Применение символического интеракционизма в социологии профессий: эволюция подхода

Бесплатный доступ

Целью исследования является исторический анализ вклада парадигмы символического интеракционизма в развитие социологии профессий, рассмотрение современных тенденций изучения профессий в интеракционизме. Для этого автор, используя метод хронологической типологизации, анализирует наиболее характерные для каждого выделенного периода работы. В качестве периодов выделяются урбанистический, хьюзовский и современный. Рассмотренные труды демонстрируют развитие исследовательской мысли от изучения неформализованных профессий (вор, продавщица, музыкант), свойственных ранней чикагской школе, в сторону создания собственной терминологии (Э. Хьюз) и научных интересов. Выводы свидетельствуют о том, что в работах интеракционистов доминирует качественная методология, а терминология строится по инструментальному принципу, возникая в процессе анализа для объяснения полученных данных. Оценка исследовательских вопросов, рассматриваемых интеракционистами, включает в себя изучение менее статусных, а также девиантных профессий, «пограничных» профессий и того, каким образом формируются и поддерживаются существующие границы.

социология профессий \ символический интеракционизм \ чикагская социология \ «пограничные» профессии \ девиантные профессии \ наследие Ч.Э. Хьюза

Короткий адрес: https://sciup.org/149152314

IDS: 149152314   |   УДК: 316.25:331.54   |   DOI: 10.24158/tipor.2026.9.9

The Application of Symbolic Interactionism in the Sociology of Professions: Evolution of the Approach

The purpose of this research is a historical analysis of the symbolic interactionism paradigm contribution to the development of the sociology of professions, consideration of modern trends in the study of professions in interactionism. For this, using the method of chronological typology, the author analyzes the most characteristic works for each selected period. As such periods, urban, “Hughes”, and modern ones are distinguished. The considered papers demonstrate the development of research thought from the examination of informal professions (thief, saleswoman, musician), peculiar to the early Chicago school, towards the creation of their own terminology (E. Hughes) and research interests. The findings indicate that in the interactionists’ works, qualitative methodology dominates, and the terminology is built on the instrumental principle arising in the process of research to explain the data obtained. The analysis of explatory questions considered by interactionists includes the investigation of lower status and deviant professions, “front-line” works, and how the existing boundaries are formed and given support to.

Текст научной статьи Применение символического интеракционизма в социологии профессий: эволюция подхода

,

,

логично указать, что повлияло на выбор данной темы исследования. Основной причиной является все более возрастающий интерес со стороны научного сообщества к проблеме изучения профессий, в частности к наследию символического интеракционизма. В качестве таковых предикторов могут служить выпускаемые книги. По отношению к социологии профессий важной вехой выступает издание работ (Абрамов, 2016), касающихся социологии профессий1. Большую ценность имеют четыре опубликованных сборника статей под редакцией П.В. Романова и Е.Р. Ярской-Смирновой, посвященных антропологии профессий (Антропология профессий, или посторонним вход разрешен…, 2011; Антропология профессий: границы занятости…, 2012; Профессии социального государства…, 2013; Профессии.doc…, 2007). Как заявляют сами авторы: «антропология профессий – это особая исследовательская перспектива, ориентирующаяся на качественные методы и сравнение, теоретическую оптику понимающей социологии, социальную критику и неонституционализм» (Антропология профессий: границы занятости…, 2012). Один только акцент на качественных методах исследования приближает антропологию профессий к символическому интеракционизму. Интерес к нему выражается также в публикации ряда сборников под редакцией ИНИОН РАН (Интеракционизм в американской социологии…, 2010; Парк, 2011; Чикагская школа…, 2015), посвященных исключительно чикагской социологии и непосредственно символическому интеракционизму. Доказательством этого же служит и факт издания на русском языке работ Г. Блумера (Блумер, 2009, 2017), Г. Беккера (Беккер, 2018) и И. Гоффмана (Гоффман, 2017, 2019, 2021, 2026)2.

Все это свидетельствует о том, что парадигма символического интеракционизма не является забытой или замалчиваемой. Тем не менее, помимо переводных статей и книг, в российской социологии существует мало обзорных работ, посвященных анализу наследия символического интеракционизма3. Этот факт в совокупности с собственными научными интересами и послужил выбору данной исследовательской темы. В рамках работы мы попытались осветить основные вехи развития символического интеракционизма применительно к социологии профессий, продемонстрировали их специфику через анализ ряда примечательных публикаций, рассмотрели современное состояние символического интеракционизма и его главные тенденции.

