Причины формирования инструментально-идеологического типа правовой культуры России во второй половине XX века

политической воли. Сам по себе вывод о приоритете государственной целесообразности над правом не объясняет, почему подобная модель сохранялась на протяжении нескольких десятилетий, воспроизводилась при различных политических руководителях и не исчезла после прекращения массовых репрессий.

Устойчивость советского типа отношения к праву была связана с совокупностью внутренних и внешних обстоятельств. К числу внутренних факторов относились монополия коммунистической партии на принятие политических решений, отсутствие институционального разделения властей, зависимость суда и прокуратуры от партийно-государственного аппарата, а также идеологизация общественной жизни. Внешним фактором выступала конфигурация международных отношений, основанная на противостоянии двух политических и экономических систем.

Связь правовой культуры с мироустройством при этом не следует понимать как прямую механическую зависимость. Международная система не определяла конкретное содержание отдельных норм. Она формировала политическую среду, в которой государство устанавливало цели правового регулирования, определяло допустимые пределы правовой автономии и выбирало способы взаимодействия с гражданами. Партийно-государственные институты переводили внешнеполитическое противостояние в язык внутреннего законодательства, правоприменения и идеологии.

Предпосылки биполярного устройства начали складываться в конце 1930-х гг., однако окончательное разделение мира на два конкурирующих блока произошло после Второй мировой войны. В этих условиях право оказалось включено в общую систему политической и идеологической мобилизации. Оно использовалось не только для регулирования общественных отношений, но и для подтверждения преимуществ социалистического строя, обеспечения внутренней консолидации и ограничения влияния альтернативных политико-правовых идей.

В результате сформировался инструментально-идеологический тип правовой культуры. Его основной особенностью стало восприятие права как средства реализации государственных и партийных задач, а не как самостоятельной ценности и устойчивого ограничителя публичной власти. Разработка категории советской правовой культуры поэтому непосредственно связана с вопросом о соотношении политической и правовой культуры (Кейзеров, 1983).

Цель настоящей статьи состоит в определении механизма воздействия биполярного мироустройства на правовую культуру советского общества. Для достижения поставленной цели анализируются правовая доктрина, конституционные и государственные институты, правоприменительная практика, международно-правовая деятельность СССР и особенности массового правосознания.

Развитие инструментально-идеологического типа правовой культуры рассматривается применительно к двум этапам. Первый этап охватывает период с конца 1930-х до второй половины 1950-х гг. и характеризуется наиболее последовательным подчинением права политической целесообразности. Второй этап относится к 1960-м ‒ началу 1980-х гг., когда нормативная система стала более упорядоченной, а юридическая наука обратилась к исследованию социальной ценности права. Вместе с тем партийный контроль и идеологические ограничения не позволили превратить право в независимый механизм защиты личности.

Биполярная система и изменение назначения права . Формирование двух противостоящих мировых центров означало не только военно-политическое соперничество СССР и западных государств. Конкуренция распространялась на экономическую модель, идеологию, устройство государственной власти, понимание свободы, прав человека и назначения закона. Каждая сторона стремилась представить собственную общественную систему как исторически обоснованную и социально справедливую.

Итоги Ялтинской и Потсдамской конференций, последующий распад антигитлеровской коалиции и образование конкурирующих военно-политических блоков окончательно закрепили новую конфигурацию международных отношений1 (Вторая мировая война и трансформация международных отношений…, 2020). Для Советского Союза противостояние с капиталистическим миром стало важнейшим основанием внутренней и внешней политики.

В этих обстоятельствах право приобретало дополнительную идеологическую функцию. Законодательство должно было не только устанавливать правила поведения, но и подтверждать преимущества социалистического государственного строя. Юридические категории использовались для разграничения «социалистического» и «буржуазного» права, а признание универсального характера правовых принципов ограничивалось их классовым толкованием.

Право в такой системе не обладало полной самостоятельностью по отношению к политике. Содержание и применение юридических норм оценивались прежде всего с точки зрения соответствия задачам социалистического строительства, обеспечения государственной безопасности и сохранения идеологического единства общества.

