Проблемы и перспективы концептуализации тропологических интуиций представителей «темного» просвещения в области истории философии

представителей данного направления к поиску новых способов описания реальности. Б. Вударт, Ю. Такер, Э.В. де Кастру, Н. Ланд среди прочих «темных» философов наиболее активно в своих работах применяют различные тропы, рассматривая их как способ репрезентировать в слове нечто принципиально невыразимое о реальности. Подобные тропологические эксперименты в философии не являются новыми. Со времен Ф. Ницше и лингвистического поворота в философии активно используются тропологические приемы передачи мысли. Однако, мы считаем, что «темные» философы эти приемы используют для решения иного рода специфических задач. Тропы востребованы у них для реализации амбициозного проекта по получению непосредственного доступа к реальности, то есть с целью помыслить немыслимое. Проявлением такой невыразимой реальности выступает эмоциональный отклик, вызываемый ею. Тропы используются не для выражения иррационального опыта или обнаружения новых специфических признаков, свойств, модальностей, структурных отношений, а для целей спекуляции неопределимым содержанием реального опыта. При этом очень часто предметным аспектом их спекуляции является не рациональное или иррациональное, а эмоциональное квалиа.

Целью статьи является исследование возможных проблем и перспектив концептуализации тропологического аппарата, применяемого философами «темного просвещения» для спекуляции метафизическим эмоциональным опытом.

Исследование будет осуществлено в рамках когнитивно-лингвистического подхода. Для достижения поставленной цели использованы методы логико-семантического, компаративного и концептуального анализа.

Основная часть . В настоящее время количество исследований, посвященных тропологическому аспекту философии «темного» просвещения, как в российской, так и в зарубежной практике относительно невелико. Среди российских исследователей можно выделить С. Козлова, развивающего тропологическую методологию на базе работ представителей «темного» просвещения, ядром которой становится специфика применения метафорических приемов (Козлов, 2019). Представляют интерес работы зарубежных философов Дж. Когберна и Н. Янга, рассматривающих специфику применения метафоры в философии Г. Хармана (Cogburn, Young, 2024), и исследования К. Маскрейва, посвященные метафорам, применяемым Н. Ландом (Musgrave, 2024). Однако в указанных трудах внимание уделяется анализу не тропологического аспекта в целом, а исключительно особенностям применения метафоры в текстах представителей «темного» просвещения. Мы предлагаем расширить исследовательское поле и осуществить концептуальный анализ текстов представителей философии «темного» просвещения на предмет применения такого специфического тропа, как метабола.

Более всех изобилуют тропами работы Ю. Такера. Их настолько много, что неизбежно приходится выделять лишь некоторые, на наш взгляд, наиболее ярко отражающие его позицию. Например, Ю. Такер обнаруживает в декартовских медитациях возможности для синтеза ментальных реальностей разумного и демонического. На первый взгляд, это сопоставление основано на классической метафоре «разум – демон», употребление которой, еще со времен Сократа, не является чем-то новым. Однако это сопоставление демонического и разумного Ю. Такер использует не для описания свойств и признаков принципиально сомневающегося разума, с помощью него он пытается отразить противоречивые эмоции, которые можно испытать при подобных медитациях, сталкиваясь с реальным «декартовским разумом». Ю. Такер пишет, что, с одной стороны, «благодаря злому демону Декарт сталкивается с внутренне присущим философии ужасом – с мыслью, что философия не может строить свои рассуждения, не подрывая и не аннулируя саму себя», а с другой – «Декарт даже признается: “Я похож на пленника, наслаждавшегося во сне воображаемой свободой, но потом спохватившегося, что он спит: он боится проснуться и во сне размягченно потакает приятным иллюзиям”» (Такер, 2018: 11–12). С одной стороны, это эмоция неясного, гонимого ужаса, а с другой – наслаждение сновидческим спокойствием, даруемыми разумом иллюзиями. Уже здесь можно заметить, что употребляемый троп не является в строгом смысле метафорой, поскольку передает не общий аспект ментальных пространств входящих в него понятий, выражаемый конкретными признаками, а применяется как указание на нечто, что в предмете может вызвать спутанные и противоречивые эмоции. Разумное и демоническое выступают здесь не как взаимно поясняющие инструменты, раскрывающие значения и свойства друг друга, а наоборот, автор при помощи этих понятий пытается раскрыть единство эмоционального квалиа разумной реальности во всем его противоречии и немыслимости.