До появления исследовательской парадигмы символического интеракционизма корни социологии профессий как дисциплины можно найти в разных направлениях социологической мысли. Так, профессия опосредованно находилась в сфере внимания классиков социологии, например в работе Э. Дюркгейма «О разделении общественного труда» (Дюркгейм, 1996) или в «Капитале» К. Маркса (Маркс, 2001), скрываясь под более обширным феноменом разделения труда. Исключением являются две отдельные работы М. Вебера, посвященные профессии политика и ученого (Вебер, 1990, 2018). Профессия была важной составляющей течения научной организации труда (НОТ), к которой относились А. Файоль (Файоль, 2024), Ф. Тейлор (Тейлор, 2025), А.К. Гастев (Гастев, 2011), П.М. Керженцев (Керженцев, 2026). Озвученные авторы старались развить прикладные методики для повышения эффективности и производительности труда. Дальше продвинулась индустриальная социология, представленная Э. Мэйо и школой «человеческих отношений». Тем не менее ее применение также было ограничено рамками прикладного менеджмента. Непосредственное рождение социологии профессий принято отсчитывать от этапа деятельности чикагской школы социологии4 (Бергер и др., 2004: 269). В работах чикагских социологов изучение профессий носило более широкий характер в противовес возникшему вслед за ними подходу структурных функционалистов. Профессия рассматривалась как одно из занятий со своим набором правил и практик, собственно английский вариант – the sociology of occupations – так и переводится – социология родов занятий5.

Не лишним будет сказать, что различие между занятием и профессией является особенно важным в контексте работ символических интеракционистов. Термин «профессия» обычно соотносится со строго очерченной, институционализированной деятельностью, укорененной в системе образования через выдачу дипломов и свидетельств (креденциализм). Классическим примером служат работы Т. Парсонса, посвященные врачам и юристам (Парсонс, 2018). Интеракционизм же понимает профессии шире, что позволяет рассматривать не только «престижные» и «уважаемые» профессии, но также обращать внимание на формы занятости, выпадающие из данной оптики. Это могут быть, например, криминальные профессии или профессии, не предусматривающие наличия какого-либо специфического образования, в частности водители. В трудах интеракционистов важную роль играет процесс профессионализации, т. е. движение представителей той или иной формы занятости в сторону признания их деятельности профессией. В данном случае акцент делается на субъективном восприятии людей. В связи с этим, говоря о интеракционистах, зачастую используют термин «социология родов и занятий» в противовес категории «социология профессий».

Кризис креденцианалистских подходов становится еще более ощутимым при анализе современного рынка занятости. Действительно, существует ряд профессий, вход в которые невозможен без соответствующего диплома, как в случае с врачами. При этом есть специальности, куда возможен вход при наличии документа о повышении квалификации или переподготовке, которая может носить формальный характер. Сюда же относится и зачастую размытое различие между выпускниками колледжей и вузов. Так, существует специализированное образование для работников библиотек, тем не менее прийти в профессию можно и без него, имея, например, диплом педагога или юриста и пройдя соответствующее обучение уже на рабочем месте. Высшее образование необходимо скорее для руководящего состава, а выпускники колледжей могут считаться более компетентными для работы «в поле». Кроме того, само разделение обязанностей может выпадать из строго формализуемых рамок, прописанных в трудовом договоре и рабочих инструкциях. Так, при идентичных должностях более молодой библиотекарь может быть сосредоточен на ведении социальных сетей, работе с компьютером, тогда как взрослый – заниматься исключительно взаимодействием с читателями1. Это лишь один пример, демонстрирующий значимость более гибкого подхода к анализу профессий.

Другим примером может являться постулируемый в функционалистских подходах принцип альтруизма, свойственный всем профессионалам. Альтруизм предполагает характер некоторого служения обществу, служба же должна быть укоренена во времени, чего нельзя сказать о современных «гибких» профессиях, нацеленных на извлечение выгоды здесь и сейчас. Это особенно сильно проявляется в случае с девиантными карьерами, в которых принцип альтруизма вовсе отсутствует, например в работе карманника, о чем идет речь далее.