Подобное понимание было закреплено в советской юридической доктрине. В работах 1930‒1940-х гг. законность связывалась с осуществлением диктатуры пролетариата и реализацией целей социалистического государства1. Правовая норма признавалась обязательной, однако пределы ее действия определялись политическим содержанием государственной власти.

С.А. Голунский и М.С. Строгович определяли законность через точное и неуклонное соблюдение законов советской власти государственными органами, организациями и гражданами2. Такое определение подчеркивало общеобязательность закона, но не предполагало существования институтов, способных независимо оценивать действия самой власти. Законность выступала способом организации государственного управления, а не средством ограничения политического усмотрения.

Идеологическая функция права распространялась и на сферу юридического образования. Подготовка юристов осуществлялась в рамках официальной марксистско-ленинской методологии. Профессиональная правовая культура формировалась не как автономная система корпоративных принципов, основанная на приоритете закона и независимости юридической профессии, а как часть общего механизма государственного управления3.

Следовательно, биполярное противостояние воздействовало на правовую культуру сразу на нескольких уровнях. На доктринальном уровне оно поддерживало противопоставление социалистического и капиталистического права. На институциональном уровне оправдывало концентрацию власти и ограничение политического плюрализма. На поведенческом уровне формировало представление о допустимости отступления от юридических процедур ради защиты государственных интересов.

Формирование инструментально-идеологической модели в конце 1930-х ‒ 1950-е гг . Первый этап развития рассматриваемого типа правовой культуры характеризовался наиболее выраженным несоответствием между официальным провозглашением законности и реальной деятельностью государственных органов.

Конституция СССР 1936 г. содержала широкий перечень социально-экономических и политических прав. Одновременно она закрепляла особое положение коммунистической партии, которая определялась как руководящее ядро общественных организаций4. В условиях отсутствия политической конкуренции это означало фактическое подчинение государственных институтов единому центру принятия решений.

Конституционные положения не сопровождались созданием независимых процедур их защиты. Судебная система, прокуратура и органы государственной безопасности действовали в структуре централизованного управления и не могли выступать самостоятельными ограничителями партийной власти.

Возникло устойчивое раздвоение правовой реальности. С одной стороны, официальная доктрина утверждала принцип социалистической законности. С другой стороны, государственная политика допускала массовое применение внесудебных и чрезвычайных механизмов принуждения.

Репрессивная политика осуществлялась не только органами государственной безопасности. В ее реализации участвовали суды и прокуратура, что придавало политическому принуждению формально-юридическое оформление (Иванова, 2006; Синельщиков, 2012). Такое положение особенно существенно для анализа правовой культуры. Отступление от закона не всегда происходило посредством прямого отрицания юридической формы. Напротив, политическое решение могло быть представлено как правомерное благодаря включению в процедуру государственных органов, формально призванных обеспечивать законность.

Право выполняло инструментальную функцию: оно закрепляло решения, принятые исходя из политических задач, и обеспечивало их обязательность. Одновременно юридическая терминология создавала видимость нормативной упорядоченности даже в тех случаях, когда содержание применяемых мер противоречило основным правовым принципам.

Характерным примером стала послевоенная уголовная политика. Решение об отмене смертной казни было вскоре скорректировано путем восстановления высшей меры наказания для отдельных категорий преступлений. Применялась также практика направления некоторых осужденных после отбытия основного наказания в бессрочную ссылку. Фактически человек продолжал подвергаться принуждению после исполнения назначенного ему приговора (Иванова, 2006).

Непоследовательность законодательства и правоприменения формировала особый тип отношения к закону. Правовая норма воспринималась не как устойчивое правило, одинаково обязательное для гражданина и государства, а как изменяемый инструмент власти.

Массовое правосознание складывалось преимущественно под воздействием государственной идеологии, а не личного опыта использования права для защиты собственных интересов (Остроумов, 1969). Гражданин сталкивался с законом главным образом как с обязательным предписанием, исходящим от государства. Возможность ссылаться на норму в споре с органами власти оставалась существенно ограниченной.

Во второй половине 1950-х гг. произошло смягчение репрессивной политики. Были осуждены наиболее масштабные нарушения предшествующего периода, пересмотрены отдельные уголовные дела и прекращено применение некоторых чрезвычайных мер.

