Прокуроры в провинции 1930-х гг.: опыт социально-демографического портрета

Dmitry. A. Safonov

Prosecutors in the Provinces of the 1930s: A Socio-Demographic Portrait

В советской историографии советская прокуратура рассматривалась не только как механизм укрепления законности, но и как высший уровень развития концепции прокуратуры вообще. Публикациям был свойственен комплиментарный характер, с акцентированием внимания на успехах и достижениях1. Соответственно высоких оценок заслуживал кадровый состав.

Начиная с перестройки, в публикациях стали затрагиваться проблемные моменты, в частности, репрессии 1937 г. Появилась тема «честных» прокуроров, стремившихся к соблюдению законности, и в итоге павших жертвами сталинского режима.

Уже в ХХI в. стали появляться работы регионального характера, включавшие советскую прокуратуру в единую историю прокурорских органов и досоветского и постсоветского времени2. Вольно или невольно, но создавалось впечатление, что прокуратура выполняла свою основную задачу как бы вне режимов и эпох3.

Соглашаясь с тезисом о специфике советской прокуратуры, некоторые авторы все же и сегодня видят историю прокуратуры как единый и поступательный процесс4. Как правило, это не историки, но представители иных научных направлений (юристы, педагоги), по-своему трактующие исторические темы, Так, кандидат педагогических наук С. Ю. Салмина утверждала, что «инициатива создания [советской] прокуратуры принадлежала лично В.И. Ленину, и, собственно, термин «прокурорская власть» принадлежит именно ему»5.

Ей же принадлежит мнение, что «попытку» создания прокуратуры руководители Наркомюста предприняли «на основе дореволюционных представлений о механизме функционирования судебной вла-сти»6. Несколько иначе формулируя тезис, но сходно высказывается И. М. Грачева: «начиная с 1917 г. в советском обществе происходили события, которые привели руководство страны к убеждению о необходимости восстановления института прокуратуры для укрепления законности социалистического общества»7. Вот только никто не берется объяснить, почему почти пять лет (прокуратура была ликвидирована декретом от 22.11.1917 г., вновь создана 28.05.1922 г.) руководство страны обходилось без прокуратуры8.

На наш взгляд, все кроется в обратном взгляде на происходящее, хотя не всегда наступившие последствия напрямую связываются с предшествующими событиями. Предметно в данном случае: если прокуратура в условно настоящий момент функционирует, причем на верных правовых принципах, можно с достаточной уверенностью объявить это успешным итогом работы государства и партии в данном направлении в предшествующее время.

Таким образом, в оценке советской прокуратуры можно определить два подхода: при советском строе прокуратура доказала свою жизнеспособность и оправдала необходимость своего существования (Г. Т. Камалова)9 и второй – созданная система прокурорского надзора была максимально приспособлена именно под коммунистическую власть (В. Н. Сидюк)10. В первом случае подтверждается тезис преемственности прокуратуры на всех этапах ее истории, во втором – прокуратура советская имела ощутимую специфику. Мы разделяем последнее мнение. В пользу чего говорит и ее определение как «боевой орган пролетарской диктатуры»11.

Вопрос о кадрах находится в неразрывной связи с темой прокуратуры вообще. Принятие идеи преемственности позволяет замотивировать тезис о якобы имевшем место конфликте партии и прокуроров в 1920-х – начале 30-х гг.; тезис, который поддерживает сегодня ряд авторов. Они достаточно неопределенно – без имен и цифровых показателей – пишут о неких старых квалифицированных кадрах, которые успешно работали в 1920-х гг.: о «подготовленных юристах-профессионалах» (Крыжан А.В., 2018)12, «прокурорах-профессионалах» (Сидюк В.Н, 2011)13, «идеологически надежных профессионалах» (Сливенко В.А., 2016)14, «профессионалах, понимающих свой долг» (Колдушко А.А., 2010)15, «кадры юристов, получившие образование при старом режиме» (Соломон П., 2008)16, «юристы старой школы» (Исаев В. И., Михеев Д. Ю., 2019)17. Любопытно, что никто из сторонников данной версии не брался объяснить, где служили, чем занимались эти люди в указанное пятилетие 1917-1922 гг., да и вообще в первое десятилетие советской власти. Зато давалось объяснение, почему «юристы старой школы» в конце 1920-х гг. стали «непригодным элементом для советского правосудия»18: репрессии на них обрушились из-за якобы нарастающего конфликта партийных органов и прокуроров19. Аналогичным образом, Р.И. Хаяли констатировал несогласие прокуроров с чрезвычайными мерами 1929 г. и следствием этого полагал то, что многие прокурорские работники стали безвинными жертвами сталинских репрессий20. Пришедшие им на смену воспринимались по иному: «контрастом», как «новая партийная номенклатура, сталинские выдвиженцы, пришедшие к власти вместо репрессированных ка-дров»21. Соответственно, новые кадры были заведомо хуже: менее подготовлены, менее образованны, зато - «свои люди» (П. Соломон). И итоговый распространенный тезис: исправляя недостатки, власти уделяли особое внимание организации обучения и профессиональной переподготовки прокурорских работников22.

