Приложения математики в произведениях Достоевского

В известном письме к брату Михаилу от 5–10 мая 1839 г. Достоевский пишет о своей нелюбви к математике:

«…я страстный охотник до наук военных, хотя не терплю математики. Что за странная наука! и что за глупость заниматься ею ¹ . С меня довольно столько, сколько требуется инженеру или еще и побольше. <…> Математика без приложенья чистый 0, и пользы в ней столько же, как в мыльном пузыре» [Д30; т. 28, кн. 1: 59–60].

Это «приложенье» самым многогранным образом отразилось в его творчестве.

Прежде всего, оно прослеживается в онтологическом смысле споров героев Достоевского, связанном с проблемой математических противоречий эвклидовой и неэвклидовой геометрии и философского смысла парадокса Достоевского («дважды два — четыре?»). Обращаясь к брату, Достоевский размышлял о сближении математики и философии:

«Философию не надо полагать простой математической задачей, где неизвестное — природа… <…> Странно, что ты мыслишь в духе нынешней философии. Сколько бестолковых систем ее родилось в умных пламенных головах; чтобы вывести верный результат из этой разнообразной кучи, надобно подвесть его под математическую формулу. Вот правила нынешней философии…» [Д30; т. 28, кн. 1: 54].

К этой теме в разные годы обращались многие исследователи (см.: [Кий-ко], [Захаров], [Сытина, 2019, 2020], [Шаулов]). Раскрывая смысл «неочевидности очевидного в поэтике Достоевского», В. Н. Захаров писал: «Обращаясь к читателю, он [Достоевский] созидал мир, в котором нелепость и абсурд нередко выражают сущее, бесспорное спорно, явное сокровенно, простое "мудрёно" и сложно, в противоречиях живет истина. В этом мире аксиома может стать парадоксом, а парадокс — истиной. В сравнении "как дважды два" результат оказывается и четыре, и "не четыре", зачастую "пять". Как писатель, Достоевский отчетливо сознавал границы эвклидова мира, предчувствовал начала геометрии Лобачевского и теорию относительности Эйнштейна, ограниченность законов физики в сфере метафизики» [Захаров: 113].

Однако «приложенье» математики в произведениях Достоевского не только повод для философско-религиозных размышлений и споров его персонажей. Практически все его многочисленные герои — это мелкие чиновники, литераторы, отставные военные, бывшие студенты, все те несчастные городские обитатели, живущие случайным заработком или ничтожным жалованьем, привыкшие постоянно экономить или смирившиеся с нищенским существованием, которые постоянно занимаются арифметическими вычислениями своих доходов и расходов, обсуждают стоимость продуктов, одежды, жилья и пр.

Арифметика как составная и неотъемлемая часть математики составляла предмет начального школьного образования, давая представление о числах и действиях с ними. В «Записках из Мертвого Дома» Достоевский упоминает такой учебник. Вдова Настасья Ивановна дарила заключенным самодельные сигарочницы:

«Эти сигарочницы она склеила для нас сама из картона (уж Бог знает, как они были склеены), оклеила их цветочной бумажкой, точно такою же, в какую переплетаются краткие арифметики для детских школ…» [Д30; т. 4: 68].

Господин Голядкин включает арифметику в необходимое минимальное женское образование:

«Конечно, разным талантам, бесспорно, нужно уметь, как-то: на фортепьянах иногда поиграть, по-французски говорить, истории, географии, Закону Божию и арифметике, — вот оно как! — а больше не нужно. К тому же и кухня; непременно в область вéдения всякой благонравной девицы должна входить кухня!» [Д30; т. 1: 221].

В романе «Подросток» Достоевский разделяет понятия «арифметика» и «математика» именно по принципу начального и высшего образования:

«…[Версилов] вырезал из газеты одно объявление, вот оно (он вынул клочок из жилетного кармана), — это из числа тех бесконечных "студентов", знающих классические языки и математику и готовых в отъезд, на чердак и всюду. Вот слушайте: "Учительница подготовляет во все учебные заведения (слышите, во все) и дает уроки арифметики" <…>. Трогательна тут именно эта неумелость: очевидно, никогда себя не готовила в учительницы, да вряд ли чему и в состоянии учить» [Д30; т. 13: 87].

Но и для людей, по разным причинам не получивших даже начального образования, знание арифметики было важнейшим прикладным навыком. Например, как «необходимое пособие при взыскании недоимок» [Салтыков-Щедрин; т. 8: 428]. У С. Т. Аксакова при описании деда его героя, Степана Михайловича Багрова, читаем:

«…при общем невежестве тогдашних помещиков и он не получил никакого образования, русскую грамоту знал плохо; но служа в полку, еще до офицерского чина выучился он первым правилам арифметики и выкладке на счетах, о чем любил говорить даже в старости» ( Аксаков : 13).

Если мы обратимся к толковому словарю В. И. Даля, то найдем там определение прикладной математики (той самой «математики с приложеньем», о которой писал Достоевский): «Математика — наука о величинах и количествах; все, что можно выразить цифрою, принадлежит математике. <Математика> чистая , занимается величинами отвлеченно; <математика> прикладная , прилагает первую к делу, к предметам» ( Даль ; т. 2: 305). Там же есть и такое определение арифметики: «Арифметика — учение о счете, наука о счислении; основа всей математики (науки о величинах, о измеримом). <…> Общая арифметика , алгебра, счисление буквами и другими знаками, со вставкою цифр в окончательный вывод; прикладная арифм < етика >, именованные числа, приложение счета к делу, когда сочетаются не отвлеченные (безымянные) цифры, а деньги, мера, вес и пр.» ( Даль ; т. 1: 22).

И хотя понятия «прикладная математика» и «прикладная арифметика» близки по смыслу, так как описывают область, исчисляемую цифрами и прилагаемую «к делу, к предметам», мы будем придерживаться определения «прикладная арифметика», так как объектами нашего исследования будут «не отвлеченные (безымянные) цифры, а деньги, мера, вес и пр.», то есть все те детали повседневного быта персонажей Достоевского, которые обладают важной характерологической функцией и из которых выстраивается бесконечная галерея его художественных образов.