Однако политическое осуждение репрессий не означало немедленного изменения правовой культуры. Внесудебные и административно-принудительные практики на протяжении длительного времени являлись частью государственного управления. Они повлияли на порядок работы учреждений, профессиональные установки должностных лиц и представления граждан о допустимых способах осуществления власти.

Поэтому демонтаж отдельных репрессивных механизмов не устранил основную особенность сложившейся модели. Право по-прежнему зависело от политического решения, а причины нарушений законности объяснялись преимущественно злоупотреблениями конкретных руководителей, но не устройством государственной системы.

Первый этап сформировал несколько устойчивых характеристик советской правовой культуры: приоритет государственных задач над индивидуальными правами, зависимость юридических процедур от партийных решений, отсутствие независимых институтов контроля и восприятие закона как средства управления.

Нормативное упорядочение и пределы правовой автономии в 1960-е ‒ начале 1980-х гг . Второй этап отличался от предшествующего периода масштабом репрессивной политики, состоянием законодательства и направленностью юридической науки. Проведение кодификации, обновление основных отраслей права и развитие теоретических исследований свидетельствовали о повышении значения юридической формы.

В советской правовой науке появились работы, в которых право рассматривалось как социально значимый регулятор, обеспечивающий упорядоченность общественных отношений (Алексеев, 1971). Юридическая доктрина постепенно отходила от наиболее прямолинейного понимания закона исключительно как инструмента классового господства.

Однако признание социальной ценности права не сопровождалось признанием его независимости от политической системы. Право сохраняло ценность постольку, поскольку способствовало реализации целей социалистического государства.

Такой подход проявлялся в разработке категории социалистического правосознания. В исследованиях Е.А. Лукашевой правосознание связывалось с представлениями о справедливости, законности и должном поведении. Вместе с тем его содержание определялось задачами коммунистического строительства (Лукашева, 1973). Личность признавалась участником правовой жизни, однако ее самостоятельность оставалась ограниченной общественными и государственными целями.

Конституция СССР 1977 г. расширила перечень прав и свобод, закрепила социальные гарантии и провозгласила ряд принципов взаимодействия государства и граждан. Одновременно статья 6 Конституции непосредственно устанавливала руководящую роль Коммунистической партии Советского Союза1.

В результате важнейшие политические решения принимались не в рамках конституционно установленных процедур, а партийными органами. Эти органы фактически определяли направления деятельности Советов, исполнительных структур, правоохранительной системы и суда, но не были включены в систему публично-правовой ответственности. Такое устройство не позволяло праву стать самостоятельным ограничителем государственной власти. Формальный объем прав граждан мог расширяться, однако способы их реализации зависели от политических и административных установок.

Состояние правовой культуры определяется не только содержанием действующих норм, но и тем, насколько граждане воспринимают их как реальные и практически применимые пра-вила2. В советской системе подобное согласование нарушалось. Конституционные права признавались на официальном уровне, но возможность их самостоятельной защиты ограничивалась отсутствием независимого суда, конституционного контроля и политического плюрализма.

Прокурорский надзор формально обеспечивал единообразное исполнение законов. Однако прокуратура являлась частью централизованного государственного механизма и не была организационно независима от партийного руководства. Поэтому ее контрольные полномочия не превращались в средство ограничения высшей политической власти.

Специфическое содержание получила и социально-правовая активность личности. Она связывалась преимущественно с участием гражданина в официальных общественных организациях, трудовых коллективах, народных дружинах, товарищеских судах и иных формах, одобряемых государством (Казимирчук, 1979). Самостоятельная защита прав, публичная критика органов власти или создание независимых объединений не рассматривались как полноценные проявления правовой активности.

Таким образом, по сравнению с предыдущим этапом право стало более системным и технически развитым. Вместе с тем его применение оставалось встроенным в идеологическую и административную структуру государства.

Международные обязательства и внутренние ограничения реализации прав . Особое значение для развития советской правовой культуры в 1960‒1970-е гг. имела международноправовая деятельность СССР. Период разрядки сопровождался расширением участия Советского Союза в соглашениях, посвященных правам человека, международной безопасности и сотрудничеству государств.