Приходится констатировать, что авторы в массе своей неконкретны, и потому значительная часть выводов воспринимается не как данность, но результат преимущественно эмпирических рас-суждений²³. Мы полагаем, что исходный тезис о «профессионалах» можно доказать только через детальный анализ конкретного материала. Однако этого не сделал никто. Некоторым исключением является работа С.А. Папкова, озвучившего число рассмотренных анкетных «и иных» данных прокуроров Сибири – 93 чел.²⁴. Но заявленные широкие временные рамки исследования – 1922-1937 гг. – как единого периода, не позволяют учесть указанные выше моменты. Прочие авторы в качестве источников называют нормативные акты и решения партии²⁵, материалы партийных съездов, конференций, Пленумов ЦК²⁶ либо ограничиваются утверждением об изучении темы «на основе архивных материалов», «введения в научный оборот ранее недоступных по причине их секретности архивных материалов, изъятых 621

(?) из фондохранилищ» конкретной области27. Кстати, выразим сомнение в рациональности постановки исследовательской задачи рассмотрения «формирования и развития кадровой политики» в одном отдельно взятом регионе. Курс был единым по всей стране; отличие только в кадровых возможностях отдельного региона.

Мы полагаем, что более правильным был бы подход, при котором анализировались бы личные данные работников прокуратуры конкретного региона в конкретные временные рамки.

Доступ к личным данным юристов (судей, милиции, прокуратуры) как правило, закрыт в соответствующих архивах. Но в бывших партийных архивах сохранились личные дела партийной номенклатуры, к каковой руководящие кадры юристов относились. Данный термин достаточно часто воспринимается в толковании М. Джиласа28 и М. Восленского29 как название партийно-государственной элиты («класса»). Между тем, сплошной анализ дел лиц, включенных в номенклатуру одного конкретного региона довоенного периода, ставит под сомнение утверждение о складывании действительной региональной элиты – с определенными оговорками это более применимо для послевоенного периода. В рассматриваемый нами период номенклатура – прежде всего список работников, рассматриваемых как кадровый резерв из проверенных членов партии и комсомола для срочного замещения должностей, в случаях, когда таковая потребность возникала. Определяющим фактором при этом были не профподготовка, профессия или знания, а именно гарантии идеологической надежности.

Учитывая важность рассмотрения источников в комплексе, и сложности, возникающие при этом, мы берем один регион РСФСР – а именно Оренбургскую область. Источниковую базу составили личные дела номенклатуры, находящиеся в фонде 371 (Оренбургский обком КПСС) Объединенного государственного архива Оренбургской области (ранее – партийный архив). Результаты их изучения и анализа не претендуют на всеобщность, но об определенных закономерностях говорить все же допустимо.

Оренбургская область была выделена из Средне-Волжского края (СВК) в декабре 1934 г.; с 1935 г. началось выстраивание всех уровней управленческих структур и заполнения их работниками. Нами были рассмотрены около 3 тыс. дел, имевшихся в фонде, откуда выбраны дела, начатые во второй половине 1930-х гг. Более ранние годы и кадровые проблемы – возможное временное сохранение в судах старых специалистов, «чистки» судов в 1920-х гг., и иное, в данном случае остались за рамками темы. К моменту образования области все это было уже не актуально. Всего нами было обнаружено 59 чел., в чьих трудовых биографиях была отмечена работа в прокуратуре (прокурор, зам. прокурора, помощник и т.п.); как пришедшие на службу в прокуратуре и оставшиеся там на длительное время, так имевшие год-два стажа в 1920-х гг. Таким образом, получается естественная выборка. Стоит указать, что работа с подобными личными источниками в настоящее время усложнилась после выхода приказа Федерального архивного агентства № 38 от 20.03.2025 г. «Об утверждении порядка отнесения документов Архивного фонда Российской Федерации, хранящихся в государственных и муниципальных архивах, к документам, содержащим служебную информацию ограниченного распространения, а также снятия указанного ограничения», ограничивающего доступ к личным документам»30.

Основные данные

Возраст. Родившиеся в конце XIX в. (1891-1899 гг.) - 24 чел. (40%). В 1900-1910 гг. - 29 чел. (49,2%), 6 чел. в 1911-1915 гг. Таким образом, в абсолютном большинстве все работники по времени рождения относились к периоду 1890-1920-х гг. и в современной отечественной историографии их принято называть поколением «революционного перелома»31.

Любопытно, что в анкете требовалось указать сословное положение родителей. Крестьяне составили 76% (45 чел.) (особо подчеркнули, что «крестьяне-бедняки» 16 чел., только один указал, что отец – крестьянин-середняк. Рабочих – 9 чел. (15%), мещане – 2. Трое дали сложные ответы: «портной иногородний», «служащий» и «священник и учительница» (Д. П. Шербаков)32.