Урбанистическая социология профессий . Если мы попытаемся разделить исследовательскую традицию применения символического интеракционизма в социологии профессий, то первый этап – это преимущественно работы 20–30-х гг. XX в., тем не менее строгий хронологический период является условным, о чем упоминается далее. В работах этого периода можно найти множество исследований маргинальных, нереспектабельных профессий. Это, например, работы Э. Сазерленда о ворах (Sutherland, 1957), Ф.Р. Донован о продавщице (Donovan, 1929), Н. Андерсона о бродяге, П. Кресси о партнерше для танцев. Рассмотрим некоторые из них, начнем с Э. Сазерленда. При определении профессии карманника или вора Э. Сазерленд обращает внимание на следующие характеристики (Sutherland, 1957: 3):

  • 1.    Профессиональный вор – это тот, кто занимается воровством регулярно, посвящая ему все рабочее время и энергию. Неслучайно использование термина «рабочее время» – его применение низводит воровство до обычной работы со стандартным трудовым днем и графиком.

  • 2.    Спланированность каждого действия карманника. Другими словами, работа вора ничем не отличается от любой другой занятости, в ней можно выделить устоявшиеся процедуры, такие как выбор места, проработка путей побега, определение точек сбыта и т. д.

  • 3.    Отличие профессиональных компетенций, навыков, умений вора от профессиональных компетенций других преступников. Э. Сазерленд проводит различие между вором и домушником: для первого применение насилия является исключением из правил, главное сообразительность, умение манипулировать людьми, для второго нет ничего зазорного в применении насилия.

  • 4.    Территориальная распределенность. Э. Сазерленд отмечает, что работа карманника носит мигрирующий характер, позволяя ему использовать навыки в любом городе, хотя и с наличием «штаб-квартиры» в каком-либо городе. Таким образом, работа карманника универсальна, а навыки, полученные в одном городе, он может применять в другом населенном пункте.

В качестве отдельных характеристик Э. Сазерленд выделяет следующие единые для всех воров свойства: общие знакомства, близость по духу, симпатия, взаимопонимание, соглашения, правила, кодексы поведения и общий язык (Sutherland, 1957: 4–26). Данные характеристики можно разделить на три смысловые группы: солидаризирующие (знакомства, близость по духу, симпатия, взаимопонимание), нормативные (соглашения, правила, кодексы поведения) и социальные (общий язык).

Солидаризирующие позволяют ворам отделить себя от других групп преступников, усилить собственную самоидентичность как профессиональной группы. Нормативные служат сохранению стабильности внутри профессии, исключая из ее рядов деструктивные элементы, способные нанести угрозу всей группе. Исключение может выражаться, например, в отсутствии поддержки при краже, помощи при побеге и т. д. Общий язык – это одновременно свидетельство изоляции преступного мира и средство идентификации (Sutherland, 1957: 16–17). Язык выполняет три функции: 1) кодирует информацию от людей, не причастных к воровскому миру, для которых она не предназначена; 2) позволяет идентифицировать в человеке представителя своей профессии; 3) служит средством усвоения образа мышления, характерного для профессиональной группы. Третий пункт Э. Сазерленд не выделяет, но важно его отметить, так как в используемом нами языке уже заложены определенные ответы на поставленные вопросы.

Краткий разбор работы Э. Сазерленда позволяет сделать вывод о том, что озвученные им характеристики профессиональной группы воров или карманников подходят к любым другим профессиональным группам, будь то строго регламентированная служба государственного служащего или работа современных айти-фрилансеров. Очевидно, что и в первой, и во второй присутствуют те же самые солидаризирующие, нормативные и социальные группы характеристик.

Стоит отметить, что не все работы чикагских социологов можно уместить в прокрустово ложе анализа, выделяя в них строгий теоретический или методологический материал. Это обусловлено прикладным характером трудов представителей данной школы. Ярким примером служит публикация Ф.Р. Донован «Продавщица» (Donovan, 1929). Исследование носило характер включенного наблюдения, а сама работа представляла собой своеобразный дневник наблюдений автора, отражающий все этапы деятельности продавщицы – от трудоустройства до увольнения. Автор описывала то, каким образом женщины видят свою работу, каким образом менеджеры выбирают кандидатов, показывала их развитие и профессиональный путь. Подобный подход позволяет изобразить полноценную картину отдельно взятого профессионального микросоциума, а сама работа может служить ориентиром для исследователей, собирающихся использовать метод включенного наблюдения при изучении профессий.

Другим примером является исследование Г. Беккера, посвященное джазовым исполнителям. Оно выходит за границы ранее очерченного периода 1920–1930-х гг., тем не менее качественно является его логическим продолжением. Г. Беккер анализирует профессиональную группу по трем основаниям:

  • 1.    Оценка проводится с точки зрения специфических проблем, которые «являются функцией места, занимаемого представителями этой профессии среди других групп в обществе» (Беккер, 2018: 122). Так, для анализируемых им джазовых музыкантов такой проблемой является сохранение свободы от «контроля за художественным поведением» (Беккер, 2018: 122).