Смысловой диапазон прикладной арифметики Достоевского простирается от философских рассуждений Парадоксалиста: «Господи боже, да какое мне дело до законов природы и арифметики, когда мне почему-нибудь эти законы и дважды два четыре не нравятся?»; «Эх, господа, какая уж тут своя воля будет, когда дело доходит до таблички и до арифметики, когда будет одно только дважды два четыре в ходу? Дважды два и без моей воли четыре будет» [Д30; т. 5: 105, 117] до иносказательного намека Ипполита князю Мышкину по поводу встречи Аглаи и Настасьи Филипповны: «…сегодня, в этот двусмысленный дом, и направится Аглая Ивановна для приятельского разговора с Настасьей Филипповной и для разрешения разных задач. Арифметикой заниматься хотят» [Д30; т. 8: 465–466].

Говоря о художественной образности бытовых деталей в произведениях Достоевского, следует вспомнить рассказ Тимофеевой-Починковской о том, как Достоевский возмущался введением звуковой методы в сельские народные школы:

«Это не человеческая метода, а попугайная. <…> У людей должно быть человеческое название каждой букве. У нас есть свои исторические предания. <…> Аз, буки, веди, глаголь, живете, земля ! — с наслаждением выговаривал он. — Сейчас чувствуешь что-то живое, осмысленное, как будто физиономия есть своя у каждой отдельной буквы» ( Достоевский в воспоминаниях : 142).

«Своя физиономия» для Достоевского есть не только у каждой буквы, но и у всех деталей повседневности — в том числе и у тех, что имеют цифровое выражение. Это касается, прежде всего, обычных повседневных расходов на жилье, одежду, продукты питания и прочее, — все то, что составляет одну из самых насущных проблем его многочисленных персонажей. Ее денежное выражение буквально пронизывает все его произведения: деньги теряют и находят, дают и тратят, считают копейки и швыряют тысячи; деньги шуршат бумажными ассигнациями и «звенят, подпрыгивая», медными монетами. Этот многоголосый поток составляет неизменный фон любой сюжетной коллизии.

В романе «Бедные люди» деньги — это главным образом социально-бытовая характеристика персонажей. Макар Девушкин детально поясняет финансовые преимущества своего нового жилища, позволившие ему даже не экономить на чае с сахаром:

«У нас здесь самая последняя комната, со столом, тридцать пять рублей ассигнациями стоит. Не по карману! А моя квартира стоит мне семь рублей ассигнациями, да стол пять целковых: вот двадцать четыре с полтиною, а прежде ровно тридцать платил, зато во многом себе отказывал; чай пивал не всегда…» [Д30; т. 1: 16–17].

Еще более захватывающая по своей динамике — история покупки Варенькой «полного собрания сочинений Пушкина, в последнем издании» [Д30; т. 1: 40]. Цель была столь значима для нее, что в этом целеустремленном торге было почти отчаяние: «…я довела купца до того, что он сбавил цену и ограничил свои требования только десятью рублями серебром. Как мне весело было торговаться!..». Но «двух с половиною рублей недоставало! Я готова была заплакать с досады» [Д30; т. 1: 40]. Все спасают последние медяки старика Покровского, «завернутые в засаленную газетную бумажку, <…> полтинничек, двугривенничек, меди копеек двадцать» [Д30; т. 1: 41].

А вот в романе «Преступление и Наказание» деньги, если можно так сказать, проживают свою историю. Некая сумма, возникая единожды, прорастает в сюжетном пространстве, становясь деталью портрета персонажа или вектором развития событий.

Пульхерия Александровна, хотя и упоминает в письме их с Дуней более чем стесненные обстоятельства, присылает Раскольникову «тридцать пять рублев» [Д30; т. 6: 93]. Дальнейшая судьба этих денег излагается самым подробным образом.

Разумихин, справедливо гордясь своей житейской практичностью, представляет Раскольникову подробнейший отчет по расходу десяти рублей на приобретение ему одежды — с уточнениями, что, где, у кого, за сколько, с какой выгодой было куплено, и подводит итог:

«…ровно девять рублей пятьдесят пять копеек. Сорок пять копеек сдачи, медными пятаками, вот-с, извольте принять…» [Д30; т. 6: 102].

Отправляясь в «Хрустальный дворец», Раскольников забирает оставшиеся деньги:

«Денег было двадцать пять рублей. Взял тоже и все медные пятаки, сдачу с десяти рублей, истраченных Разумихиным на платье» [Д30; т. 6: 120].

В трактире он эпатирует Заметова своим неожиданным «признанием», протянув ему «свою дрожащую руку с кредитками, — красненькие, синенькие, двадцать пять рублей» [Д30; т. 6: 129]. Позже все эти деньги он отдает Катерине Ивановне:

«Последние деньги на похороны вдове отдал! Ну, захотел помочь — дай пятнадцать, дай двадцать, ну да хоть три целковых себе оставь, а то все двадцать пять так и отвалил!» [Д30; т. 6: 195] — возмущается практичный Разумихин. Об этом, на его взгляд, возмутительном по своей расточительности поступке сообщает и Лужин:

«…девице отъявленного поведения, выдал вчера до двадцати пяти рублей, под предлогом похорон…» [Д30; т. 6: 168].

И наконец, итог расхода «тридцати пяти рублев» подводит Достоевский:

«…на них ухлопаны были чуть ли не десять рублей из двадцати с лишком, полученных от Раскольникова собственно на похороны…» [Д30; т. 6: 290].

Точно так же развивается история с деньгами, полученными от старухи-процентщицы. Детальное описание унизительных для Раскольникова мелочных подсчетов старухой процентов по стоимости заклада, стремительно уменьшающих ожидаемые за часы деньги до рубля и пятнадцати копеек, завершается репликой, меняющей смысл происходящего: он «одумался, вспомнив, что идти больше некуда и что он еще и за другим пришел» [Д30; т. 6: 9].

Это неопределенное «другое», связанное с полученными от старухи деньгами, следует за Раскольниковым сначала в распивочную, потом сопровождает во время сумеречных блужданий по городу, в итоге ведя к страшному сну о лошади. Не доходя до «одного съестного заведения, вроде харчевни», он зачем-то вдруг пересчитывает оставшиеся деньги:

«оказалось около тридцати копеек. "Двадцать городовому, три Настасье за письмо, — значит, Мармеладовым дал вчера копеек сорок семь али пятьдесят"…» [Д30; т. 6: 45]. (Если прибавить сюда потраченное на пиво, то получаются как раз те «рубль пятнадцать копеек», взятые у старухи). Но главное в этих мелочных расчетах — тридцать копеек . И не только потому, что цифра «тридцать» — сквозная и значимая деталь романа, но и потому, что ее вполне достаточно, чтобы Раскольников не только «выпил рюмку водки», которая «мигом подействовала», но «и съел с какою-то начинкой пирог» [Д30; т. 6: 45]. Это многозначное для «Преступления и Наказания» число «тридцать» сопровождает Раскольникова на протяжении всего романа — начиная с количества сосчитанных шагов от его дома до дома старухи: «ровно семьсот тридцать» [Д30; т. 6: 7] и заканчивая финалом: «…чрез восемь лет ему будет только тридцать два года и можно снова начать еще жить!» [Д30; т. 6: 417].