Уровень образования. «Низшее» указали 28 чел. или 47%. Сюда же включаем «незаконченное низшее». Если прибавить респондента, ответившего «самоучка», то получается уровень примерно 50%всех респондентов. Среднее образование указали 27% (сюда включаем ответы «неоконченное среднее», «выше среднего»,

«ниже среднего»). Один конкретизировал ответ – семинария. Высшее образование – 6 чел., двое из них сразу по окончании были направлены на работу в прокуратуру. Не указали образование 7 чел. вообще. Феклистов Ф.И. сообщал, что «не учился ни одного дня» -но при этом он проработал в милиции с 1924 по 1934 г. и дослужился до начальника райотдела33.

Получили дополнительную специальную подготовку 36 чел. (61%). В 1920-х гг. в столицах: правовая школа в Ленинграде, I МГУ на факультете советского права (Москва); областные юридические курсы в Иваново-Вознесенске в 1923-1924 гг. Во 2-й половине 1930х гг.: в институте советского права в Ленинграде, на военно-юридических курсах в Москве, в Высшей правовой академии, одногодичной школе ТО ОГПУ. В период существования СВК – в городах края: В Саратове областные юридические курсы (8 мес., год, 2 года), институт советского права (конец 1920-х – начало 1930-х гг.), институт советского права. В Куйбышеве на шестимесячных курсах по подготовке прокуроров и судей, заочном юридическом институте, заочной юридической школе. После создания области обучение проводилось в Оренбурге: в областной правовой школе – 7 чел., трех и шестимесячные юридические курсы – 9 чел. Возможно, что данные о школах и курсах не точны, а их названия дублируются – из дела невозможно установить, на каких конкретно высших юридических курсах респондент учился полтора года в 1925-1926 гг. или в административно-правовом отделении - секция юстиции в 1921-1924 гг. Документы, подтверждавшие полученное образование, в делах отсутствуют. Вероятно, уточнения не требовались; в документах – характеристиках, биографиях и т.п. – учебное заведение только упоминалось более как факт наличия такового; порой без указания места нахождения и точного названия. Видимо точность в данном случае была не принципиальна. У некоторых работников дополнительное образование не совпадало с новой должностью – коммунистический университет им. Свердлова, пятимесячная Школа младшего комсостава, девятимесячные курсы таксировщиков в Оренбурге.

В целом очевидно, что влияние факта образования достаточно невелико. Ряд авторов утверждает, что в результате репрессий 1936-1938 гг. пострадала наиболее образованная часть и пришедшие на смену были менее образованы, слабее подготовлены и т.д.

Отсюда напрашивается вывод, что власти полагали уровень образования не важным; либо иное: убрать с должностей тех, кого было нужно убрать («врагов»), было важнее профготовности заменяющих; либо остается признать, что более низкий уровень подготовки заменяющих был вполне достаточен для исполнения служебных обязанностей. Так, работавший в прокуратуре с 1940 г., стал обучаться в двухгодичной юридической школе в г. Чкалове34 только в 19471949 гг. Сходная ситуация: работавший в прокуратуре в 1923 г. А.Я. Дергунов поступил в Чкаловский филиал ВЮЗИ в 1943 г.35 Получается, что двадцать лет уровень его подготовки всех устраивал, а в 1947 г. он был даже награжден орденом Трудового Красного знамени, а в 1948-м назначен зам. облпрокурора по спецделам.

Как уже отмечалось выше, отсутствие по итогам выдвиженчества реальных сдвигов в вопросе качества кадров в сфере юстиции было, по мнению ряда авторов, едва ли не основной причиной, заставившей большевиков перейти в 1930-х гг. к созданию целостной системы профессионального юридического образования36. Практически все авторы акцентируют внимание, прежде всего, на количестве учебных заведений – в принципе, даже перечень таковых в данной статье создает соответствующее ощущение. Но при этом все обходили и обходят вопрос качества подготовки: что конкретно преподавали курсантам? И, вероятно, самое главное – кто преподавал? Последний вопрос вовсе не праздный; в регионах катастрофически не хватало кадров. Любопытно и показательно свидетельство прокурора С. П. Сенькова: «Имею незаконченное среднее образование. Не имею и специального образования (юридического), поступив лишь на первый курс заочного института Права (Саратовский сектор). Между тем с 1925 по 1931 г. состоял преподавателем по различным правовым дисциплинам на губернских, областных и краевых курсах (Рязань и Куйбышев). Состою преподавателем и здесь в Оренбурге при одногодичной правовой юридической школе»37.

В оценке эффективности развития юридического образования налицо две основные позиции. Первая: к концу 1920-х гг. кадровые проблемы в основном были решены38: качественно повышен уровень образования и профессиональной квалификации, как следствие – улучшение организации прокурорского надзора и повышение законности и правопорядка в обществе39. Вторая: заметно упавший уровень образования создал последующие проблемы - выдвиженчество и орабочивание 1920-х, репрессии 30-х гг.40, усиление влияния партии в органах юстиции41.

