Пространство детства в цикле стихов Инны Кабыш "Золотое сечение"

Обращение к теме детства – одно из исконных свойств русской литературы, как и литературы других народов. Исследователь П.А. Ковалев отмечает: «Тема детства присутствовала в русской литературе с момента ее зарождения» [2, с. 128]. Исторически сформировавшаяся в литературе модель пространства, обусловленная обращением к теме детства, стала в последнее время предметом специального исследования [4]. Одним из первых обращений к этой теме было диссертационное исследование Л.К. Нефёдовой «Феномен детства в основных формах его репрезентации (философия, миф, фольклор, литература)», в котором выявляются «экспликации образов детства в мифах, фольклоре и художественной литературе, раскрывающие философский смысл детства: пространственно-временной континуум детства» [3, с. 12]. В работе Е.В. Харитоновой на материале творчества Л.Д. Зиновьевой-Ан-нибал выявлены значимые особенности художественной модели пространства детства в литературном произведении [9]. Изучение топоса детства в лирической поэзии также не раз оказывалось в фокусе научного интереса – в ряде работ рассматривается специфика пространственных моделей, детерминированных обращением к детской теме, в поэзии Б. Ахмадулиной [7], О. Седаковой [8], В. Павловой [6]. Тема детства занимает значительное место и в поэтическом творчестве Инны Кабыш.

Поэтесса вошла в литературу в середине 1980-х гг. – первая публикация ее стихов относится к 1985 г. Ее поэтические произведения создавались на протяжении десятилетий, и каждое из них можно назвать целой исторической эпохой. Фактор историзма, несомненно, должен учитываться при изучении худо- жественной семантики топоса детства в поэзии Инны Кабыш. Пространственная структура «детского» топоса в поэзии Кабыш сложна и динамична. Основу этой структуры, ее семантическое ядро составляет архетип ребенка и связанный с ним образно-тематический комплекс. В литературной традиции образ ребенка и тема детства часто ориентированы на модель идиллического хронотопа. В литературе ХХ в., в особенности в его последних десятилетиях, мир детства изображается в неклассической художественной парадигме, вследствие чего утрачивается прямая корреляция между детским топосом и идиллическим хронотопом.

В поэзии Инны Кабыш 1990-х гг. пространство детства обретает не свойственные этому типу пространственно-временного континуума признаки: разомкнутость, динамичность, дискретность. Структуру пространственно-временного континуума детства в поэтическом мире Кабыш в строгом смысле слова нельзя определить как бинарную. «Пространственный мирок» детства не отделен у Кабыш от мира взрослых: топос детства локализован в самом эпицентре хаоса повседневности и не защищен от вторжения разрушительных сил смерти и энтропии. Такая проницаемость пространства, вторжение смерти и хаоса в безмятежный мир детства стали определяющим фактором формирования топоса поэтического цикла «Золотое сечение», впервые опубликованного в журнале «Дружба народов» в 2000 г. Образы пространства наделены в цикле стихов амбивалентной семантикой: мир детства представлен одновременно в двух атрибутивных категориях – созидательной, гармоничной и разрушительной, дисгармоничной.

Цельность и внутреннее единство художественного мира детства разрушается сквозной темой смерти и страдания. Сквозной сюжет цикла стихов формирует мотив взросления лирической героини, пространственными «сигналами» этого пути от детства к взрослости становятся две группы образов: 1) дома, дачи, сада, голубятни, связанных с архетипом ребенка; 2) леса, оврага, подростковой психбольницы – топосы «недетского мира». Топос школы занимает пограничное пространственное положение, эксплицируя романтический конфликт мечты и реальности. Сказочный топос детского мира трансформируется в пространство антисказки за счет иронической интонации, нарастающей от первого к пято-

му стихотворению цикла. «Южная ссылка» в «клубничное жаркое детство» инициирует новый – недетский – сюжет «дачного мифа», который обретает характерные пространственные и темпоральные атрибуты.

Идиллический мотив «вечного возвращения» своеобразно соотносится с летней метафорикой как особым «золотым» временем школьного детства – беззаботными каникулами. Атемпоральность, характерная для традиционной мифопоэтической модели дачного мифа, становящегося в ХХ в. своего рода реинкарнацией усадебного мифа, обретает новые художественные характеристики за счет вторжения примет конкретно-исторической объективной реальности.

Романтическая ирония, сближающая две сферы бытия – высокую, метафизическую, и снижено-пародийную, бытовую, проявляется наиболее очевидно в рифмующихся контрастных образных парах: «До сентября, до начала мученья … / Это наш дом золотого сеченья …»; «Что в детстве означали гольфы? ../ Когда грядущие Голгофы …» [1, с. 4] (курсив наш. – Н.Р., Н.Т. ). В стихотворении «Что в детстве означали гольфы…» тема прощания с детством звучит одновременно в трагически-лири-ческой и сентиментально-иронической интонациях. Топос детства обретает онтологическую доминанту, актуализированную пасхальной семантикой. Мифологема «умирание-возрождение» ярко прослеживается в образном комплексе природного пространства: древесно-орнитологическом мотиве (срубленный ясень, «летящие скворешни», «птицы-прищепки»), в образе первоцветов, а также в растительном топосе травы сурепки, обладающей, согласно народно-поэтическим представлениям, лекарственными свойствами: это трава святой Варвары, защищавшей человека от внезапной и насильственной смерти.