Все насущные и случайные траты «бедных людей» Достоевского — это одна из статей их скромного бюджета. Другая статья бюджета — заработок, случайный или постоянный, жалованье и прочий доход. Именно это соотношение, определяющее образ жизни, переводит личную проблему «маленького человека» в общую проблему государственного устройства.

П. А. Зайончковский, исследуя особенности правительственного аппарата самодержавной России в XIX в., отмечал, насколько тяжелы были условия материальной жизни основной массы чиновничества, за исключением, конечно, высшей его группы. Жалованье мелких канцелярских чиновников (писарей, копиистов и пр.) составляло в среднем от 3 до 8 рублей в месяц. Прожить на эти деньги было практически невозможно, но это была еще не крайняя степень нищенского существования. Так, например, годовое жалованье писарей в штате Оренбургской саперной роты составляло от 32 руб. 79 коп. до 20 руб. 55 коп. ( ПСЗ 2 ; т. 40 (2), Штаты и табели: 485), а писарь в штате мастерской петербургского Арсенала имел годовое жалованье 16 руб. 35 коп., то есть 1 руб. 36 коп. в месяц ( ПСЗ 2 ; т. 40 (2), Штаты и табели: 496). И неудивительно тогда, что «холостяки почти и жили в канцелярской комнате, ложились спать на тех же столах, на которых они скрипели перьями днем, переписывая нескончаемые бумаги» [Зайончковский: 72–73].

Среднее годовое жалованье младших чиновников составляло от 25 до 70 рублей. «Низкие оклады были у учителей <…>. Старшие учителя гимназии получали в основном 393 руб. жалованья в год, т. е. 32 р. 50 к. в месяц» [Зайончковский: 78]. И в то же время воспитателям московского Императорского воспитательного дома полагалось 500 рублей жалованья и казенная квартира ( ПСЗ 2 ; т. 50 (3), Штаты и табели: 287).

Такой разброс в цифрах объясняется тем, что штатное расписание конкретного ведомства утверждалось личным императорским указом и размер жалованья его сотрудников зависел от ведомственной принадлежности, от территориальности, от личного расположения начальника и от предполагаемого объема работ. В последнем случае устанавливалась общая сумма расходов на штатную единицу. Это позволяло руководителю ведомства увеличивать жалованье за счет уменьшения числа сотрудников.

Такое положение дел в государственном аппарате России XIX в. неизбежно приводило к тому, что бóльшей части служащих приходилось «питаться злоупотреблениями», а «взяточничество и казнокрадство с точки зрения чиновной морали было обычным явлением» [Зайончковский: 86, 143]. Особенно это касалось семейных. Достоевский в романе «Подросток» самым неожиданным образом упоминает эту, злободневную для России, проблему. Аркадий, рассказывая о дамах в платьях со шлейфами в полтора аршина, поднимающими пыль, возмущается:

«К тому же это шелк, она его треплет по камню три версты, из одной только моды, а муж пятьсот рублей в сенате в год получает: вот где взятки-то сидят!» [Д30; т. 13: 25].

Достоевский достаточно часто использует указание на размер жалованья своих персонажей как составляющую, а иногда и исчерпывающую их характеристику. Материальные возможности — это и социальное положение, и образ жизни, и внешний вид, и даже характер или эмоциональное состояние. В «Записках из Мертвого Дома» он дает лаконичное определение этой стороне повседневного быта: «Деньги есть чеканенная свобода…» [Д30; т. 4: 17].

Знакомя читателей с героем рассказа «Скверный анекдот», писатель всего лишь сообщает, что Пселдонимов «был маленький чиновник, рублях на десяти в месяц жалованья» [Д30; т. 5: 12]. Размер недолгого ежемесячного жалованья Мармеладова — «двадцать три рубля сорок копеек» — выглядит несколько преувеличенным для человека, потерявшего место по своей «легкомысленной слабости» [Д30; т. 6: 19]. Но Достоевский тут же поясняет, что получил тот его исключительно благодаря участию его превосходительства Ивана Афанасьевича, у которого ранее служил:

«Ну, говорит, Мармеладов, раз уже ты обманул мои ожидания… Беру тебя еще раз на личную свою ответственность…» [Д30; т. 6: 18].

В том же романе «Преступление и Наказание» обсуждается, «много ли может <…> бедная, но честная девица честным трудом заработать?.. Пятнадцать копеек в день <…> не заработает, если честна и не имеет особых талантов, да и то рук не покладая работавши!» [Д30; т. 6: 17]. Эта проекция актуального в 1860-х гг. общественного интереса к женскому труду, обсуждаемая в самых разных печатных изданиях, достаточна точна в своем денежном выражении. А. И. Федоров, исследуя причины, побуждающие женщин к проституции, писал: «Все известные женские занятия, связанные большею частию с усиленным физическим трудом, оплачиваются не щедро» и приводил «сведения о заработной плате женщин разных промыслов в Петербурге» — прислуга на хозяйских харчах зарабатывала от 5 до 12 рублей в месяц, вязальщицы чулок, папиросницы, белошвейки, портнихи, цветочницы могли заработать в среднем от 10 до 20 рублей в месяц. Самый тяжелый, но низкооплачиваемый труд был у прачек: «…по 60 коп. в день при случайной работе, а в месяц — 6 р. на хозяйских харчах и 15 рублей на своих» (Федоров: 18–19).

В романе «Идиот» размер жалованья Гани Иволгина становится главным начальным звеном последовательных авторских реплик, проясняющих читателю и характер этого персонажа, и побудительные причины его дальнейших поступков:

«Ганечкина квартира <…> состояла из шести или семи комнат и комнаток, самых, впрочем, обыкновенных, но во всяком случае не совсем по карману семейному чиновнику, получающему даже и две тысячи рублей жалованья» [Д30; т. 8: 76].