Все это касалось тех, кто получил дополнительное образование. Но 39% общего числа вообще никакой дополнительной подготовки не получили. Вероятнее всего в пользу репутации работника и его последующей карьеры говорило не образование, но практика. Так, в производственно-деловой характеристике, данной прокурором области прокурору М.И. Тамашеву (1901 г.р., в прокуратуре с 1931 г.) отмечалось: «хотя и не имеет юридического образования, но он имеет достаточный опыт прокурорской работы, приобретенный им годами на практической работе»42.

Обращает на себя внимание, что ряд прокуроров, не имевших юридического образования, тем не менее, оценивался контролирующими органами положительно. У них у всех в биографиях был непременный эпизод, как бы скрытый плюс, дополнительный гарант надежности: служба в ЧК, ОГПУ, милиции, суде. Так, Г.А. Федоров был отправлен в прокуратуру с должности мастера фруктовых вод; но прежняя его работа до этого, до 1937 г. - зав. спецчасти в отделе кадров обкома партии43. Сходно – у П. Н. Сайко предыдущее место работы - зав. секретной частью мясосовхоза44. Р. Х. Уразмбетов был «перемещен на должность» прокурора с должности начальника секретно-шифровальной группы управления ж.д. дороги45.

Механизм кадрового обеспечения в этот период работал просто: райком партии либо направлял человека из номенклатурного резерва, либо спускал кадровую разнарядку на первичные организации. Указанный переход воспринимался как данность; не подлежал оспариванию или отказу. В просмотренных нами делах уточнение, что имярек уволился с данной работы по собственному желанию, встречается крайне редко. Безликие упоминания, что респондент «перешел», «был направлен», «стал работать» и т.п. создает у современных исследователей иллюзию свободы выбора. На деле было иначе – как написал в биографии прокурор Т. Е. Шатилов: «Переходы мои с одной работы на другую всегда были связаны с выдвижением, самовольных переходов не имею»46.

В связи с организацией Оренбургской области в 1935 г. «на укрепление прокуратуры» были направлены работники райкомов партии, комсомола, райисполкомов, с профсоюзной работы, из милиции, прокуратур других регионов СВК. Более всего – из судов 9 чел. (15%). Среди прочих: начальник почтово-телеграфной конторы, управляющий в совхозе, инспектор труда, управляющий свинофермой, директор мукомольни.

Кроме названных, среди оренбургской номенклатуры были люди, занимавшие в рассматриваемый период должности, не связанные с прокуратурой, но имевшие в личном деле запись о работе там ранее; во второй половине 1920-х – первой половине 1930-х гг., как правило. Чаще всего речь шла о временном отрезке примерно в два года: служил в ГПУ – 1934-1936 гг. – прокуратура, затем снова в ОГПУ; ответственный секретарь райисполкома – 1938-1939 гг., прокуратура – обллито; председатель райисполкома – 1930-1931 гг., прокуратура – секретарь парторганизации мясосовхоза; бюро жалоб РКИ – 1929 г., прокуратура – в ОГПУ; суд – 1930-1931 гг., прокуратура – ответственный секретарь райкома партии; суд – 1938-1939 гг., прокуратура – секретарь райкома; УНО (уездный отдел образования) – 1926-1927 гг., прокуратура – УНО; райком партии – 1930-1932 гг., прокуратура – райисполком; райисполком – 1936-1937 гг., прокуратура – суд; милиция – 1924-1927 гг., прокуратура – суд; суд – 1933 г, прокуратура – суд; начальник РКМ (рабоче-крестьянской милиции) Москвы – 1923-1924 гг., помощник прокурора в Чернигове – член окружного суда в Оренбурге; судья – 1928-1932 гг. помощник прокурора Верховного суда Узбекской ССР – член линейного суда в Оренбуржье. Иногда переходы были сложнее: судья – 1928-1929 гг., прокуратура – уполномоченный ОГПУ – с 1934 г. снова в прокуратуре; прокуратура – 1942-1943 гг., суд – прокуратура47.райком партии – 1938-1939 гг., прокуратура – зав. особым сектором обкома партии – с 1941 г. вновь в прокуратуре48. Райвоенком – 1936-1937 гг., прокуратура - управделами райисполкома в Бугуруслане - судья49.

Достаточно часты случаи условной замены: перевода судьи в прокуроры или прокурора в судьи. Порой так случалось по нескольку раз. Достаточно часто переходы были: судья – прокурор – судья. Так, А. Ермаков работал судьей в 1921-1930 гг., затем до 1941 г. был прокурором, а затем вновь судьей50. Т. Е. Шатилов был судьей, в 1942 г. ушел на фронт, по возвращении в 1947 г. назначен прокуро-ром51. Служивший в прокуратуре с 1928 г. В.Я. Голощапов с 1948 г.