Тропологический характер имеет у Ю. Такера отождествление реальности философа и трупа, которая отражена в названии второго тома «Ужас философии: звездно спекулятивный труп» и является отсылкой к философии И. Канта. С одной стороны, Ю. Такер отмечает, что «в чем кантовская философия и достигла успеха, так это в возрождении философского оптимизма… вполне в духе идеалов Просвещения, связанных с развитием секулярного знания и “взросления” человечества. Читая труды И. Канта с их терпеливо и скрупулезно выделенными разделами и подразделами, начинаешь ощущать философию как всеобъемлющее, подводящее всему итог занятие» (Такер,

2018: 13). С другой стороны, Ю. Такер указывает на некоторые ссылки самого И. Канта, на склонность к депрессии и ипохондрии, которой, по мнению Ю. Такера, пропитана вся его философия. Так, он пишет: «Из… замечаний Канта вытекает, что разум и “разумное отношение к ценности жизни” могут иметь свой собственный интерес, а самообладание духа может не совпадать с самообладанием нас как человеческих существ (или, в действительности, как биологического вида в целом). Философский разум, взятый в таком аспекте, не только делает философию невозможной (как можно иметь философию без философов?), но и непрактичной (каким может быть употребление этого “депрессивного разума”» (Такер, 2018: 15). Подобное сопоставление, внешне похожее на метафору, также не указывает на конкретные свойства путем смешения ментальных реальностей или точку их схождения в конкретном свойстве или признаке, но дает намек на нечто в рассматриваемой реальности, что пробуждает ряд противоречивых эмоций, слитых в единый неразделимый универсум, как, например, одновременно ощущаемые оптимизм и депрессия.

Схожее сопоставление можно обнаружить и у Н. Ланда в синтезе ментальных реальностей делезианского концепта «тела без органов» и метафоры мяса. Н. Ланд предлагает для деструкции бинарных антиэдипальных мотивов совмещение образов реальности «тело без органов» и мяса. Он пишет: «Кодирование тела выносит его в экстенсивность, выводя линии происхождения за пределы зародышево-соматического “кругооборота мяса” и его киберплексивных переплетений. Социальному или соматическому существу запрещается быть мясом (то есть обездоленной животной тканью, одновременной с судьбоносной, спонтанной, сиротской и изменчивой материей); вместо этого оно задается движением к человечности органической самости или тела-для-себя» (Ланд, 2018: 152).

Образ тела без органов Н. Ланд рассматривает в контексте табуированности социального пространства, обеспечивающей спокойную машинерию производства смыслов-задач. Это разрушает табуированность и соответствующие машинные сцепки. Подобный процесс, который Ж. Делез и Ф. Гватари воплотили в концепте тела без органов (ТБО) (Делез, Гваттари, 2010), Н. Ланд пытается описать с помощью образа собственного мяса. Он показывает, таким образом, что первым рушится табу каннибализма, поскольку любая машинная сцепка, рассмотренная в концепте ТБО, представляется как взаимное и тотальное гиперпожирание единым организмом самого себя. Ментальная реальность мяса раскрывает в этом аспекте эмоцию извращенного наслаждения-отвращения к реальному состоянию социального тела. Метафора мяса, с одной стороны, у Н. Ланда, ассоциируется с пищевым наслаждением, вызванным нарушением границ тела-для-себя, поглощением иного, но, с другой стороны, отвращением, которое вызываемо этим поглощением, поскольку поглощение иного есть поглощение себя.

Подобные эмоциональные интенции обнаруживаются у Э.В. де Кастру. Он использует для них метафору «Каннибальские метафизики» (Кастру де, 2017: 201), которую также нельзя в полном смысле назвать метафорой, поскольку неясным остается конкретный переносимый признак, точка сопряжения ментальных реальностей, входящих в метафору. Примечательно, что Э.В. де Кастру применяет данное сочетание слов не только в отношении каннибальских культур конкретных племен, но и в отношении европейской философской традиции, например, традиции делезианства.

Б. Вударт посвящает свое сочинение «Динамика слизи» созданию образов реальности через, в том числе, паттерны слизи (Вударт, 2016). Главным у него становится не обнаружение конкретных свойств и признаков реальности через образ слизи, а раскрытие эмоциональной стороны восприятия реальности с конкретных метафизических позиций.

Изложенных выше примеров достаточно, чтобы констатировать, что тропологические приемы, применяемые некоторыми «темными» философами, не являются в полном смысле метафорами и не имеют своей задачей обнаружение нового признака, смысла, структуры, области, модальности и т.п., они представляют собой попытку отразить эмоциональный опыт столкновения с разными философскими системами и содержащимися в них метафизическими постулатами или концептами. Такую эмоцию можно условно назвать метафизической.