Две тысячи рублей выглядят вполне солидным жалованьем для секретаря, даже и пользующегося личным расположением хозяина. В середине XIX в. такую оплату получали, например, помощник директора канцелярии Опекунских советов Москвы или помощник управляющего Казенной палатой ( ПСЗ 2 ; т. 44 (3), Штаты и табели: 96, 323). Однако такая, казалось бы, значительная сумма тает на глазах, если учесть, что она приходится на семейство из пяти человек. Квартира, в связи с которой Достоевский и упоминает размер жалованья, «предназначалась для содержания жильцов со столом и прислугой». А именно это и было невыносимо для амбициозного Гаврилы Ардалионовича:

«…ему стало как будто стыдно после этого в обществе, где он привык являться как молодой человек с некоторым блеском и будущностью» [Д30; т. 8: 76].

По этой причине он «стал раздражаться всякою мелочью безмерно и непропорционально», но «им решено было всё это изменить и переделать в самом непродолжительном времени» [Д30; т. 8: 76].

Но прикладная арифметика в произведениях Достоевского может участвовать и в построении более сложных художественных образов.

Каждое произведение Достоевского имеет свой индивидуальный внутренний ритм и стиль повествования. И если в романе «Преступление и Наказание» некая, единожды возникшая сумма динамична — она проживает вместе с главным героем все значимые для него события, постепенно истрачиваясь, то в романе «Идиот» она остается неизменной и многократно повторяемой, навязчиво присутствуя в сознании князя Мышкина.

Уже в самом начале романа генерал Епанчин предлагает ему в качестве аванса на необходимые карманные расходы двадцать пять рублей:

«…так как теперь у вас кошелек совсем пуст, то, для первоначалу, позвольте вам предложить вот эти двадцать пять рублей» [Д30; т. 8: 30].

Генерал тут же сообщает об этом Елизавете Прокофьевне:

«Я ему двадцать пять рублей подарил…» [Д30; т. 8: 44].

В этот же день в ответ на несдержанные обвинения Гани Иволгина князь деликатно отказывается от квартиры:

«У меня есть двадцать пять рублей, и я наверно найду какой-нибудь отель-гарни» [Д30; т. 8: 75].

Этой суммой интересуется Фердыщенко:

«— У вас деньги есть? <…> Сколько именно? — Двадцать пять рублей. <…> Князь вынул двадцатипятирублевый билет из жилетного кармана и подал Фердыщенке. Тот развернул, поглядел, потом перевернул на другую сторону, затем взял на свет», размышляя об особенностях «двадцатипятирублевых» менять цвет [Д30; т. 8: 79]. И только в конце этого насыщенного событиями дня неразменный двадцатипятирублевый билет, наконец, прекращает свое существование. Князь оплачивает трактирный долг генерала Иволгина:

«— Десяти рублей у меня нет, — перебил князь, — а вот двадцать пять, разменяйте и сдайте мне пятнадцать, потому что я остаюсь сам без гроша» [Д30; т. 8: 106].

Но самое значимое для романа использование Достоевским такого художественного приема — это история садового ножика. Именно здесь многократный рефрен не только отражает особое психическое состояние князя Мышкина, но проецируется на дальнейшее развитие трагических событий.

История ножика начинается в доме Рогожина с его подробного описания:

«…ножик, с оленьим черенком, нескладной, с лезвием вершка в три с половиной…» [Д30; т. 8: 180].

Садовый нож, которым разрезают листы книги:

«— Это ведь садовый нож? — Да, садовый. Разве садовым нельзя разрезать листы?» [Д30; т. 8: 180–181].

История ножика продолжается на улицах Петербурга — покинув дом Рогожина, князь Мышкин находится в болезненном, «предприпадочном» состоянии, и ножик теряет для него свое имя, становясь на время «товаром», «вещью» и «предметом», стоимостью в шестьдесят копеек:

«…в числе вещей, разложенных напоказ в окне лавки, была одна вещь, на которую он смотрел и которую даже оценил в шестьдесят копеек серебром, он помнил это, несмотря на всю свою рассеянность и тревогу»; «вот эта лавка, он нашел ее наконец! <…> Вот и этот предмет в шестьдесят копеек; "конечно, в шестьдесят копеек, не стоит больше!"…» [Д30; т. 8: 187].

Он вдруг вспоминает, как «садился в вагон, чтобы ехать к Аглае, <…> но <…> выбежал из воксала и очнулся только пред лавкой ножовщика в ту минуту, как стоял и оценивал в шестьдесят копеек один предмет, с оленьим черенком» [Д30; т. 8: 193]. Этот предмет торга обретает и свое изначальное имя и даже свой указанный размер только в конце романа, когда окончательно меняет свое предназначение:

«…чем ты ее? Ножом? Тем самым? — Тем самым. <…> …нож как бы на полтора… али даже на два вершка прошел…» [Д30; т. 8: 505].

Это обезличивание обсуждаемого предмета прослеживается и в отношении некой безымянной пока картины. Она была «довольно странная по своей форме, около двух с половиной аршин в длину и никак не более шести вершков в высоту. Она изображала Спасителя, только что снятого со креста» [Д30; т. 8: 181]. Еще то того, как князь называет ее: «это копия с Ганса Гольбейна», Рогожин рассказывает историю ее торгов:

«— Вот эти все здесь картины, <…> всё за рубль да за два на аукционах куплены батюшкой покойным <…>, а вот эта — вот картина, над дверью, тоже за два целковых купленная, — говорит, не дрянь. Еще родителю за нее один выискался, что триста пятьдесят рублей давал, а Савельев, Иван Дмитрич, из купцов, охотник большой, так тот до четырехсот доходил, а на прошлой неделе брату Семену Семенычу уж и пятьсот предложил. Я за собой оставил» [Д30; т. 8: 181].

Помимо прямого указания на стоимость какой-либо бытовой детали, Достоевский использует ее узнаваемый эквивалент. Это может быть, например, цвет ассигнации, заменяющий указание ее номинала.

Так, в повести «Записки из подполья» главный герой после позорной встречи с Лизой говорит:

«…прямо перед собой, на столе, я увидал… одним словом, я увидал смятую синюю пятирублевую бумажку, ту самую, которую минуту назад зажал в ее руке» [Д30; т. 5: 177].