назначен судьей⁵². Бывший с 1937 г. прокурором Соловых Е. Н. был уволен по болезни, с началом войны до 1942 г. был судьей, затем вновь прокурором⁵³. Мотивы переводов, как и во всех прочих случаях, никогда не указывались. Выскажем предположение, что все выше приведенные примеры были в зависимости от нехватки кадров, большая часть - в связи с войной. Но возможны были и иные мотивы. Так, в марте 1938 г. Зиянчуринский райком партии поставил вопрос о назначении нарсудьи Яппарова райпрокурором. Облсуд выступил категорически против, аргументируя, что в ряде районов нет судей, некоторые из имеющихся подлежат замене, а Яппаров имеет стаж в 10 лет и запланировано рекомендовать его в облсуд. Было высказано мнение, что настоящая причина инициирования райкомом перевода его в районную прокуратуру – нежелание отпустить работника из района⁵⁴. И все же основная причина передвижения в должностях зависела вероятнее всего от директив, кампаний и иных инициатив, определяющих приоритеты на данный момент – какую должность нужно было заполнить. Поскольку процедура требовала первоначальной проверки нового кандидата, то перебросить проверенного было более рационально. Но это, в свою очередь, ставит под сомнение утверждение о рациональном использовании обученных кадров. Приведенные выше примеры перестановок это убедительно подтверждают. Либо профподготовка должным образом не учитывалась, либо, что более вероятно, критерии были иными. При подобном подходе к кадрам неизбежны были ошибки при отборе или последующее обнаружение несоответствия личных качеств. Всего свою должность оставили 14 чел.: увольнение в отставку по возрасту или здоровью (1), по причине смерти (3 чел.), двое были призваны в 1942 г. и об их возвращении данных нет, 3 чел. направлены на службу в ОГПУ, в райкомы переведены двое. Остальные оставили должность по причине того, что более исполнять свои обязанности они не могли, условно говоря, за различные грехи. Логика подсказывает, что следует учитывать специфику 1935-1938 гг. – периода усиленных репрессий, чаще всего с подачи исторических публицистов именуемого «1937-м годом». Выше мы уже отмечали, что не разделяем версии отдельных авторов о массовых репрессиях в отношении прокуроров, якобы пытавшихся соблюдать законность и противостоять сталинскому террору⁵⁵. 628

Прокуратура в стороне от происходившего оставаться никак не могла – и не оставалась. В приказах использовалась формула награждения прокуроров «за успешную борьбу и активное участие в разгроме троцкистско-бухаринских-японо-германских террористов, диверсантов, вредителей, шпионов и прочих двурушников и врагов народа» – но это только формула. Формулировки в личных делах весьма неконкретны: пом. прокурора Б. Хабиев был в мае1937 г. исключен из партии – в деле только констатация факта исключения56; Тишин К.Г. был снят в июне 1938 г. как необеспечивающий «правильную политическую линию в работе»57; Шатилов Т.Е. снят за «создание провокационного дела»58, еще двое уволены за «злоупотребления по службе» и «дискредитацию органов прокуратуры» - пьянство и «распущенность»59. Несколько странно выглядит ситуация с прокурором Сечневым. 1 февраля 1938 г. он был назначен прокурором, 1 июня 1938 г. комиссия прокуратуры дала положительный отзыв об его работе, а 4 июня 1938 г. он был освобожден от должности по решению бюро обкома – как осужденный в 1934 г. на 8 мес. ИТР60. Тогда, в 1934 г., он работал в свиносовхозе заведующим общественным питанием и осужден был «за задержку обеда на субботнике»61. Еще один прокурор был осужден после войны по уголовной статье (154-а, 2 ч. УК (мужеложество с применением насилия))62.

Уместна постановка вопроса – насколько эффективно исполняли свои обязанности прокуроры области в рассматриваемый период? Данный вопрос сдержит в себе несколько уточняющих: кто оценивал эту работу, каковы критерии оценок и каковы оценки. Интересующая нас информация содержится в характеристиках, имеющихся в личных делах. Один вариант – т.н. производственно-деловая характеристика, которую давал прокурор области (под-вариант – заключение комиссии прокуратуры о «представлении на утверждение кандидатуры»). Второй вариант: инициирование «освобождения от работы» в представлении, подаваемом прокурором области в отдел кадров обкома партии, сектор судебно-прокурорских кадров.

По партийной линии также два варианта характеристик: «на члена ВКП(б)», завершаемую суждением «считать возможным выдвинуть / оставить на должности райпрокурора такого-то района» подписывал секретарь райкома партии. Второй: заключение о невозможности оставить прокурора района на работе от имени бюро райкома также за подписью секретаря райкома. В обоих случаях окончательное решение фиксировалось выпиской из протокола заседания бюро областного комитета партии (слушали / постановили).