  • 2.    По аналогии с традиционными профессиями рассматривается определение профессионального успеха с привязкой ко внутренним группам, контролирующим вознаграждение внутри профессии: каким образом «развитие музыкальных карьер зависит от успешной интеграции в организацию музыкального бизнеса» (Беккер, 2018: 123).

  • 3.    В последнюю очередь он анализирует специфические черты профессиональной группы, определяемой им как девиантной, в частности взаимодействие ее участников с людьми вне профессии, так называемыми аутсайдерами, в число которых входят, например, члены семьи музыкантов (Беккер, 2018: 123).

Говоря о первом и втором пунктах, Г. Беккер рисует профессиональную иерархию, подчеркивая важность неформальных сетей взаимодействия для получения желаемой должности. Выражается это с помощью последовательности: «поручительство, успешное исполнение и выстраивание отношений на следующем уровне» (Беккер, 2018: 128). Так проявляются ранее озвученные нами солидаризирующие характеристики профессиональной группы. Анализ «свободы от контроля за художественным поведением» (Беккер, 2018: 122), который Г. Беккер называет специфичным для музыкальной карьеры, на практике выступает типичным конфликтом любой профессии. Он выражается в желании каждой профессиональной группы быть независимой от внешнего контроля. Так, в среде университета он состоит в административном регулировании научной жизни (можно продвигаться по более высоко оплачиваемой административной карьерной лестнице в ущерб научной деятельности, и наоборот), в медицине – в требовании принадлежать какой-либо медицинской организации для ведения собственной частной практики и т. д.

В третьем смысловом блоке Г. Беккер демонстрирует по сути продолжение озвученного нами типичного конфликта, с той лишь особенностью, что в рассматриваемой девиантной профессиональной группе он выражается еще сильнее. Обострение связано с тем, что в дилемме выбора между карьерой как призванием и карьерой как рядом должностей появляется дополнительный фактор семьи, увеличивающий давление на профессионала с целью либо навязать второй путь, либо вовсе покинуть профессиональную группу, выбрав формализованную карьеру с менее выраженным антагонизмом «призвание – карьера» (Беккер, 2008).

Исследование Г. Беккера, продолжая научную традицию чикагской школы, проводит грань между строго формализованными профессиями (такими как медицина, юриспруденция, преподавание) и неформализованными, в качестве которых могут выступать девиантные профессиональные группы, например джазовые музыканты или воры. Вводя подобное разделение, Г. Беккер позволяет себе и другим авторам уйти от строгой методологии в пользу субъективного характера описываемой профессиональной группы, сосредотачивая внимание на специфичных для нее проблемах. Тем не менее такое разделение, помимо озвученного преимущества, может служить способом избежать критики со стороны представителей других исследовательских школ. Подобный вывод позволяет провести анализ работ Э.Ч. Хьюза, учеником которого являлся Г. Беккер и на которого он сам и ссылался в своей публикации1.

Социология профессий Э.Ч. Хьюза . Подход Э.Ч. Хьюза принято называть «интерпретативной институциональной экологией» (Николаев, 2012). Он рассматривал профессию не как отдельный от других занятий институт, а лишь как одно из его ответвлений (в данном смысле он отталкивался от работ Э. Дюркгейма). С точки зрения ученого, профессия – это занятие, монополизировавшее свои знания, создавшее спрос на продажу своих «эзотерических услуг» (Hughes, 1951). Эзотерический в данном смысле означает недоступный для понимания людьми, незнакомыми с данной областью знаний. Э.Ч. Хьюз показывает, что такой характер знаний профессионалов рождает особенную сопричастность среди профессионалов, формирует особый этос. Ученый демонстрирует, что профессионалы пытаются создать тайну своего образа посредством, например, униформы или ритуалов, носящих скорее символический характер. В частности, клятва Гиппократа у врачей не является обязательной при получении врачебного диплома, ее единственная цель – провести границу между специалистом и человеком со стороны. Тем не менее следование ритуалам позволяет представителям профессии абстрагироваться от собственного «я». Абстрагирование может как оказывать психологическую поддержку, позволяя растворять себя в рабочей роли, тем самым избегая некоторых стрессовых факторов, так и, наоборот, способствовать внут-риролевому конфликту. Э.Ч. Хьюз показывает, что настоящий профессионал является отстраненным, его интересует тайное знание, т. е. болезнь пациента, а не сам пациент.