Эта деталь была адресована, скорее, мужской части читателей Достоевского. Как и описание комнаты мадам Бубновой («Униженные и Оскорбленные»): «…мы очутились в небольшой комнате, в два окна, с геранями, плетеными стульями и с сквернейшими фортепианами», сопровожденное репликой — «всё как следовало» [Д30; т. 3: 274]; или, например, упоминания дам немецкого происхождения, владеющих известными заведениями , а также (рассказ «Крокодил») «резиновых изделий, которые распространены у нас в Гороховой, в Морской и, если не ошибаюсь, на Вознесенском проспекте» [Д30; т. 5: 196]².

«Синяя бумажка» достоинством в пять рублей — это характеристика разрядности заведения, куда вслед за своими приятелями отправляется и главный герой, подпольный парадоксалист:

«… один из тех тогдашних "модных магазинов", которые давно уже теперь истреблены полицией. Днем и в самом деле это был магазин; а по вечерам имеющим рекомендацию можно было приезжать в гости» [Д30; т. 5: 151] .

Парадоксалист прекрасно «знал, куда они поехали», знал, что «здесь надо было предуведомлять», ему был знаком и зал, где его встречает «хозяйка, отчасти [его] знавшая» [Д30; т. 5: 149, 151]. Знал, конечно, и стоимость услуг этого заведения, взяв у Симонова шесть рублей [Д30; т. 5: 148] (с учетом извозчика) и заплатив Лизе ее обычную плату — обычную для дорогого заведения. М. Кузнецов в книге «Проституция и сифилис в России» отмечал, что «в самых лучших домах терпимости в Петербурге плата за совокупление с женщиной не превышает никогда <…> 5 рублей» ( Кузнецов : 122). А. И. Федоров в «Очерке врачебно-полицейского надзора за проституцией в С.-Петербурге» писал: «По плате посетителей домов терпимости, эти последние разделяются на три главные разряда: с платою по пяти рублей, <…> по два и по три руб<ля>, <…> по 1 р. и по 50 коп.» ( Федоров : 45).

Синюю ассигнацию выдает служанке Мавре Трусоцкий на покупку бутылки шампанского (рассказ «Вечный муж»):

«…за вином опять посылали, за тем самым, синюю бумажку выдали» [Д30; т. 9: 53].

Во второй половине XIX в. на эти деньги (пять рублей) можно было приобрести хорошее французское шампанское уровня Клико или Редерер. И хотя Трусоцкий уже давно привык пить его неряшливо, теплым, вопреки правилам своей прежней жизни, но наливая «себе четвертый, последний стакан из бутылки», он сохранял в своем сознании некое убеждение, что пока он пьет только шампанское, то «до водки еще черед не дошел-с» [Д30;

т. 9: 53, 44]. (И, кстати, указанное количество стаканов точно соответствовало объему бутылки шампанского).

В романе «Идиот» Фердыщенко вспоминает как украл три рубля — «зеленую бумажку» [Д30; т. 8: 124] и истратил их на бутылку лафита. Стоимость бутылки лафита зависела от многих факторов. Во-первых, даже и в том самом знаменитом поместье Шато-Лафит вина разделялись по категориям: первое вино, второе вино и вина ординарные. Кроме того, помимо поместья Шато-Лафит, приобретенного Джеймсом Ротшильдом, во Франции существовали и другие винные хозяйства, носившие названия Лафит и производившие вина под этим же названием. Во второй половине XIX в. красные вина под названием лафит стали изготавливать также в южных российских губерниях. Поэтому в прейскурантах различных торговых домов можно было найти лафит и за 1 рубль, и за 6–8 рублей. Так, например, в торговом доме «Братьев Елисеевых» лафит категории «лучший» предлагался за 2 рубля 10 копеек, а категории «высокий» — за 2 рубля 85 копеек и за 4 рубля. Именно такой лафит позволил себе Фердыщенко:

«…три целковых я в тот же вечер пропил в ресторане. Вошел и спросил бутылку лафиту; никогда до того я не спрашивал так одну бутылку, без ничего…» [Д30; т. 8: 124].

В рассказе «Скверный анекдот» Достоевский конфликтно связывает стоимость вина с размером жалованья мелкого чиновника. Цена двух бутылок французского шампанского, купленных исключительно для Пралин-ского, практически составляет месячное жалованье Пселдонимова (см. подробнее об этом: [Деханова, Деханов]).

Однако не только деньгами исчисляются бытовые реалии в произведениях Достоевского. В определении прикладной арифметики по словарю В. Даля, приведенном ранее, «именованные числа» могут обозначать не только деньги, но и «меру, вес и пр.». И таким «именованным числом» может быть и количество глотков. Достоевский дважды (в романах «Преступление и Наказание» и «Бесы») использует одно необычное наблюдение: «она пила, как пьют женщины», с указанием количества глотков — 20 глотков стакан шампанского, 3 глотка рюмка водки. Это замечание — прежде всего социальная характеристика пьющей женщины, женщины из простонародья. Прочие женщины в произведениях Достоевского пьют лишь в состоянии экзальтации (как, например, Настасья Филипповна или Грушенька).

Пристальное внимание к тому, как пьют женщины низших сословий, проявлял не только Достоевский. Например, попадья в повести Леонида Андреева «Жизнь Василия Фивейского» «наливала четверть стакана водки, нерешительно добавляла еще и выпивала до дна, маленькими непрерывными глотками, как пьют женщины» [Андреев: 502]. Или у Куприна в романе «Юнкера»:

«…красавица сначала пожеманилась <…>. Но <…> уговорить ее пригубить рассейской водочки было уж не так трудно и мешкотно. Она пила ее, как пьют все русские крестьянки: мелкими глотками, гримасничая, как будто после принятия отвратительной горечи» [Куприн: 356].

В романе «Преступление и Наказание» в трактире, где встретились Свидригайлов и Раскольников, «на столике пред Свидригайловым стояла початая бутылка шампанского и стакан, до половины полный вина» [Д30; т. 6: 355]. Выпроваживая Катю, Свидригайлов «налил ей целый стакан вина и выложил желтенький билетик. Катя выпила стакан разом, как пьют вино женщины, то есть не отрываясь, в двадцать глотков» [Д30; т. 6: 356].