В «Положении о прокурорском надзоре» (28.05.1922 г.)63 круг задач, возложенных на прокуратуру, был очерчен достаточно расширительно. Мы ставим задачу определить не полный список обязанностей, но параметры, по которым оценивалась практическая работа, обязанности прокуроров в той или иной форме отраженные в характеристиках. Если все суммировать, то получается следующая картина. В партийных характеристиках хозяйственный контроль и реагирование на хозяйственные нарушения, в частности:

– своевременное предоставление данных (прокурор К. Г. Тишин в 1934 г. получил выговор за непредставление данных по случной кампании64);

– контроль за выполнением колхозами государственного плана развития общественного животноводства и по прекращению разбазаривания в колхозах скота и расхищении кормов (постановление бюро Чкаловского обкома ВКП(б) 12.05.1941 г. «О руководстве областной прокуратуры работой районных прокуроров по контролю за сохранением и развитием общественного животноводства и в колхозах области», изданное в развитие постановления СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 9.06.1939 г. «О мероприятиях по развитию общественного животноводства в колхозах»65);

– принятие своевременных мер по расследованию дел и сигналов о расхищении кормов, разбазаривании общественного колхозного скота и безответственном отношении к его сохранению66;

– вести профилактическую борьбу с нарушителями Устава сельскохозяйственной артели в колхозах67.

По характеристикам, подписанным прокурором области, определяются следующие критерии качества работы: участие (выступление) в суде – отдельно по уголовным делам и по гражданским; участие в подготовительных заседаниях суда; принесение протестов по приговорам; возбуждение дел; надзор за следственными делами, надзор за следствием – сколько дел направлено в суд, сроки завершения дел; участие в заседаниях президиума РИКа; проверка в порядке надзора сельсоветов и колхозов.

Работа с массами: выступать с докладами среди трудящихся района и в районной газете68; организация и работа с группами содействия прокуратуре, и по разъяснению советских законов69.

Информирование руководства: постоянно информировать районное руководство о характерных делах, разрабатывать по отдельным вопросам представления70;осуществлять особый контроль над делами в отношении членов партии и своевременно информировать об этом райком71;

А также систематически созывать совещания с работниками милиции и следственных аппаратов по вопросу недоброкачественного оформления дел и допускаемых ошибок, вскрытых в результате рассмотрения их на подготовительных заседаниях (постановление бюро райкома партии 1938 г.)72; заниматься самообразованием и повышением квалификации.

Можно предположить, что, несмотря на достаточно короткий временной промежуток, набор задач, возникающих перед прокуратурой, дополнялся и изменялся под влиянием внешних факторов. Так, Мухамедов Р.А. и Чигрин М.В., анализируя объем выполненной сотрудниками Симбирской прокуратуры работы за вторую половину 1926 – первую половину 1927 г. определяют следующие позиции: количество выездов работников прокуратуры в деревню; количество дней, проведенных в деревне; количество обследований; число докладов, лекций и бесед; участий на разного рода заседаниях; участий в судебных процессах. Сопоставление данных с аналогичными за предшествующий период дает везде прирост на 10 и более процентов73.

В отчете оренбургского прокурора А.Я. Дергунова за 1942 г. – что было сделано за первые шесть месяцев руководимым им отделом по делам о преступлениях по указу 26 декабря 1941 г. – приводились следующие позиции: проведено совещаний прокуроров и следователей - 9, заслушано на этих совещаниях 26 докладов; проведена 1 методическая конференция следователей; в 5 городах проведены совещания с руководителями оборонных предприятий по вопросу усиления борьбы с дезертирством. На заседаниях бюро обкома был обсужден вопрос исправления недостатков. А также обследована работа 6 прокуратур, путем вызова следователей –18 чел. Просмотрено дел неоконченных, прекращенных – 2514. Привлечено за укрывательство дезертиров к ответственности уголовной и дисциплинарной 21 чел., сделано представлений 4874.

Чтобы получить возможность сравнения оценок качества работы, сведем в одну таблицу информацию о работе 4-х прокуроров за 1-ую половину 1939 г. Это не специально выбранные данные; подобных персональных характеристик достаточно много, но большинство из них либо затрагивают различные временные периоды, либо дают информацию не по всем позициям – что усложняет сопоставление.

Таблица 1.

Объем выполненной прокурорами работы за 1-ю половину 1939 г. 75

Принесено протестов	38	16	9	24
Руководство следствием	Неудовлет-воритель-ное	Удовлетворительное	Удовлетворительное	недостаточно
Из …дел, законченных следователями, передано в суд …	32 - 28	19-15	20 - 8	26-16
Прекращено во порядке ст.4 и 5 УПК	22	4	6	1
Прекращено по другим основаниям	8	4	6	9
Сроки расследования: -    в срок до 1 мес. -    от 1 до 2 мес. -    от 2 до 3 мес. - более 3-х	24 4 5 5	9 8 2 -	Не указано	11 7 6 -
Участие в суде (выступлений)	41	25	26	11
Участие в подготовительных заседаниях суда	100%	100%	100%	92%
Участие в суде по гражданским делам	92	24	24	«пока не развернута работа»

Участив в суде в порядке ст.2 УПК	32	19	12	Не указано
Итоговая оценка в документе	«вполне справляется»	«неплохо»	«справляется»	«в основном справляется»
	Синицкий П.О.	Федоров Г.А.	Шулаев Я.Е.	Тамодлин А.П.