Продолжая данную тему, Э.Ч. Хьюз отмечает важность образования, но не как структуры, выдающей дипломы, а как организации, которая легитимизирует таинство знания, т. е. профессия может быть более прикладной или менее прикладной, но у нее в любом случае должен быть багаж теоретических знаний и специалисты, занимающиеся его пополнением (Антропология профессий: границы занятости…, 2012: 38). Чем более древней и авторитетной является профессия, тем сложнее допуск к ее получению для неофитов, она может позволить себе выбирать неофитов, тогда как молодая специальность, напротив, старается утвердиться перед другими профессиями путем менее тщательного отбора новичков (Антропология профессий: границы занятости…, 2012: 38–39). Так, сложно поступить в университет на врача, тогда как на многих инженерных специальностях существует недобор, который нивелируется путем различных льгот для студентов, например большим количеством бюджетных мест. В дальнейшем специалистам приходится постоянно подтверждать свою экспертность, проходя курсы повышения квалификации, выступающие необходимым условием для продвижения по карьерной лестнице (Американская социология…, 1972: 79). Обратной стороной данного процесса является ситуация, когда повышение квалификации нужно не столько самому специалисту, сколько профессии как институту, борющемуся за престиж с другими профессиями. Непосвященные люди должны видеть, что профессия является более сложной, ее нельзя освоить ее один раз и на всю жизнь. Э.Ч. Хьюз объясняет это индивидуальной профессиональной траекторией человека и групповой траекторией всей совокупности людей, занятых в данном роде деятельности (Чикагская школа…, 2015: 94–95). Другим способом демонстрации престижности профессии выступает эзопов язык, с помощью которого профессионалы объясняют непосвященным то, чем они занимаются (Чикагская школа…, 2015: 93–94).

Э.Ч. Хьюз четко разделяет такие понятия, как карьера, профессия и должность, относя первое к самореализации, второе к непосредственно работе и третье к чисто функциональной роли

(Чикагская школа…, 2015: 88–89). Таким образом, карьерой может быть не только работа в определенной организации, но и хобби, должность же необязательно может приносить доход, например работа волонтером.

Организованность профессий Э.Ч. Хьюз показывает на примере движения профессий в сторону организаций, единичный специалист-практик является в большей степени зависимым от своего клиента, чем работник, принадлежащий крупной организации (Антропология профессий: границы занятости…, 2012: 43). Но также Э.Ч. Хьюз обращается к конфликту специалистов и организаций, показывая, как сотрудники все чаще чувствуют зависимое положение по отношению к иному персоналу организации, объясняя это процессом размытия границ между традиционными профессиями (врачи, юристы, преподаватели), другими профессиями умственного труда, белыми воротничками и работниками ручного труда (Американская социология…, 1972: 78). Этот конфликт служит более широким примером анализируемой Г. Беккером проблемы свободы творчества. Э.Ч. Хьюз позволяет взглянуть на данный вопрос, оценивая ошибки в деятельности профессионалов. Используя свою концепцию эзотерического знания профессионалов, Э.Ч. Хьюз делает вывод, что клиенты делегируют ответственность за рискованные поступки профессионалам, наделяя их ореолом святости (Hughes, 1951: 321–322). Всем приятно верить, что врач, к которому мы обратились, лечит максимально эффективно, а мастер по ремонту оборудования находит реальную неполадку оборудования, а не ту, за которую можно взять больше денег. Подобное делегирование в конечном счете создает ситуацию, когда ответственность за совершение ошибки становится неясной, так как ее оценка ложится на плечи других профессионалов, для которых ее признание является ударом по собственному профессиональному авторитету. Анализируя сложившееся положение, Э.Ч. Хьюз объясняет его с помощью профессионального и светского образа мышления. Светский человек предполагает, что профессия служит чистым инструментом достижения цели, в то время как для людей, практикующих ее, любая профессия стремится стать искусством (Hughes, 1951: 324). В конечном счете это приводит к культу ритуала в профессии, т. е. к ситуации, когда применение процедуры должно служить самой процедуре. Автор приводит пример педагога, для которого следование ритуалам может стать оправданием от нападок со стороны общественности и даже возможностью переложить ответственность с себя на ученика (Hughes, 1951: 324–325). Это и есть еще одна нетривиальная точка зрения на проблему свободы творчества в профессии, перерастающей в свободу от критики с позиции непрофессионалов.

