского департамента Министерства иностранных дел П. Н. Стремоуховым неоднократно подчеркивал дружеский характер отношений, сложившийся исторически между Россией и Китаем. В результате развития практики зарубежных миссий и создания министерства Цзунли ямэнь (Министерство иностранных дел, созданное вместо Министерства ритуала) китайские чиновники приобрели опыт и знания европейских дипломатических норм и протокола, что позволило Цинской империи осуществить поворот к прагматичной дипломатической и социокультурной адаптации.

Важную роль в трансляции коммуникационного кода, смягчении стереотипов и углублении восприятия сыграли негосударственные акторы – Российская Духовная миссия в Пекине и купечество. Деятельность Духовной миссии, которая согласно статье 5 Кяхтинского договора состояла из 10 человек, а именно четырех священнослужителей и шести учеников, формально занималась религиозными вопросами и духовной жизнью алба-зинцев (китайцев, потомков российских казаков), а де-факто стала первым постоянным научно-культурным центром России в Китае. Её сотрудники И. К. Россохин, Н. Я. Бичурин (отец Иакинф), архимандрит Пётр (Каменский), П. И. Кафаров (отец Палладий) изучили китайский язык, историю, философию, прикладное искусство и обычаи страны пребывания. Были переведены классические китайские тексты, составлены словари и описана грамматика. Сотрудники духовной миссии выступали и в роли дипломатов. Благодаря трудам Н. Я. Бичурина и П. И. Кафарова, переданным в Азиатский департамент Коллегии иностранных дел, руководство Российской империи располагало информацией о внутреннем устройстве цинского государства.

Формирование взаимных образов в данном контексте связано не только с официальной дипломатией, но и с накопленным опытом личных встреч, наблюдений и сопоставлений, которые фиксировались в личных дневниках и служебной документации различных участников этого процесса. Именно благодаря такой социокультурной модели практика «узнавания» сторон позволяет совершить переход от первоначальных стереотипов к более дифференцированному восприятию. Деятельность Русской духовной миссии и купечества задавала дополнительный вектор коммуникации. Культурное взаимообогащение осуществлялось в повседневных процедурах – обучении языку, описанию обычаев, переводческой работе и выстраиванию устойчивых дипломатических и торговых контактов. Этот уровень межкультурного диалога расширял государственную политику взаимодействия двух стран, создавая более гибкое пространство для развития отношений.

Начиная с XVII века кяхтинская торговля способствовала как формированию взаимных предубеждений, так и распространению элементов материальной и духовной культуры. На российско-китайской границе между Кяхтой и Маймачэн сложился особый язык «пиджин» – так называемый «кяхтинский язык». Данное наречие имело тенденцию к одностороннему использованию со стороны китайцев. В основу «кяхтинского языка» был положен русский язык, поэтому для достижения договоренностей и решения разного рода торговых задач жители приграничной территории Китайской империи использовали пиджин; русское купечество, в основном, говорило на родном языке и лишь при необходимости использовало кяхтинское наречие [15, с. 38].

После окончания первой опиумной войны в 1851 году русские купцы получили право вести торговлю в Кульдже и Чугучаке. Кульджинский договор положил начало постоянной торговле в Центральной Азии. Риторика социокультурного взаимодействия трансформировалась из конфронтации в форму более прагматичного сотрудничества. Если ранее кяхтинская торговля воспринималась как окно проникновения варварской культуры, то открытие новых торговых путей служило базисом к формированию более лояльных отношений. Статья 3 Кульджинского договора гласила: «Торговля сия открывается ради взаимной дружбы двух держав, а потому с обеих сторон пошлины не брать никакой» [7, с. 59]. Договор предусматривал охрану торговых караванов и беспрепятственный проход русских купцов [4, с. 125].

Материальная выгода выступала универсальным инструментом преодоления идеологических барьеров. Прагматизм купечества позволил сделать устойчивыми «частные» практики взаимодействия, а затем эти практики легитимизировать на государственном уровне через договорные нормы, охрану караванов и правила торговли.

Лояльная торговая политика со стороны Срединного государства была также обусловлена позицией по отношению к торговле опиумом, которой придерживалась Российская империя. Россия – в отличие от западных государств – не старалась решить проблемы торгового баланса путем ввоза опиума в Китай. Напротив, российская сторона осуждала подобную торговлю. 22 января 1840 года министр финансов Российской империи Е. Ф. Канкрин представил императору Николаю I доклад, в котором говорилось: «Хотя опиум в кяхтинском тарифе не поименован и потому к отпуску не воспрещен, но торговли оным в Кяхте никогда не производилось» [4, с. 126]. По итогам доклада было выдвинуто предложение узаконить запрет и в результате в 1881 году между Россией и Китаем был подписан Санкт-Петербургский договор. В статье 15-й Правил сухопутной торговли опиум был перечислен в числе запрещенных предметов. Такая позиция, безусловно, способствовала укреплению доверия в торгово-дипломатических контактах. При этом важно подчеркнуть, что столь тесные взаимоотношения явились следствием конкретных решений и процедур, взвешенной и прагматичной «политики добрососедства» со стороны Российской империи, а не культурным феноменом, проистекающем из формально подписанного «акта дружбы».