Тропологические приемы, схожие с теми, которые применяют Б. Вударт, Ю. Такер, Э.В. де Кастру, Н. Ланд и другие «темные» философы, можно встретить в ряде произведений советских поэтов-метареалистов. Профессор М. Эпштейн данным приемам дал название «метабола». Он писал, что, в отличие от метафоры, «метабола работает на самораскрытие реальности во всей чудесности или чудовищности ее превращений» (Эпштейн, 1988: 168), то есть она характеризует реальность в противоречивости эмоциональной оценки. В качестве яркого примера такой метаболы он приводит следующие строки, написанные поэтом А. Еременко: «В густых металлургических лесах, где шел процесс создания хлорофилла, /сорвался лист. Уж осень наступила/ в густых металлургических лесах»1. По мнению М. Эпштейна, в этих строках предстает «перед нами образ-метабола: “леса” поворачиваются к нам то первозданной, то производственной своей стороной, причем в этом круговращении нет “опорной” реальности к “надстроечной” иллюзии, но есть сама действительность, чреватая превращениями. Метабола – это образ, не делимый надвое, на прямое и переносное значение, на описанный предмет и привлеченное подобие, это образ двоящейся и вместе с тем единой реальности. Природа и завод превращаются друг в друга через лесообразные постройки, которые растут по собственным непостижимым законам, – техника имеет свою органику, и вместе они составляют одну реальность, в которой узнаваемо и жутко переплелись растительные и металлургические черты» (Эпштейн, 1988: 167). Иными словами, метабола схватывает противоречивые элементы реальности в обоюдном ассоциативно-эмоциональном синтезе.

Некоторые «темные» философы также, рассматривая отдельные положения классических, неклассических и постнеклассических философских систем, раскрывают с помощью метабол противоречивые эмоции, вызываемые этими системами. То есть данные тропы становятся инструментом спекуляции не конкретным содержанием концептуального аппарата философской системы, а ее эмоциональным откликом.

Таким образом, «темные» философы предлагают исследование эмоциональной стороны метафизического базиса философии и обыденного опыта. В подобном контексте обретают новый окрас старые философские затруднения. Как отмечает П. Стросон в работе «Индивиды: очерк дескриптивной метафизики», ни одно мировоззрение не может быть избавлено от метафизических постулат. Базовой среди них П. Стросон считает постулат о существовании «тел» и «лиц». Он пишет: «В начале книги меня заботило прояснение центрального положения, занимаемого среди партикулярий материальными телами. Позже, я добавил к ним – как базисные в другом, хотя и имеющем отношение к первому смыслу – категорию лиц» (Стросон, 2009: 294).

Критики позиции П. Стросона справедливо отмечают, что при разграничении метафизических партикулярий лица и тела возникает проблема эмоциональной, волевой, моральной и других форм агентности (Логинов, 2021: 38). Так, например, в работе «Свобода и обида» П. Стросон делает примечательный вывод о том, что, например, метафизический постулат о наличии свойства свободы, присущего базовой партикулярии лица, сводится к паттерну его эмоциональной реакции (Стросон, 2020: 221). Согласно этой установке, лицо несет моральную ответственность только в том случае, если его действие было злонамеренно, точнее, носило злонамеренную эмоциональную окраску. Если же действие лица было, например, случайным, то моральная ответственность отсутствует. Таким образом, П. Стросон приписывает в качестве базовых метафизических свойств партикулярии лица злонамеренность и способность обижаться, что представляет собой свойства агентности. Проблема заключается в том, что на уровне как обыденного языка, так и логико-философского мировоззрения отсутствуют инструменты идентификации у партикулярий агентных свойств.

Неразрешимость проблемы идентификации агентных свойств натолкнула Г. Хармана на мысль о возможности приписать их любой, в том числе и телесной, партикулярии. Итогом этой попытки стало создание объектно-ориентированной онтологии (Харман, 2015: 101). Хотя это крайне любопытно, но отсутствие известных механизмом идентификации агентности не свидетельствует автоматически о том, что агентность присуща любой партикулярии. Из опыта изучения работ П. Стросона важно отметить, что главной особенностью метафизических постулатов в отношении базисной партикулярии лица является, в том числе, их эмоциональная валентность. Попытка Г. Хармана перенести ее на партикулярии тел не отменяет ее наличия.

Таким образом, П. Стросон показывает, что метафизический базис может быть представлен не конкретными постулатами, а проявлением эмоциональной агентности. В свою очередь Г. Харман предлагает рассмотреть последнюю в качестве единственного базового «метафизического» момента, дающего доступ к реальности. Однако в философии существует развитый логический и методологический аппарат, направленный исключительно на спекуляцию субстанциями, признаками, отношениями, но не эмоциональным квалиа, спекуляция которым часто рассматривается как сфера иррациональной философии. Однако в работах «темных» философов можно увидеть очередную попытку создания новой логики спекуляции метафизическими эмоциями, как, например, стремление Г. Хармана представить мир всеобъемлющей эмоциональной агентности.

