Проблема согласия потерпевшего на причинение вреда, совершенного с пороками воли

ет состав недействительности, предусмотренный ст. 169 ГК РФ [6, С. 546].

Между тем, согласие потерпевшего является необходимым предварительным условием правомерности медицинского вмешательства (в виде информированного добровольного согласия пациента). Российский законодатель прямо устанавливает требования о согласии на обработку персональных данных, согласии в отношении права на имя и изображение (ст.ст. 19, 152.1 ГК РФ). Однако возможность применения составов недействительности сделок к согласию на причинение вреда не получила должной законодательной и доктринальной проработки.

В объяснениях к проекту Гражданского уложения Российской Империи указывалось, что для своего эффекта согласие должно быть дано лицом свободно и серьезно. Основа для такого требования к согласию лежит в само собой разумеющихся общих началах права [7, С. 458–461]. Е.А. Флейшиц рассуждала о согласии на причинение вреда в том числе в контексте договоров (например, указывала, что договор о праве временного пользования имуществом устраняет противоправность умаления соответствующего блага) [9, С. 49], а потому можно предположить, что такие согласия могут быть признаны недействительными по общим правилам о сделках. В основном же в литературе утверждается, что согласие должно быть выражено добровольно, но при этом не конкретизируются последствия такой недобровольности [10], либо этот вопрос вообще не обсуждается. Встречается также указание на применимость к согласию составов недействительности, предусмотренных гл. 9 ГК РФ [6, C. 546].

Не является единообразным подход к порокам воли согласия и в немецком праве. В то время как многие сторонники сделочного подхода полностью поддерживают применимость составов недействительности, предусмотренных Германским Гражданским Уложением (ГГУ), подробно не исследуя целесообразность применения этих положений к конкретным ситуациям, часть судебной практики и литературы полностью отошла от положений о сделках, не предложив при этом альтернативной концепции. В литературе чаще всего ограничиваются указанием на то, что согласие должно быть дано добровольно, тогда как угроза или обман делают его недействительным [2, С. 127].

В немецком праве такой подход объясняется отходом от традиционного понимания согласия на причинение вреда как к сделке. Одно из дел, в которых встал вопрос влияния ошибки на согла- сие на причинение вреда с точки зрения гражданского права, дошло до Федерального верховного суда Германии. В этом деле истец болела туберкулезом и попыталась покончить с собой. После попытки самоубийства истца без судебного решения, но якобы по ее согласию поместили в закрытое отделение психиатрической клиники с предупреждением о том, что если она самовольно покинет клинику, то к ней могут быть применены более строгие меры. Вскоре истец была ненадолго освобождена из клиники и обратилась с требованием о компенсации за незаконное лишение свободы.

Апелляционный суд частично удовлетворил иск, посчитав согласие недействительным. Истец могла покинуть клинику в любое время, но врач не проинформировал ее об этом должным образом. Но Федеральный верховный суд Германии рассмотрел эту ситуацию не через призму нарушения информационной обязанности, а исходя из ошибки истца, отметив, что согласие, вызванное насилием, принуждением, незаконной угрозой или обманом, не является добровольным и, следовательно, недействительно. Здесь, однако, суд провел разграничение, выявив «обычную ошибку» («einfacher Irrtum») потерпевшего: «согласие, затронутое ошибкой, в принципе еще добровольно, а значит, юридически устойчиво, тем более что возможность оспаривания не применяется, поскольку это согласие не является волеизъявлением. Тем не менее недостатки воли не лишаются своего значения полностью, решающим при ошибочном согласии является то, в какой мере и каким образом воля нарушена, чтобы решение считалось результатом истинного внутреннего изъявления субъекта» [3, С. 1177].