Цифры говорят сами за себя. Из приводимых в таблице данных видно очевидное опережение по отдельным позициям у одних, и отставание у других, что одновременно входит в диссонанс со всеми итоговыми оценочными суждениями. Ни в одном источнике четкого определения – какой показатель считать достаточным – нет. Оценка чаще всего выражалась формулой «справляется, но весьма серьезные недостатки»76.

Окончательной инстанцией, в итоге оценивающей работу конкретного прокурора, был областной комитет ВКП(б). Итоговое суждение оформлялось без аргументации. Обком мог пересмотреть решение райкома. Так, Тоцкий райком 16.9.1940 г. вынес постановление о снятии с работы прокурора А. П. Тамодлина. Обком не утвердил решение; по его приказу в декабре было проведено совещание в райкоме, где присутствовал инструктор обкома. По его предложению бюро райкома пересмотрело свое прежнее решение, предложив прокурору «устранить недостатки»77. Сходным образом в мае 1938 г. райком решил, что П. Н. Сайко можно «оставить, указав на недостатки». 3 июня 1938 г. бюро обкома принимает решение освободить его от работы «как не справившегося с работой и не оправдавшего звания прокурора»78. В 1934 г. прокурор Тишин после аттестации, получил выговор от райкома за склоку с НКВД и волокиту по следственным делам. Чуть позднее – еще выговор за непредставление данных по случной кампании79. Вскоре обком констатировал, что Тишин «работу выполняет неудовлетворительно», отмечая «мягкотелость, неповоротливость, медлительность», почему и вынес решение освободить его от должности80. В 1942 г. согласно распоряжения Прокуратуры СССР от 16.6-42 г. за № 6/13378/с прокурорам области было дано право переводить и отстранять номенклатурных работников с последующим представлением Прокурору Союза ССР.

Но и в этом случае – «по согласованию с парторганами»81. Ряд авторов высказывает мнение, что партийные власти вмешивались в работу органов правосудия (Вазерова А.Г., Мику Н.В., Родичева Е.А.82, П. Соломон83). Мы склонны полагать данное суждение спорным; партия не вмешивалась в деятельность прокуратуры – партия руководила ее работой, точно так же, как судами, милицией и иными подобными структурами. Данная мысль нашла отражение в историографии: «по партийной линии они [прокуроры] всецело подчинялись подлинным хозяевам на местах – первым секретарям соответствующих партийных комитетов»84. Впрочем, придерживающийся этой точки зрения В. М. Курицын одновременно утверждал, что «по государственной линии прокуроры [были] независимы от местных властей»85. На деле «местные» власти включали в себя и партийные, и советские органы; прокуратура должна была отчитываться и перед одними, и перед другими:: «работники райпрокуратуры обязаны постоянно информировать районное руководство» (из докладной 2.2.1941 г. за подписями ст. юристконсульта облсовета, пом. прокурора области и ревизора управления Наркомата Юстиции по Чкаловской области)86. Под районным руководством подразумевались и райисполком, и райком партии: прокуратурам ставилась в упрек тенденция на изолированность в работе райпрокурора и нарсудьи от райорганизаций, неправильное понимание райпрокуратурой и райсудом своих взаимоотношений с районной властью, которую они были обязаны «постоянно информировать»87. Районная власть выступала в единстве: так в сентябре 1940 г. бюро райкома партии Ново-Орского района решило исключить из партии председателя колхоза «Красный Восток» за то, что он «не выполнил постановление исполкома облсовета», «за срыв выполнения плана подъема зяби» и «проявленный саботаж в использовании на пахоте живой тягловой силы». Райпрокурору было поручено привлечь председателя к уголовной ответственности»88. В характеристике на прокурора М.И. Тимашева особо отмечалось как положительное: «всю работу строит на контакте с райкомом партии и райсовета», принимает активное участие в работе районной партийной организации»89.