СССР присоединился к международным пактам о правах человека и подписал Заключительный акт Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе. Эти документы предполагали признание определенных стандартов обращения государства с гражданами. Однако принятие международных обязательств не сопровождалось сопоставимым изменением внутригосударственных механизмов защиты прав. Международные нормы использовались прежде всего для укрепления внешнеполитических позиций СССР и подтверждения формального соответствия советской системы общепризнанным принципам. Возникло противоречие между признанием прав на мировой арене и ограниченными возможностями их реализации внутри страны. Государство соглашалось с соответствующими положениями на международном уровне, но не создавало процедур, позволявших гражданам непосредственно требовать их исполнения. Данное расхождение способствовало развитию правозащитного движения. В 1970-е гг. участники общественного протеста все чаще ссылались не только на нравственные или политические аргументы, но и на Конституцию СССР, международные пакты и Хельсинкский Заключительный акт (Барашков, 2007). Тем самым официально признанное право стало использоваться для критики государственной практики. Реакция органов власти на подобную деятельность выявляла пределы допустимой юридической аргументации. Ссылка на нормы признавалась правомерной до тех пор, пока она не ставила под сомнение политические решения и не требовала независимой оценки действий государства.

Международно-правовая активность позднесоветского периода поэтому имела двойственное значение. Она расширяла нормативный язык прав человека, но одновременно делала более заметным расхождение между юридическими обязательствами и их практической реализацией.

Механизм воспроизводства инструментально-идеологической правовой культуры . Инструментально-идеологический тип правовой культуры поддерживался не одним фактором, а взаимодействием нескольких уровней государственного и общественного устройства. Их соотношение представлено в таблице 1.

Таблица 1 . Основные механизмы воспроизводства инструментально-идеологической правовой культуры СССР¹

Table 1 . Key Mechanisms for Reproducing the Instrumental and Ideological

Legal Culture of the USSR

Уровень воздействия	Основное проявление	Последствие для правовой культуры
Международнополитический	Противостояние двух мировых систем, необходимость идеологической и государственной мобилизации	Восприятие права как средства защиты социалистического строя
Доктринальный	Классовое толкование права и подчинение законности задачам государства	Ограничение представлений об автономной ценности права
Конституционноинституциональный	Руководящая роль партии, отсутствие разделения властей и независимого судебного контроля	Приоритет партийных решений над юридическими процедурами
Правоприменительный	Участие суда и прокуратуры в реализации политически обусловленных решений	Формально-юридическое оформление политического принуждения
Международно-правовой	Признание прав человека без создания достаточных внутренних механизмов их защиты	Расхождение между внешними обязательствами и национальной практикой
Образовательный и идеологический	Формирование правовых представлений через официальную систему образования и пропаганды	Усвоение гражданами государственного, а не личностно ориентированного понимания права
Поведенческий	Преобладание лояльности и участия в официально одобренных формах активности	Ограничение самостоятельной правозащитной и гражданской инициативы

¹ Составлено автором .

Представленные механизмы действовали взаимосвязанно. Биполярное противостояние оправдывало необходимость политической консолидации. Партийная монополия обеспечивала единообразное принятие решений. Юридическая доктрина обосновывала подчиненное положение права. Правоприменительные органы придавали политическим решениям обязательную форму. Система образования и пропаганды закрепляла соответствующие представления в массовом сознании.

Именно комплексный характер такого воздействия объясняет устойчивость инструментально-идеологической модели. Изменение отдельных норм или прекращение наиболее жестких репрессивных практик не могло автоматически преобразовать правовую культуру, поскольку ее воспроизводство обеспечивалось всей системой государственных и общественных институтов.

Соотношение двух этапов советской правовой культуры . Различия между рассматриваемыми этапами были существенными. В конце 1930-х ‒ 1950-е гг. преобладали чрезвычайные формы государственного принуждения, массовые репрессии и наиболее жесткая идеологизация права. В 1960-е ‒ начале 1980-х гг. законодательство стало более системным, а применение открыто внесудебных механизмов приобрело значительно меньший масштаб.

Однако базовый принцип правовой культуры не изменился. На обоих этапах пределы действия права определялись партийно-государственной целесообразностью.