Оптика Э.Ч. Хьюза позволяет рассматривать не только место той или иной профессии в ряду других человеческих занятий, но также проводить анализ того, каким образом в определенной профессии происходит внутренняя дифференциация и разделение ролей, она раскрывает механизмы внутренней закрытости профессиональной группы, способы монополизации знания и средства, с помощью которых профессионалы демонстрируют непререкаемый авторитет. Инструментарий терминов и определений Э.Ч. Хьюза обширен и гибок в приложении к различным исследовательским задачам. Тем не менее Э.Ч. Хьюз не уходит в чистую эмпирику, стараясь сочетать исторический анализ с текущими социальными проблемами, о чем сам заявляет в статье «Ошибки в работе» (Mistakes at work), призывая исследователей не запираться в собственной дисциплине, вместо этого предлагая вырабатывать собственную логику, способствующую эффективному анализу социальных явлений (Hughes, 1951: 327).

Исследования Э.Ч. Хьюза являются ключевым ядром чикагской школы социологии профессий, он оказал влияние, например, на Э. Эббота (Abbott, 1988: 120), также интересовавшегося проблемой борьбы юрисдикций внутри профессий, но предлагавшего расширить ее рассмотрение до более глобального уровня, связав таким образом с более общей системой, в рамках которой борьба происходит в общественном мнении, на рабочем месте и в правовой сфере. Вклад Э.Ч. Хьюза в социологию профессий в рамках символического интеракционизма позволяет разделить ее на до- и послехьюзовский периоды.

Символический интеракционизм и современность . Анализ сегодняшнего состояния интеракционизма в социологии профессии проведен нами, исходя из ряда публикаций в главном американском журнале, посвященном данному направлению, – Symbolic Interaction. Стоит признать, что социология профессий не находится на острие интереса авторов этого направления. Проанализировав количество публикаций, посвященных указанному направлению, за 2010– 2020 г., мы получили в среднем по одной предметной публикации в год, при этом не учитывались рецензии на книги, составляющие значительное число статей в журнале.

Популярной темой остается изучение «пограничных» профессий (Boundary-Work). В рамках данного рода исследований рассматривается то, каким образом профессионалы стараются упрочить юрисдикционные границы, демонстрируя свое равенство с признанными профессиями.

Причем борьба зачастую происходит не с абстрактным противником, каким может выступать общество и общественное мнение, а с вполне реальным контрагентом. Такими антагонистами могут являться медсестры и врачи. Об этом в статье «Дискурс о юрисдикции медсестер: “истории грубых проступков” и “работа по разграничению”» (Narrating Nursing Jurisdiction: “Atrocity Stories” and “Boundary-Work”)1 пишет Д. Аллен (Allen, 2001).

Работа Д. Аллен посвящена сторителлингу как методу утверждения собственных профессиональных границ в борьбе с врачебным персоналом. Автор демонстрирует, что посредством общения между собой медсестры формируют и укрепляют профессиональную идентичность. В своих историях они указывают на врачей как на специалистов, имеющих узкую биологическую направленность, и сопоставляют это с подходом медсестры, который представляется как ориентированный на психосоциальное благополучие пациента и семьи (Allen, 2001: 86). Причем важно, что психосоциальное благополучие в данном отношении полностью укладывается в единую для всей медицинской организации цель – лечение пациента. Проводя сравнение, медсестры одновременно демонстрируют себя как носителей необходимого функционала, не представленного в среде врачей, а также изображают врачей как тех, кто игнорирует этот важный и необходимый для общей цели компонент лечения. Таким образом осуществляется защита своей позиции и атака на позицию врачей. Однако истории могут служить и внутреннему укреплению. Через рассказы историй, повествующих о трудностях взаимодействия с врачами, медсестры обмениваются идентичным опытом, демонстрируют общую профессиональную перспективу: в таком случае важен не сам врач как носитель проблемы, а скорее схожесть социального опыта.

Помимо подобных эмпирических работ, существуют попытки переосмысления самой концепции «пограничных» профессий. Примером такой деятельности является исследование С. Лю «“Пограничная” работа и обмен: формирование рынка профессиональных услуг» (Boundary work and exchange: The formation of a professional service market). Автор предлагает отойти от устоявшейся концепции «пограничных» профессий, сводящей всю проблему до демаркационной борьбы. Он представляет новую типологию, основанную на предположении, что социальная граница не всегда служит четкой демаркационной линией между социальными субъектами, но часто является неоднозначной и эластичной областью (Liu, 2015: 1). Свою теорию он называет процессуальной теорией «пограничной» работы и обмена, делая акцент на ее динамичности в противовес статичности. С. Лю демонстрирует, что «пограничная» работа – это борьба не только за демаркации, но и за размытие текущих границ. Он также указывает, что, несмотря на разнонаправ-ленность, эти процессы часто сосуществуют при определении социальной границы между двумя субъектами (Liu, 2015: 3).