Сложившиеся новые торговые обстоятельства во второй половине XIX века дали возможность купечеству сформировать сообщество практиков, сумевших создать социокультурную модель взаимодействия. Русские купцы осваивали основы китайского делового этикета, важность личных отношений и практику обмена подарками. Китайские торговые дома «хан»/«ханг» ( 行 ) адаптировались к работе с формальными контрактами и логистикой. В этом контексте торговые договоры выступали неким механизмом, позволяющим произвести фиксацию уже апробированных моделей в плоскости официально признанных норм. Торговцы стали агентами взаимного влияния в сфере материальной культуры. Для Кяхты в качестве наглядного примера такой практики показательно описание переговоров, проводившихся «за чашкой чая», и формирование «кяхтинского языка» [15, с. 37–38]. Данный процесс способствовал переходу к стадии «социокультурного синтеза» – активного взаимопроникновения элементов культуры, которое можно выявить через анализ гибридных форм в приграничном быте и деловом этикете.

Важным фактором в формировании общего семиотического пространства являются российско-китайские дипломатические договоры второй половины XIX века. Пекинский договор 1860 года, завершивший эпоху территориальной конфронтации с Китайской империей, является ярчайшим примером преодоления культурных барьеров посредством адаптации норм дипломатического протокола. Граф Н. П. Игнатьев, возглавлявший российскую миссию, во время переговоров блестяще использовал понимание китайских этикетных норм, конфуцианских принципов и внутриполитической ситуации в Китае. Знание этнокультурных тонкостей позволило ему, выступая в роли посредника между Цинской империей и союзными войсками Англии и Франции в рамках акта дружественного содействия в урегулировании кризиса, оградить императора Сяньфэн от позора и «сохранить лицо» (мяньцзы) китайской стороне.

Перевод и трактовка терминов, используемых в двусторонних отношениях, также требовали колоссальной работы и становились полем для поиска компромиссов. В результате умелой дипломатической работы графа Н. П. Игнатьева и понимания им внутренних глубинных принципов китайской культурной парадигмы, Россия расширила свою территорию, получила от Китая Уссурийский край и права на постоянное дипломатическое представительство в Пекине. Пекинский договор стал примером синтеза культур и правовых норм. Графу Н. П. Игнатьеву удалось, не отказываясь от политических целей, придать им культурно-приемлемые формы и связать европейскую юридическую логику с традиционной китайской системой. Этот подход позволил перейти от стадии конфронтационной идентификации к стадии адаптации коммуникативных практик. Он также является ярчайшим примером практического перевода социокультурных знаний другой культуры в сферу территориальных приобретений дипломатическим путем.

Проведенный культурологический анализ позволяет сделать следующие выводы. В начале XIX века столкновение «вертикальной» иерархической модели империи Цин и российской «горизонтальной» концепции межгосударственного паритета создало глубинный культурно-цивилизационный барьер, проявившийся в конфликте мировоззренческих парадигм, ярким примером которому служит церемониальное разногласие вокруг ритуала «коутоу». Во второй половине XIX столетия в российско-китайских отношениях наблюдается этап трансформационного взаимодействия двух взаимодополняющих моделей – институциональной вертикали (формальные договоры, дипломатические миссии), в которой ключевую роль играло негативное отношение российского правительства к торговле опиумом, а также – прагматичное посредничество русского посольства в 1860 году, и социокультурной горизонтали (неформальные, повседневные контакты), осуществляемой негосударственными участниками – сотрудниками духовной миссии и российскими торговцами. Русская духовная миссия в Пекине выполнила критически важную функцию культурного транслятора, заложила основы российского научного китаеведения и создала канал объективного знания, преодолевающего сложившиеся стереотипы. Торговое сообщество в приграничных территориях (Кяхта, Кульджа) стало лабораторией практической аккультурации, выработав гибридные формы коммуникации («кяхтинский язык») и делового этикета, что сформировало уникальную среду повседневного взаимодействия и взаимного влияния. В свою очередь, ключевые договоры второй половины XIX века (Кульджинский, Пекинский, Санкт-Петербургский) выступали не только как правовые, но и как культурные акты, фиксирующие переход от стадии конфронтационной идентификации к стадии прагматичного синтеза, где стороны научились адаптировать этнокультурные особенности двух цивилизаций ради достижения взаимных интересов.

Таким образом, эволюция российско-китайских отношений в XIX веке прошла динамическую траекторию от взаимного отчуждения на основе ригидных культурных кодов через вынужденную адаптацию к ограниченному, но устойчивому синтезу в конкретных сферах. Этот процесс, в отличие от взаимодействия Китая с западно-европейскими морскими державами, привёл не к культурному доминированию одной стороны, а к формированию устойчивой, хотя и асимметричной, модели соседского сосуществования и взаимодействия. Исторический опыт выработки взаимных адаптационных стратегий представляет значительный интерес для современных исследований в области международных отношений и межкультурной коммуникации, демонстрируя последовательный путь от преодоления культурных барьеров к формированию эффективных социокультурных моделей.