Мы полагаем, что именно этот момент – контакт с райкомом партии – и есть тот определяющий критерий, на основе которого базировался итоговый вывод о качестве работы прокуроров. При этом важно учитывать, что суждение, что партия (райком, обком и т.п.) именно руководили прокуратурой (судом, милицией) также несколько некорректно. Партийной дисциплине подчинялись не структуры, а прокуроры как члены партии. Принятие тезиса о подчинении именно структур и подводило к выводу о злоупотреблении партией властью, и о стремлении честных юристов противостоять этому, и причинах репрессий в их отношении. Констатация требования партии от юристов следования партийным директивам, создавало иллюзию того, что такие директивы шли вразрез с законами, защищаемыми прокурорами. На самом же деле все советские законы были созданы коммунистами и отражали их взгляды в полной мере. Но в определенные моменты – например, в 1938 г. – от коммунистов-судей и коммунистов-прокуроров требовали усиления карательной политики. В такой подаче факт может быть использован для подтверждения тезиса о партийной воле над законом. Судья И. П. Свинов писал в обком партии 9.11.1938 г.: «Были случаи неоднократного вызова меня в райком и к прокурору, где так же ставился вопрос и ругали за несоблюдение карательной политики»90. На деле ситуация была несколько иной. Об «ужесточении» разговор тогда шел не вообще, а только по делам о растратах, хулиганстве и в особенности по делам о спекуляции. И заключалось ужесточение не во введении новых наказаний или усилении имеющихся. Уголовные статьи имели варианты наказаний, с оговорками, отягощающими или смягчающими наказание. Теперь партийные структуры требовали от судов «усилить репрессии по этим делам»91. Смягчение наказания было определено как «оппортунистическая практика работы», как «серьезные политические ошибки», «либеральное отношение к виновным». В подобных же терминах высказывались претензии к прокурорам.

Таким образом, можно констатировать, что анализ личных данных коммунистов, рекомендованных для работы прокурорами в провинциальной губернии в середине 1930-х гг., показывает ощутимо низкий уровень и общего образования, и профессионального. Даже годовые профессиональные курсы, не говоря уж о курсах продолжительностью в несколько месяцев, не могли подготовить достаточно квалифицированных специалистов. Более того, сложно не заметить, что ряд прокуроров были отправлены на курсы, имея стаж на этой должности (год, два и более); или, формулируя мысль иначе, они достаточно длительный срок исполняли свои обязанности без дополнительного образования. Если к ним прибавить еще 39% от общего числа прокуроров, не получивших профподготовки вообще, о чем говорилось выше, то итог получается впечатляющим. Люди без спецподготовки не могли работать хорошо – по предназначению. Мы расходимся с мнением, что «пройдя в прокуратуре основательную теоретическую и практическую школу, многие коммунисты становились ценными работниками, которых стремились привлечь другие организации»92. Никакой серьезной профессиональной – в данном случае – юридической подготовки, прокуроры не получали. Но факт, что, судя по документам, у большинства их работа оценивалась положительно. Некоторые современные авторы оценивают деятельность прокуроров 1930-х гг. с позиций сегодняшнего дня и современных функционалов, выдвигая на первое место надзор за соблюдением законности. Как показал анализ, такой основной задачей было современное инициативное реагирование на разного рода хозяйственные упущения. Законы, несомненно, оставались, а вот партийный курс корректировался, и прокуроры на местах не всегда успевали оперативно перестроиться. В качестве примера: А.А. Сельвестров, в прокуратуре с 1935 г., вскоре стал зам. областного прокурора по спецсектору (надзор за ГПУ). В мае 1935 г. получил строгий выговор за «неосновательное прекращение одного дела по ст. 58-10 УК» – «за проявленный либерализм». В 1937 г. за активную борьбу с врагами народа в дни 20 годовщины Октябрьской революции премирован окладом содержания. В августе 1938 г. исключен из партии «за продвижение по работе» «врагов народа» и нарушение революционной законности93.

Если касаться региональных проблем, то к таковым следует отнести те сложности, которые были вообще свойственны провинциальным регионам: кадровый голод вообще, ограниченность образовательной среды, и, прежде всего, – слабость и малочисленность потенциального кадрового резерва. Достаточно распространенный в историографии тезис о проведении в этот период политики «ора-бочивания» и «окрестьянивания» кадров, основанной прежде всего на идеологических посылах, в какой-то степени объяснял сложности неудачи проводимого курса («Мы и кухарку каждую выучим управлять государством»), падение профессионального уровня подготовки кадров и образования вообще. Сосредоточение внимания на социаль- ном происхождении обедняет понимание проблемы; мы склонны полагать громкие заявления партийных и советских руководителей, а потом партийных публицистов, о рабоче-крестьянской опоре, прежде всего, лозунгами. Во власти и на руководящих постах просто рабочие и крестьяне – только потому, что они трудящиеся – были не нужны. Можно, конечно, вспомнить, что в делегацию по подписанию Брестского мира первоначально демонстративно были включены «представители революционных классов» (матрос, солдат, рабочий и крестьянин), но достаточно скоро они были заменены на специалистов. Любопытно, что когда современные авторы пытаются объяснить сложности 30-х гг. именно «орабочиванием» кадров, полагая это ошибкой, данью идеологии и т.п., они обходят очевидный вопрос: если новые кадры брать не из рабочих и крестьян, то из каких групп населения?

Между тем, еще на XII съезде партии И.В. Сталин озвучил свое понимание подбора людей: «Необходимо подобрать работников так, чтобы на постах стояли люди, умеющие осуществлять директивы, могущие принять эти директивы как свои родные и умеющие их проводить в жизнь»94. Здесь налицо два момента: профессиональная подготовка и идейная надежность. Последняя была определяющей.