Центральной темой стихотворения становится тема детского страдания, отсылающая к традиции Ф.М. Достоевского и к «проклятым вопросам» русской литературы, прежде всего – к философской проблеме теодицеи. Интерсексуальный код, эксплицированный творчеством Достоевского (в частности, его образом «русских мальчиков»), связан в художественном мире Инны Кабыш с поэтической антропологией подростка, с его бунтом против несовершенного мироустройства. В работе О.О. Поимцевой «Новые “русские мальчики” в русской поэзии конца XX – начала XXI в. (И. Кабыш, С. Гандлевский)» отмечается: «Поэтесса любовно оправдывает ропот несформи- ровавшегося юношеского сознания, принимая подростковый надлом за начальный этап естественного взросления, призванного привнести в цельный, неподвижный, идеализированный детский мир противоречивость и динамику полярности, усложняющую восприятие разбитых надвое ценностей, в том числе – категорию жертвенности, нередко граничащую с гибелью жертвующего» [5, с. 86].

Школьный топос репрезентирован в стихах Кабыш в русле сложившейся литературной традиции как пространство социализации, взросления, рефлексии, кризисов и конфликтов. Это уменьшенная модель исторической реальности, которой лирическая героиня смело бросает вызов в духе романтического бунтарства, – однако бессильна переделать заданный «распорядок действий». Безудержное стремление к идеалу, желание преобразовать «страшный мир» по законам истины, добра и красоты, – в противовес холодному догматизму и нравоучительному равнодушию взрослых – реализуется с помощью пространственной антитезы «школа – голубятня».

Еще учителя грубят нам, но кружит голову сурепка, и есть за школой голубятня, где можно сладко, можно крепко и долго, где заснуть и спать бы – вольно империям кончаться! – а нам проспать до самой свадьбы да так – детьми – и обвенчаться [1, с. 4].

Художественная семантика топоса «голубятни» коррелирует с идиллическим сном-воспоминанием о блаженном детстве Илюши Обломова. Мир детства репрезентирован как орнитологическое и онейрическое пространство. Образ голубя, актуализированный евангельской символикой (Святой Дух, Благая Весть, Крещение), переосмыслен в профанном – бытовом пространстве сказочного сюжета о «блаженном детстве». Причем этот сказочно-романтический сюжет органично соотносится с ностальгическим мирообразом советского московского детства с его уютными двориками и голубятнями. Поэт воссоздает мир детской мечты, в котором лирической героине удается на мгновение преодолеть метафизический вакуум рефлексии, разрешить все трагические противоречия между собой и миром, проиграть все «счастливые» сказочные сюжеты собственной судьбы на большом эпическом полотне расцвета и упадка могущественных империй.

Топосу школы в стихах Кабыш присуща амбивалентная семантика. Лирическая героиня предстает в страшной реальности «недетского мира» и даже пытается адаптироваться под его нормы. Примечательно, что пространство школы функционирует в стихах Кабыш как интертекст, сотканный из разнородных игровых моделей художественной реальности.

Топос детства традиционно связан с мотивом игры (см. цикл «Детские игры»). Социокультурные связи внутри детского мира, а также во взаимодействии ребенка с миром взрослых строятся нередко по игровым сценариям, которые становятся единственной спасительной альтернативой для лирической героини, заброшенной в трагически-абсурдную реальность.

«Игровое» пространство детства, маркированное интерсексуальными сигналами, перекодирует смысловую реальность из мрачного социально-бытового пространства в сказочномифологическое и литературное. Образы и мотивы отечественной и зарубежной словесности, стандартизированные в единый шаблон прочтения классики в условиях школьной системы (а это тема особенно близка Инны Ка-быш как учителю словесности), – деконструи-руются в новые семантические единицы.

Литературные мифологемы в экзистенциальном пространстве недетского – подросткового – мира нередко выполняют у Кабыш роль литературной маски, защищающей лирическую героиню от страданий и боли внешнего мира. Так, образ ребенка/подростка обычно предстает в литературной маске «лишнего человека», как, например, в стихотворении «А за окнами дождь бранится…» возникает образ литературного двойника лирической героини – Чацкого, чье мнимое безумие расценивается сквозь призму конфликта «ума» и «сердца». Ставшие хрестоматийной школьной темой социально-нравственные противоречия («лишний человек – фамусовское общество»), описанные на фоне жизни подростковой психбольницы, обретают гротескно-ироническое звучание и трансформируются в конфликт экзистенциальный:

– И не нужно твоих лобзаний, мама, милая!.. Ну, не плачь… У меня миллион терзаний, а не то, что проблеял врач… [1, с. 5].

Этот мотив в известной мере дублируется и еще одной реминисценцией, на этот раз отсылающей к тексту чеховской драматургии:

По утрам раздается гулко злое цоканье медсестры

(как тюремно словцо «прогулка»!).

– Подымайтесь-ка, три сестры!.. [1, с. 5].

В «редуцированном» виде в стихотворном тексте воссоздан конфликт пьесы Чехова, увиденный при этом глазами человека своего времени, имеющего за плечами трагический опыт истории ХХ в.

В заключение отметим, что представленные в статье наблюдения позволяют наметить дальнейшую перспективу исследования художественной структуры и семантики пространства детства в поэзии Инны Кабыш, в том числе в аспекте динамики различных типов, моделей и образов художественного пространства в современной поэзии.