На первом этапе это проявлялось в непосредственном отступлении от юридических гарантий и использовании чрезвычайных процедур. На втором этапе приоритет политических решений обеспечивался преимущественно институциональным путем: через руководящую роль партии, отсутствие независимого контроля и ограничение самостоятельной общественной активности.

Следовательно, нормативная стабилизация не привела к полной автономизации права. Изменились способы его подчинения политике, но сохранилась сама зависимость.

К концу рассматриваемого периода в правовой культуре одновременно присутствовали несколько тенденций. С одной стороны, законодательство становилось более развитым, а юридическая наука расширяла представления о социальной ценности права. С другой стороны, граждане продолжали сталкиваться с ограниченными возможностями защиты своих интересов в споре с государством.

Социологические исследования позднесоветского правосознания фиксировали расхождение между официально провозглашаемыми правовыми установками и реальными представлениями граждан о назначении и возможностях права (Щегорцов, 1981). Это подтверждает, что рассматриваемая модель существовала не только на уровне государственной доктрины, но и в массовом сознании.

Заключение . Проведенное исследование показывает, что инструментально-идеологический тип советской правовой культуры сформировался под воздействием как внутригосударственных, так и международных факторов.

Биполярное устройство мира создавало общую политическую рамку, в которой право рассматривалось как один из ресурсов противостояния двух общественных систем. Необходимость идеологической консолидации способствовала подчинению юридических институтов задачам защиты социалистического государства, обеспечения безопасности и сохранения политического единства.

Внутренним механизмом реализации данной модели стала монополия коммунистической партии на принятие основных государственных решений. Конституционное закрепление ее особого положения обеспечивало приоритет партийного руководства над правотворчеством, правоприменением и деятельностью органов, формально призванных контролировать соблюдение закона.

В конце 1930-х ‒ 1950-е гг. инструментальный характер права наиболее отчетливо проявлялся в сочетании официальной доктрины социалистической законности с массовым применением внесудебных и репрессивных практик. Суды и прокуратура не всегда ограничивали политическое принуждение, а нередко участвовали в его юридическом оформлении.

Смягчение государственной политики во второй половине 1950-х гг. устранило наиболее масштабные формы репрессий, но не изменило сложившиеся основания правовой культуры. Институциональная зависимость права от политического руководства оказалась устойчивее, чем отдельные практики, возникшие в предшествующий период.

В 1960-е ‒ начале 1980-х гг. произошли кодификация законодательства, развитие юридической науки и расширение формально закрепленных прав граждан. Однако право не превратилось в независимый механизм ограничения государственной власти. Руководящая роль партии, отсутствие реального разделения властей, зависимость суда и прокуратуры, а также ограничение самостоятельной общественной инициативы сохраняли инструментально-идеологическую направленность правовой системы.

Участие СССР в международных соглашениях о правах человека также не устранило данное противоречие. Международные обязательства расширяли нормативное признание прав, но не сопровождались созданием соразмерных внутренних механизмов их защиты. Возникшее расхождение стало одним из оснований правозащитного движения и одновременно продемонстрировало ограниченность юридических способов оспаривания государственной политики.

Таким образом, различия между двумя этапами касались прежде всего методов государственного управления и степени нормативной упорядоченности. Устойчивая характеристика правовой культуры оставалась неизменной: право сохраняло обязательность в отношении граждан и государственных органов, однако его содержание и пределы применения определялись политической целесообразностью.

Изменение данной модели стало возможным только тогда, когда кризис затронул не отдельные отрасли законодательства, а саму идеологическую и международно-политическую основу советской системы. В период перестройки постепенное ослабление биполярного противостояния, признание политического и идейного многообразия, а также расширение публичной дискуссии создали предпосылки для перехода от идеологического монизма к правовому плюрализму.

Выявленная закономерность имеет значение и для современного правового развития. Она показывает, что положение права в обществе зависит не только от качества законодательства, но и от конфигурации политических институтов, международной среды и сложившихся представлений о соотношении личности и государства. При отсутствии независимых механизмов контроля даже развитая нормативная система может сохранять преимущественно инструментальный характер.