И это уже не только социальная характеристика. Рисуя эту, казалось бы, простую бытовую сценку, Достоевский акцентирует внимание читателей на том, как пьет шарманщица Катя, а именно — «не отрываясь, в двадцать глотков». Любой читатель, употребляющий хоть иногда шампанское, понимает, что это невозможно. Стакан шампанского — это, действительно, глотков двадцать. Однако «не отрываясь», «разом» можно выпить глотков десять. Но если речь идет о тех, для кого стакан этого вина — редкое даровое угощение, то содержимое его и проглатывается не отрываясь, давясь, с жадностью, да еще с огромной благодарностью:

«Катя <…> взяла билетик, поцеловала у Свидригайлова руку, которую тот весьма серьезно допустил поцеловать, и вышла из комнаты…» [Д30; т. 6: 356].

Об этой вечной проблеме «русского слуги» писал Герцен в автобиографическом романе «Былое и думы»:

«Вино оглушает человека, дает возможность забыться, искусственно веселит, раздражает; это оглушение и раздражение тем больше нравятся, чем меньше человек развит и чем больше сведен на узкую, пустую жизнь. Как же не пить слуге, осужденному на вечную переднюю, на всегдашнюю бедность, на рабство, на продажу? Он пьет через край — когда может, потому что не может пить всякий день…» [Герцен; т. 8: 38].

Но гораздо более интересна сцена, связанная с тремя глотками водки, в романе «Бесы». Степан Трофимович, воодушевленный возвышенной идеей большой дороги, оказывается в совершенно неведомых ему обстоятельствах «действительной жизни»: «…странным и ужасно чем-то чуждым показался ему деревенский вид» [Д30; т. 10: 484]. Но вот он, замерзший и уставший, оказывается в крестьянской избе. Достоевский использует здесь все возможности самых ярких эмоциональных переживаний: обонятельные — «сладостный запах горячих блинов», визуальные — сочетание синего узора тарелки и коричневато-бежевого цвета стопки блинов, осязательные — благодатное тепло печки, вкусовые — «облитые горячим свежим маслом, вкуснейшие блины» [Д30; т. 10: 485].

И в этой располагающей обстановке так естественно желание Степана Трофимовича — «немножко», «un tout petit rien» (фр. “чуточку водки”) к блинам [Д30; т. 10: 485]. Хозяйка тут же, интуитивно, переводит с иностранного языка эту неопределенное «чуточку» и «немножко» в ценовое выражение: «На пять копеек, значит?» [Д30; т. 10: 485]. И «через три-четыре минуты (кабак был в двух шагах) очутилась пред Степаном Трофимовичем на столе косушка и большая зеленоватая рюмка» [Д30; т. 10: 485]. «По какому-то вдохновению» он наливает рюмку водки и угощает бабенку-попутчицу:

«Бабенка законфузилась и стала было отнекиваться, но, высказав всё предписанное приличием, под конец встала, выпила учтиво, в три хлебка, как пьют женщины, и, изобразив чрезвычайное страдание в лице, отдала рюмку и поклонилась Степану Трофимовичу»; «"Я в совершенстве, в совершенстве умею обращаться с народом, и я это им всегда говорил", — самодовольно подумал он, наливая себе оставшееся вино из косушки; хотя вышло менее рюмки, но вино живительно согрело его…» [Д30; т. 10: 486].

Любая детализация в произведениях Достоевского — это чрезвычайно важное смысловое обращение к читателю. И потому эта, так подробно описанная сцена, невольно привлекает внимание.

Упомянутые «чуточка водочки» на 5 копеек, мера водки «косушка», неравное разделение ее объема на две большие рюмки и количество глотков с уточнением «как пьют женщины» — все имеет здесь свой смысл, но чтобы увидеть его, нужно разобраться с общепринятой в XIX в. терминологией питейных мер.

Это оказалось непросто, если учесть, что в современном информационном поле сложилось противоречивое представление о названиях и объемах питейных мер. Поэтому мы обратились к самому достоверному источнику — законодательной базе Российской империи XIX в. (см. Приложение 1 ).

Одна из особенностей винной торговли в России состояла в том, что правила для питейных заведений всегда отличались от правил для трактирных заведений3. В данном эпизоде упоминается водка из кабака, т. е. питейного заведения. Водка там отпускалась либо клеймеными мерами, либо в запечатанных стеклянных бутылках установленного объема, что стоило дороже, так как в ее стоимость входили так называемые укупорочные деньги.

Клейменые меры («крючки») представляли собой металлические ковшики с указанием их объема на казенном штемпеле. У них были длинные изогнутые на конце ручки, чтобы вешать на край бочки: в кабаке «на стойке бочонок с краном, на нем висят "крючки", медные казенные мерки для вина. Это — род кастрюлек с длинными ручками, мерой в штоф, полуштоф, косушку и шкалик» — описывает Гиляровский один из рыбинских кабаков в начале 1870-х гг. [Гиляровский: 106].

Это была обычная примета любого кабака. Вот, например, описание врéменных питейных заведений, устраиваемых в Марьиной роще на народных гуляниях:

«В некоторых местах стояли широкие белые шатры, называемые колоколами, <…> они содержали под своими завесами огромные деревянные чаны с вином, их называли дубовые штофы ; на стенках их, на крючках , висели мерные кружки, отчего и кабаки именовались кружалами ; поэтому в старину и говорили: "выпить крючок винца"; "Пьяница, утащенный из кружала дьяволом" был одним из популярных нравственно-поучительных сюжетов лубочных картин XVIII в.» ( Любецкий : 53, 56).

Попытка стандартизировать питейные меры началась еще до того, как в 1835 г. был законодательно определен точный объем казенного (эталонного) ведра: «30 фунтов перегнанной воды или в 750,57 куб. дюймов», что составляло привычный нам сегодня объем — около 12,3 литра ( ПСЗ 2 ; т. 10 (2), № 8459: 1010).

Однако практически до конца 40-х гг. XIX в. в российском законодательстве (и повседневной практике) существовали как старые, восьмеричные меры разделения объема ведра, так и новые — десятеричные⁴ (см. Приложение 1 ). Введение десятеричного разделения в 1819 г. было вызвано постоянно менявшейся продажной ценой казенного вина:

«…находя мелкие меры как прежде существовавшие, так и примененные к нынешней продажной цене вину по 7 рублей каждое ведро, вовсе к употреблению на будущее время неудобными по причине могущих быть перемен в продажной на вино цене, г. министр финансов решился содержание мелких мер применить к десятичному раздроблению монет» ( ПСЗ 1 ; т. 35, № 27517: 551).