«Темные» философы при использовании метабол раскрывают эмоциональную агентность того или иного классического философского подхода, при этом основное внимание уделяется именно эмоциональному отклику на базовые метафизические постулаты этих философий. С помощью метабол раскрывается эмоциональная агентность метафизических постулатов философии. Это позволяет представителям «темного» просвещения передать специфику влияния философии на сферу эмоционально-культурной конституции европейской цивилизации и спрогнозировать ее интенции. Но разработка подобной методологии сталкивается с рядом серьезных проблем, одной из которых является внешняя произвольность и спонтанность применения и подбора метабол. Последние хотя и дают возможность схватить и передать противоречивую метафизическую эмоцию, но не позволяют ею спекулировать, поскольку эмоция остается жестко привязана к конкретной метафизической системе и не поддается обобщению или конкретизации. Необходим ме- ханизм концептуализации метабол. Но подобная форма обобщения приведет к выделению в последних общего признака и утрате внутренней эмоциональной противоречивости, что превратит метаболу в классическую метафору или простой логический концепт, отражающий конкретные свойства. Для концептуализации метабол необходимо использовать понятие, способное содержать эмоциональную противоречивость. Это классическая проблема иррационализма, представители которого для описания иррационального опыта используют рациональные концепты и метафоры. Однако мы считаем, что требованию концептуализации метабол без потери их смысла могут отвечать некоторые виды прилагательных.

П.Х. Ноуэлл-Смит в своих исследованиях логических основ этики, предпринятых в конце XX в., предлагает интересную классификацию прилагательных в зависимости не от их значения, а от целевой установки в обыденной речи. Он показывает, что можно выделить три типа прилагательных, которые актуализируют функцию трех типов слов, таких как А-слова (Aptness-word), D-слова (Descriptive-word) и G-слова (Gerund-word). В отличие от высказываний, имеющих прилагательные, реализующие D-функцию и G-функцию суждения с прилагательными, несущими А-функцию, при определенных условиях, «имплицируют наличие некоторых не конкретизированных каузальных свойств, благодаря которым предмет вызывает именно такую реакцию, но не называют этих свойств» (Ноуэлл-Смит, 1985: 180). Причем П.Х. Ноуэлл-Смит указывает, что часто такие прилагательные используются не в целях объяснения путем сокращенной дескрипции, а по причине принципиальной невозможности полноценного дескриптивного описания. Он пишет, что «иногда в языке нет специального названия для свойства, вызывающего определенную реакцию, и нам приходится употреблять в этой функции А-слова» (Ноуэлл-Смит, 1985: 181).

В работах некоторых «темных» философов в одном ряду с метаболами для их концептуального обобщения и раскрытия элементарного логического смысла можно обнаружить прилагательные, несущие А-функцию. Ярким примером этого может служить, например, статья Б. Вударта «Безумная спекуляция и абсолютный ингуманизм: Лавкрафт, Лиготти и weirding-философия» (Вударт, 2019: 206), в которой исследователь осуществляет попытку концептуализировать «темную» философию с помощью таких прилагательных, как «безумная» и «странная», целенаправленно употребляя их в неопределенном смысле, то есть в неопределенной А-функ-ции. Г. Харман отмечает эту модель концептуализации метабол и у Г. Лавкрафта, который, проводя неоправленные описания, обобщает их некоторыми прилагательными, акцентируя внимание на их неопределенной А-функции.

Заключение . Таким образом, в ряде работ, которые условно можно отнести к философии «темного» просвещения, присутствуют фантомные попытки оформления новой тропологической логики, основанной на иерархии противоречивых метафизических эмоций, метабол и концептов, выражаемых прилагательными с неопределенной А-функцией. Подобная логика спекулирует не субстанцией, свойствами или отношениями предметов, а эмоциональным откликом на неизбежные метафизические постулаты, входящие в речевой базис. В данном случае пока не приходится говорить о создании хоть сколько бы то ни было завершенной модели новой логики, поскольку не просто не решены, а даже не намечены проблемы создания некоего подобия логической аксиоматики. Но нельзя отрицать, что некоторые «темные» философы сделали, по сравнению с классическим иррационализмом, шаг вперед в развитии приемов использования тропологического аппарата для анализа различных проблем в области истории философии и наметили пока еще фантомный, но уже видимый образ новой логики, обращенной в мир метафизических эмоций и безумных спекуляций. Главной проблемой на пути создания такой логики остается проблема формирования аксиоматического аппарата. При этом перспективу составляет получение инструментов прямой и предсказуемой спекуляции эмоциональным квалиа. Направления применения подобного инструментария при условии его разработки могут быть достаточно обширны. Становится возможной не только «эмоциональная» ревизия философских и идеологических концептуальных систем, но и разработка специфических философских методов.