Скрепляющим звеном его концепции выступает введение третьего действующего лица, цель которого – поддержание эластичного баланса «пограничной» работы между конфликтующими субъектами (Liu, 2015: 4). Пример такого лица – государство. Таким образом, С. Лю выделяет три формы «пограничных» работ – установление границ, их размывание и поддержание (Liu, 2015: 3–4). Каждый из участников в процессе борьбы инициирует все три указанные формы, способствуя формированию базовой структурной перспективы рынка профессиональных услуг (Liu, 2015: 4). Автор иллюстрирует данные положения при помощи изучения формирования юридической профессии в Китае. За счет демонстрирования сложности взаимодействия триады противостоящих друг другу профессий и государства С. Лю убедительно доказывает важность процессуального рассмотрения проблемы «пограничных» профессий. Свою концепцию он считает значимой для выхода за рамки теоретического дуализма между интеракционистским и структурным подходами в социологии (Liu, 2015: 18).

Среди современных исследований также можно выделить комплекс работ, посвященных профессиональной идентичности, хотя нельзя не отметить, что в рассмотренных статьях о борьбе за юрисдикции эта проблема также часто поднимается. Причем в этих публикациях происходит переосмысление ряда положений, характерных для некоторых специальностей. Примером одной из них является исследование А. Винсон «Игра в хирургическую идентичность: новое посещение анатомической лаборатории» (Surgical identity play: The anatomy lab revisited) (Vinson, 2020).

Статья А. Винсон сосредоточена на феномене игры, происходящей в анатомической лаборатории при работе с трупом на занятиях по вскрытию. Автор показывает, что ранее через вскрытие будущие хирурги получали первый опыт взаимодействия с пациентами, впервые сталкиваясь с болезнью и смертью на практике (Vinson, 2020: 452). Но теперь эта практика трансформировалась и обрела совсем иной смысл на фоне введения занятий, на которых обучающиеся общались с актерами, играющими роль пациентов. Этих занятий оказалось достаточно, чтобы у будущих врачей сформировалась первичная модель взаимодействия врач – пациент. Вскрытие стало выполнять функцию приобщения к будущей профессии, этому способствуют следующие характеристики. Лаборатория как пространство зачастую находится в стороне от остальных зданий, которые посещают студенты. Кроме того, она обладает закрытостью, что позволяет посещающим ее почувствовать символический вес и структуру выполняемых в ней действий (Vinson, 2020: 459). Первоначальный шок от первой встречи с трупом видоизменяется в обычный рутинный процесс, и студенты начинают исследовать артефакты, содержащиеся в лаборатории, использовать их для построения социальных отношений друг с другом, происходит «игра в доктора». В лаборатории нет необходимости играть роль, необходимую при взаимодействии с актером-пациентом, в связи с чем их речь быстро обрастает медицинским жаргоном, причем не формальным анатомическим, а хирургическими эпонимами. Количество окружающего их доступного лабораторного оборудования только способствует примерке на себя роли будущего врача. Содействует этому и разделение труда в лабораториях, имитирующее таковое в операционной. Подводя итог, А. Винсон отмечает: опираясь на стереотипные образы хирургов, основанные на средствах массовой информации и медицинском опыте, а также подкрепленные хирургическими артефактами в лаборатории, студенты приобщаются к образу хирурга. Когда обучающиеся «играют в хирургов» в своих группах анатомирования, они воображают себя хирургами и относятся к своим сверстникам как к коллегам в соответствии с впечатлениями о том, как все работает в реальной операционной (Vinson, 2020: 468). В данной работе продемонстрировано то, каким образом временная закрытость группы может играть положительную роль при формировании собственной профессиональной идентичности.