Законодательно устанавливался не только объем питейной меры относительно ведра, но и ее название: штоф или кружка (¹⁄ 10 ведра), полуштоф, полукружка и бутылка (Мi 0 ведра), полубутылка (четверть штофа, 110 ведра), восьмушка штофа (^]⁄30 ведра) и, наконец, чарка (¹⁄L00 ведра) и получарка (1⁄ 1 00 ведра). И только в 1899 г. название «получарка» было официально заменено названием «шкалик». Это и стало причиной появления в современных информационных источниках указания объема шкалика — 61,5 мл. Однако до 1899 г. разговорное название «шкалик» относилось к питейной мере иного объема.

Аналогичная картина складывалась и в отношении «косушки». Определения этих разговорных терминов в различных энциклопедических словарях XIX в. были противоречивы, а иногда и ошибочны. Мы проследили эту закономерность по словарям Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона, В. И. Даля, Ф. Толля, Н. П. Макарова, И. С. Вавилова (см. Приложение 2 ).

Исключением стал «Справочный коммерческий словарь» 1856 г., составленный первостатейным купцом Иваном Вавиловым⁵, где были указаны точные коммерческие значения этих питейных мер: «Косушка — мера хлебного вина, четвертая часть штофа», а «шкалик — мера хлебного вина, ¹⁄i штофа» ( Вавилов : 143, 357), что составляет 307 и 153 мл соответственно. Это определение соответствовало объемам косушки и шкалика, упоминаемым в различных литературных источниках, как художественных, так и мемуарных. Кроме того, ценовой диапазон этих мер по литературным источникам соответствовал вычисленным значениям по законодательной базе Российской империи и магазинным и ресторанным прейскурантам второй половины XIX в.

Теперь обратимся к приведенному ранее описанию событий в крестьянской избе в романе «Бесы» и к очевидным несоответствиям представленных там деталей.

Первое несоответствие — это соотношение объема косушки и тех «трех хлебков», которыми опустошила рюмку чернобровая бабенка.

Косушка, как мы уже говорили, — это 307 мл. При указанном неравном разделении этого объема чернобровая бабенка выпивает «в три хлебка» практически полный граненый стакан водки, без закуски, не крякнув, а лишь «изобразив чрезвычайное страдание в лице». По-мужицки, а не «как пьют женщины».

Это позволяет предположить наличие скрытого указания на некрасовский тип русской женщины: «красивой и мощной славянки» [Некрасов; т. 4: 79]6. На вечере Литературного фонда в феврале 1864 г. Некрасов так и определял свою новую поэму «Мороз, Красный нос» — «картинки русской сельской жизни» [Некрасов; т. 4: 557].

Вокруг косушки завязываются все дальнейшие события другой известной поэмы Некрасова:

«Косушки по три выпили, Поели — и заспорили Опять: кому жить весело, Вольготно на Руси?» [Некрасов; т. 5: 7–8].

Кроме того, в своей рецензии 1844 г. на «первый пяток» книжки «Воскресные посиделки» Бурнашева, Некрасов так отмечает одну из нелепостей автора в описании народного быта:

«Обратите внимание на фразу, напечатанную в нашей выписке курсивом. Спросите у знающих людей, что значит " косушка ", и они вам скажут, что косушка — четвертая доля штофа, обыкновенная порция русского человека, от которой он не бывает не только пьян, но даже и навеселе» [Некрасов; т. 11, кн. 1: 168].

Второе несоответствие деталей — указанная стоимость водки (5 копеек) к объему косушки.

В «Записках из Мертвого Дома» Достоевский упоминает точную и вполне реальную в тех обстоятельствах цену косушки:

«…такой-то и режет человека за четвертак, чтоб за этот четвертак выпить косушку…» [Д30; т. 4: 86].

Аналогичную стоимость косушки упоминает и Некрасов в одном из своих ранних незавершенных романов 1840-х гг. «Жизнь и похождения Тихона Тростникова»:

«Я побежала в кабак, купила "косушку" на последние тридцать копеек, которые берегла на завтра на хлеб, и принесла батюшке» [Некрасов; т. 8: 168].

Салтыков-Щедрин в «Современной идиллии» также подробно описывает стоимость косушки:

«…видел я давеча, что Лазарь пятиалтынный ⁷ на столе в зале оставил. Поди и унеси его, а унесши, сбегай к Финагеичу и купи косушку пенного» [Салтыков-Щедрин; т. 15, кн. 1: 256].

Средняя цена водки объема косушки по прейскурантам ресторанов 80-х гг. XIX в. составляла от 10 до 40 копеек, в зависимости от ее качества. Указанная в романе «Бесы» цена косушки: 5 копеек — это только размер акцизного сбора за эту меру водки, не считая ее продажной цены, стоимости патентов на род деятельности, транспортных расходов и коммерческого интереса продавца. Так сколько же водки принесла хозяйка Степану Трофимовичу на 5 копеек?

Как мы уже говорили, одной из самых мелких законодательно определенных казенных мер в XIX в. была чарка, 1⁄ LOO часть ведра, 123 мл. Мы не рассматриваем меру в 1⁄ 1OO часть ведра (получарку), так как в контексте эпизода выпить половину получарки «в три хлебка» в принципе невозможно.

К середине XIX в. слово «чарка» практически ушло из бытовой разговорной речи. Достоевский использует его только в двух своих ранних произведениях. Так, в «Хозяйке»:

«Катерина <…> вынула <…> весь серебряный поставец, поставила его на середину стола и отделила от него три серебряные чарки»; «Все стукнули чарками и выпили»; «Вино ж было крепкое, так что с одной выпитой чарки всё более и более мутились глаза Ордынова» [Д30; т. 1: 305, 306, 308].

В «Неточке Незвановой» помещик дает отеческое наставление Ефимову:

«…учись и чарки не знай, а хлебнешь раз с горя <…>, всё к бесу пойдет…» [Д30; т. 2: 148].

Слово «чарка» в бытовой разговорной речи постепенно сменилось словом «шкалик». Помимо питейной меры оно обозначало самый широкий круг предметов повседневного быта. Так назывались элементы иллюминации: «Шкалик — стаканчик со светильнею, налитый салом, для праздничного освещенья» ( Даль ; т. 4: 637); «Шкалик — т < е > хн < ическое > н < а > зв < ание >. 1) Небольшой стеклянный стакан, наполненный салом, употр<ебляется> для иллюминации» ( Вавилов : 357); «Шкалик — le lampion» ( Макаров ; ч. 2: 446). В девятом «письме о провинции» Салтыкова-Щедрина о городе Глу-пове сказано:

«В прошлом году он [город] устроил такую иллюминацию (не пожар, а настоящую иллюминацию из смоляных бочек, плошек и шкаликов), от которой было небу жарко…» [Салтыков-Щедрин; т. 7: 292].