В этом решении, как считают немецкие исследователи, вопросов больше, чем ответов. Вопрос связи между нарушением информационной обязанности и вызванной этим ошибкой остался открытым, также как и значение понятия «обычная ошибка» [1, С. 139–140], а кроме того, исследователей удивляет, что Федеральный верховный суд Германии квалифицировал ситуацию как незначительную ошибку, в то время как поведение врача в данном конкретном деле граничило с незаконной угрозой [2, С. 361]. Для российского права решение представляет интерес в первую очередь тем, что показывает, насколько неожиданным может быть реализация несделочного подхода к согласию на практике: Федеральный верховный суд Германии, столкнувшись с вопросом пороков воли, вынужден был решать его через придумываемую им же категорию «обычной ошибки», неизвестной законодательству.

Другой проблемной областью, в том числе для сторонников сделочного подхода к согласию на причинение вреда, является вопрос о применимости к нему сроков на оспаривание (которые в немецком праве, поскольку право на оспаривание являются секундарными, считаются пресекательными, а не сроками исковой давности) [5]. Многим немецким авторам представляется уместным по-разному решать вопрос погашения права на оспаривание истечением срока в зависимости от того, в какой мере потерпевший коммерциализирует свое право: для «изолированного» согласия, т.е. одностороннего, не обусловленного встречным предоставлением, что применимо прежде всего к согласиям на причинение вреда здоровью, сроки оспаривания представляют особую проблему. В рамках меновых сделок (например, когда имя или изображение гражданина используется в рекламе в обмен на вознаграждение) адресат согласия заинтересован в максимально скором устранении «подвешенного» состояния сделки, тогда как в случае безвозмездного согласия этим интересом можно пренебречь.

Эта проблематика привела немецкую доктрину к необходимости поиска решения, устраняющего срок на оспаривание применительно к односторонним согласиям. Так, предлагается корректировать применение этого срока со ссылкой на принцип добросовестности или указывается на необходимость телеологической редукции норм, устанавливающих сроки на оспаривание, предлагая признавать их в целом неприменимыми к подобным согласиям [2, С. 371].

Нам представляется, что подход к согласию как к сделке позволяет исходить из презумпции применимости норм о сделках к согласию, однако в конкретных случаях согласия эти нормы могут требовать телеологического ограничения, при этом та сторона, которая желает от них отступить, несет бремя аргументации. Такая презумпция будет практически неопровержимой в случаях распоряжения имущественным правом посредством согласия. В отношении личных неимущественных прав (особенно когда согласие связано с сугубо личными, некоммерческими целями) общие составы недействительности вряд ли можно считать пригодными, прежде всего потому, что они устанавливают во всех случаях пороков воли оспоримость сделки и сокращенный срок исковой давности для такого оспаривания.

Аргументом в пользу неприменимости норм об оспоримости сделок в случаях пороков воли служит ст. 208 ГК РФ, исключающая из-под действия исковой давности требования о защите личных неимущественных прав и других нематериальных благ, а также требования о возмещении вреда, причиненного жизни или здоровью гражданина. В пользу такого распространительного толкования можно привести подход, которого придерживается Верховный Суд РФ и согласно которому исковая давность не распространяется на требования о сносе или приведении в соответствие с установленными требованиями самовольной постройки, создающей угрозу жизни и здоровью граждан (абз. 4 п. 15 Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 12 декабря 2023 г. № 44 «О некоторых вопросах, возникающих в судебной практике при применении норм о самовольной постройке»). Хотя ВС РФ ни прямо, ни по аналогии не ссылается на ст. 208 ГК РФ, он очевидно считает верным исключить применение давности исходя из повышенной значимости этих благ.

К этому же выводу может привести и историческое толкование: если пытаться реконструировать подход законодателя, едва ли он имел в виду, что потерпевший, давший согласие, например, на медицинское вмешательство в результате заблуждения или под принуждением, может рассчитывать на деликтную защиту – которая предполагает оспаривание согласия – лишь в течение одного года, тогда как потерпевший, которого прооперировали вообще без его согласия, защищается бессрочно.

В такой ситуации нам представляется допустимым признавать согласия в очерченной выше сфере недействительными на основании п. 2 ст. 168 ГК РФ, исходя из того, что существом законодательного регулирования предусмотрено признание только добровольных согласий (п. 74 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 23 июня 2015 г. № 25 «О применении судами некоторых положений раздела I части первой Гражданского кодекса Российской Федерации»).