Другую ситуацию показывает работа С.Э. Кэхила «Границы профессионализации: на примере распорядителей похорон в Северной Америке» (The boundaries of professionalization: The case of North American funeral direction). С.Э. Кэхил изучает профессиональную группу похоронных работников, чья деятельность в обществе является стигматизированной и в связи с этим находится в состоянии перманентной исключенности. В данной профессиональной группе исклю-ченность идет ей на пользу, так как, во-первых, защищает границы юрисдикций от посягательства со стороны других групп, во-вторых, позволяет самим участникам организовывать собственную деятельность, давая возможность работать либо на себя, либо на коллег, а не на организации, не возглавляемые представителями своей профессии (Cahill, 1999: 110)1. Причем исключен-ность начинает проявляться уже в процессе обучения, когда члены профессиональной группы, получая образование в одном заведении с другими медицинскими сотрудниками, скрывают свой профессиональный статус, а их занятия зачастую проходят в отдельных помещениях. Все это способствует внутреннему сплочению участников группы (Cahill, 1999: 111–112).

Цитируя Г. Беккера, С.Э. Кэхил обращает внимание на следующее: девиантные профессии развивают культуру, построенную на различиях между определением того, что они делают, и определением, которого придерживается непрофессионал (Cahill, 1999: 113). С.Э. Кэхил приводит в пример тот факт, что профессия носит характер стигмы не только в умах людей, такой образ активно демонстрируется в массмедиа через замалчивание либо высмеивание. Однако это не умаляет, а, возможно, способствует профессионализации начинающих похоронных бюро. Работники похоронной индустрии знают, что испытания, связанные с их профессиональной социализацией, являются платой за допуск в уникальную профессиональную среду (Cahill, 1999: 117– 118). Другими словами, подобное отношение способствует отсеиванию немотивированных неофитов в профессии. Работа С.Э. Кэхила – пример демонстрации того, как группа профессионалов использует на собственное благо предвзятое отношение к ним со стороны аутсайдеров.

Заключение . В статье показана эволюция применения символического интеракционизма в социологии профессий – от первоначального изучения в рамках более общего урбанистического корпуса исследований к формированию социологии профессий как отдельной субдисциплины. Общим местом истории чикагской традиции является акцентирование внимания на неочевидных, менее статусных профессиях, на способах, с помощью которых профессионалы утверждают собственные юрисдикционные границы по отношению к аутсайдерам со стороны через монополизацию эзотерического знания либо через «пограничные» конфликты с другими профессионалами.

Анализируя методологию символического интеракционизма, можно сделать однозначный вывод, что это преимущественно качественная социология, хотя в среде интеракционистов происходят дебаты о плюсах применения количественных методов анализа. В связи с этим у них существуют трудности с формулированием терминологического аппарата, чего не скажешь, например, о функционалистах. Теоретическим классиком интеракционистов можно признать Э.Ч. Хьюза, создавшего ряд терминов, использование которых позволяет обозначить наиболее типичные для изучения профессий моменты: «грязная работа», «ошибки на работе», «эзотерическое знание», «обвиняющее знание», «мандат», «лицензия» и др. Помимо концепции Э.Ч. Хьюза, полезна теория Г. Беккера при изучении девиантных форм занятости. Интеракционисты активно ссылаются на работы Э. Эббота одновременно как на авторитета со стороны и как представителя собственного учения.

На современном этапе снижается интерес к публикациям по социологии профессий, акцент в новых работах делается на переосмыслении старых теоретических концептов, обогащении их терминологией других, не всегда интеракционистских авторов, таких, например, как Э. Эббот. Существует тенденция к перепроверке ранее вынесенных эмпирических выводов, проверке их на изменившийся социальной почве, а также разработке новых методов эмпирического анализа1.

Тем не менее именно сегодня, с развитием новых форм занятости, не всегда поддающихся строгому структурно-функционалистскому или институциональному анализу (например, прекари-ата (Стендинг, 2014)), и изменением традиционных профессий в сторону большей гибкости, применение подходов, основанных на символическом интеракционизме, может оказаться особенно продуктивным. Этому способствует, во-первых, процессуальный характер парадигмы, позволяющий рассматривать профессию как постоянно трансформирующуюся и конструируемую в процессе деятельности; во-вторых, ее чувствительность к менее формализованным формам занятости; в-третьих, внимание к тем смыслам, которые сами участники вкладывают в свою работу; наконец, в-четвертых, акцент на юрисдикциях и профессиональных границах, посредством которых люди отделяют свою деятельность от деятельности других групп и тем самым конструируют и поддерживают собственную профессиональную идентичность. В этом смысле обращение к наследию символического интеракционизма представляет интерес не только с точки зрения анализа истории социологии профессий, но и с позиции его использования в качестве теоретического ресурса для исследования изменений, происходящих с профессиями и занятостью сегодня.