Л. Н. Толстой в статье «О голоде» употреблял слово «шкалик» как меру колотых дров:

«Цена колотых дров осиновых за шкалик, т. е. 1⁄ L6 куб<ической> саж<ени>, 90 копеек, так что дров на зиму понадобится рублей на 20, если топить всё покупными» [Толстой; т. 29: 89].

Применительно к питейным мерам шкалик, как мы уже говорили, обозначал «восьмушку штофа», половину косушки или 153 мл. Цена шкалика, вычисленная по прейскурантам трактирных заведений, действительно, составляла около 5 копеек. Эта же цена упоминается и в ряде литературных произведений. Например, Гиляровский вспоминает свою скитальческую жизнь в окрестностях Ярославля в начале 1870-х гг.:

«Я подошел, вынул пятак и хлопнул им молча о стойку. Целовальник молча снял шкаличный крючок, нацедил водки из крана вровень с краями, ловко перелил в зеленый стакан с толстым дном и подвинул его ко мне» [Гиляровский: 106].

Затем он описывает некоего постоянного обитателя кабака:

«…вынул две копейки, кинул их на стол. — Мотри, только один семик… добавь трой-чак на шкалик… охмелюсь и пойду! — обратился он ко мне. <…> Я спросил косушку. Подали ее, четырехугольную, и принесли стаканчик из зеленого стекла, шкаличного размера. Из косушки их выходило два. Деньги, гривенник, <…> уплатил <…> вперед. Здесь такой обычай» [Гиляровский: 113].

П. И. Якушкин в «Путевых письмах» из Астраханской губернии в конце 1860-х гг. столь же подробно указывает на соотношение цены косушки и шкалика. Обсуждается, за сколько был продан шинкарю украденный котелок:

«"Да я косушку дал: десять копеек". — "Как говорю, десять? Нестеровна мне говорила, всего за шкалик, за пять копеек"» ( Якушкин : 9).

Шкалик, как и косушка — это лексикон обитателей Мертвого Дома Достоевского. И точно так же, как и косушка, шкалик выступает там нравственной мерой:

«…если б ему очень захотелось выпить шкалик вина и если б шкалик можно было получить не иначе, как зарезав кого-нибудь, то он бы непременно зарезал…» [Д30; т. 4: 221].

Со стоимостью шкалика связана у Достоевского и тема продажи креста. В романе «Преступление и Наказание» Миколка на постоялом дворе «снял с себя крест, серебряный, и попросил за крест шкалик» [Д30; т. 6: 107]. Как бы «серебряный», «но только настоящий оловянный» крест по цене косушки продает солдат князю Мышкину: «Купи, барин, крест серебряный, всего за двугривенный отдаю; серебряный!» — и Достоевский тут же замечает читателю, что «по лицу его [солдата] видно было, как он доволен, что надул глупого барина» [Д30; т. 8: 183].

Теперь, возвращаясь к роману «Бесы», попробуем прокомментировать обсуждаемую сцену в избе. Если мы заменим фантастическую в данном контексте косушку на шкаличную меру, отвечающую как указанной цене (5 копеек), так и возможности выпить «в три хлебка, как пьют женщины», всего лишь «изобразив чрезвычайное страдание в лице» [Д30; т. 10: 486], то все прочие обстоятельства описанных событий сложатся в картинку сельской идиллии, которая так умилила Степана Трофимовича. Эта выдуманная им картинка примиряла его с подробностями «действительной жизни», деревенским видом, показавшимся ему «странным и ужасно чем-то чуждым» [Д30; т. 10: 484].

Что же касается появления в этом эпизоде столь популярного в разговорной народной речи названия «косушка», то в произведениях Достоевского фантастическое бывает иногда настолько органично вписано в текст, что становится реальностью. Например, в романе «Преступление и Наказание», вопреки действовавшему на момент описываемых событий категорическому законодательному запрету иметь в качестве закуски в питейных заведениях что-либо кроме черного хлеба, Достоевский намеренно дополняет удушающую, пропитанную винным запахом атмосферу распивочной еще и нестерпимо дурным запахом:

«Стояли крошеные огурцы, черные сухари и резанная кусочками рыба; всё это очень дурно пахло» [Д30; т. 6: 12].

И эта вонь распивочных наравне с запахами пыли, известки и городской духоты становится доведенной до своей высшей точки потребностью в свежем воздухе, составляя один из лейтмотивов романа8.

Исследуя художественный мир Достоевского, А. П. Чудаков отмечал, что «основу всякой изображенной действительности составляет мир воплощенных в слове художественных предметов, расселенных в созданном писателем пространстве. <…> Вещи Достоевского разнородны, разнокалиберны и разнокачественны; объединены они одним — субъективным мироощущением рассказчика, им придаются свойства его сиюминутного восприятия» ( Чудаков : 94–96). Каждая вещь в произведениях Достоевского, все многочисленные реалии повседневности, все самые разнообразные «приложения» математики, — все имеет «свою физиономию» и свой смысл.

Приложение 1

Законодательно установленные объемы мелких питейных мер XIX в.

Legally established volumes of small drinking measures of the 19th century

Восьмеричное разделение мер			Десятеричное разделение мер
с я д я 3 1 3 3 й И н О	S 1 А н 'в S О к и	си S и » м Л Д	С я д « а я 3 3 й о я и н О	S л X ^ А н 'О S О « д	S я Л д м Л Д
‘Л	1,54	Штоф восьмеричный
			'/io	1,23	Штоф десятеричный Кружка
13^ бутылок в ведре	0,923	Бутылка
Vie	0,77	Винная бутылка ****
			'/20	0,615	Полуштоф Полукружка Бутылка
26% полубутылки в ведре	0,461	Полубутылка
'Ло	0,307	Косушка		0,307	Полубутылка Четверть штофа Косушка ***
			'/50	0,246
'/so	0,153	Шкалик ***		0,153	Осьмушка штофа Шкалик ***
			'/100	0,123	Чарка
			'/200	0,061	Получарка Шкалик ****