Путунхуа как инструмент стратегического влияния: трансформация языковой политики Китая в эпоху цифровизации и многополярности

По данным Ван Чэня, в Китае проживает 56 народов, из которых 55 – национальные меньшинства, всего в стране насчитывается 73 разных языка, у 30 народов есть своя письменность – в общей сложности 55 письменных систем, но реально используется сегодня лишь 26 из них (Ван Чэнь, 2018).

Ли Цзиньфан отмечает, что многие меньшинства сталкиваются с трудностями в развитии и сохранении родных языков (Ли Цзиньфан, 2006).

Ли Юймин добавляет, что на фоне глобализации и активного продвижения путунхуа языки и письменность некоторых меньшинств действительно оказались под угрозой исчезновения (Ли Юймин, 2015).

Как справедливо замечают Шэнь Ци и Ли Сяоян, важно не только видеть напряжение между путунхуа и местными диалектами, но и понимать, куда движется языковая среда в более широком контексте развития китайской культуры – включая глобализацию и культурный диалог Китая с миром западных ценностей (Шэнь Ци, Ли Сяоян, 2019).

Научное сообщество активно разрабатывает исследовательскую проблему реализации языковой политики в Китае. Так, вопросы социального функционала диалектов как второстепенных языков Китая и путунхуа как утвержденного и легитимного государственного языка рассматривают: А.С. Баглаева (2021), изучающая проблему сохранения диалектов в Китае при помощи усилий со стороны государства; С.А. Белов, Е.Н. Емельченкова, М.А. Ревазов (Белов и др., 2024), обращающиеся к характеристике правового статуса путанхуа; И.Е. Герасименко (2019), пытающийся репрезентировать дилемму китайского общества – сохранить диалектное разнообразие или говорить на путунхуа; М.А. Егорова (2017), И.А. Меренков, Е.А. Тимофеев (Меренков, Тимофеев, 2025), И.Д. Никитин (2024), связывающие государственный статус путанхуа с национальной идентичностью китайского народа; Д.А. Семенова, Н.М. Морозова (Семенова, Морозова, 2021), Н.В. Хи-самутдинова, Ю. Ян (Хисамутдинова, Ян, 2024), изучающие языковую политику Китая во внешнеполитической трансляции.

Однако при всем разнообразии исследовательских подходов к языковому поведению Китая на внешней и внутренней арене работ, посвященных рассмотрению его как инструменту стратегического влияния в контексте интенсивного развертывания цифровизации и перспективного установления многополярности мирового управления, недостаточно.

Актуальность настоящего исследования обусловлена необходимостью переосмысления роли языка как инструмента внутреннего и внешнего геополитического влияния Китая в условиях трансформации мирового порядка. Это помогает понять, какую роль язык играет в геополитических процессах и каким образом языковая политика может способствовать формированию альтернативной модели глобализации.

За последние три десятилетия в языковой политике Китая произошли ключевые сдвиги: от экономической ориентации к политической, от культурного импорта к экспорту, от монополии английского языка к мультиязычному ландшафту.

Цель настоящей работы – выявить механизмы трансформации языковой политики Китая в условиях цифровизации и формирования многополярного мира.

Для ее достижения были поставлены следующие задачи:

• –    проанализировать эволюцию языковой политики Китая;

• –    выявить функции путунхуа как символического культурно-языкового капитала нации;

• –    определить механизмы использования языка как инструмента «мягкой силы»;

• –    охарактеризовать противоречия между унификацией и многообразием как ключевыми тенденциями современной языковой политики Китая.

Работа базируется на синтезе трех методологических подходов. Во-первых, институциональный анализ позволяет рассмотреть государственные институты и нормативные акты, регулирующие языковую политику. Во-вторых, сравнительный метод используется для сопоставления китайской модели «защищенного кода» с западной моделью «открытого кода». В-третьих, критический дискурс-анализ применялся для изучения научных текстов по интересующей нас проблематике.

Материалами для исследования послужили законодательные акты Китайской Народной Республики (КНР) (Конституция 1982 г.1, Закон об общепринятом языке и письменности 2001 г.2), статистические данные о владении путунхуа, а также научные публикации по теме.

Теоретическая основа исследования . В основе исследования лежит концепция П. Бурдье о языке как символическом капитале. Согласно ей, легитимный язык не просто отражает социальную реальность, а конструирует иерархию: «языковой рынок» определяет, чья речь получает ценность, а чья ничего не стоит (Бурдье, 2017).

Китай использует языковые стратегии для сохранения культурной идентичности и продвижения собственных ценностей. Страна становится проводником альтернативной модели глобализации. В КНР языковая политика исторически вписана в логику государствоцентризма, в соответствии с которой государство выступает главным «владельцем» символического капитала – языка, при этом особое внимание уделяется языковым правам национальных меньшинств – государство проводит политику «языковой экологии».

В отличие от западной модели, где английский язык функционирует как «открытый код» (универсальное средство коммуникации), в Китае путунхуа выступает как «защищенный код», призванный сохранить культурную идентичность народа и противостоять западному идеологическому влиянию (Шэнь Ци, 2017). Мы разделяем эту позицию и дополняем ее анализом цифрового измерения: в эпоху цифровизации «защита кода» приобретает новые формы – от фильтрации контента до цифровых платформ обучения.

Результаты . В Китае языковая история – это вечный поиск баланса, ответа на вопрос, как лингвистически объединить граждан, говорящих на множестве диалектов, но при этом сохранить местное разнообразие. В начале XX в. в стране общего языка не было. Хотя первые попытки ввести его предпринимались еще в 1913 г. В провинциях говорили по-разному, и люди с трудом понимали друг друга. Это мешало учебе, управлению и даже простому обмену новостями. Тогда центральная власть решила ввести единый язык, чтобы скрепить нацию (Цзянь Чжисян, Ма Жун, 2017). Путунхуа сделали главным, а остальные – кантонский, шанхайский, уйгурский – второстепенными.

Исторически это выглядело так. На Пекинской конференции взяли за основу пекинское произношение и ввели «государственный язык» – гоюй. В 1928 г. даже пробовали перевести китайский на латиницу. Но к концу 1940-х гг. страна все еще говорила по-разному, и это серьезно тормозило ее развитие (Шэнь Ци, 2017). Настоящий прорыв случился после 1949 г., когда образовалась КНР. Практика языковой политики Китая в этот период характеризовалась переходом от разобщенности к контролю. Как отмечает Чжоу Минлан, в этот период произошла смена концепции государственного строительства: советская модель «многонационального государства» была заменена китайской формулой «единой нации при многообразии» (Чжоу Минлан, 2019). С этим утверждением можно согласиться. Однако при этом возникло противоречие, которое заключалось в том, что новое государство гарантировало лингвистическое равенство, но для огромной многонациональной страны все равно нужен был язык, понятный каждому. Поэтому в 1955 гг. «гоюй» переименовали в «путунхуа», а с 1956 г. начали внедрять обучение на нем сразу с упрощенными иероглифами. В 1958 г. появился пиньинь, латинская транскрипция для произношения. В Конституции страны1 закрепили статус путунхуа, но при этом подтвердили и права языков меньшинств. Качественно все поменялось в 2001 г. с принятием Закона об общеупотребительном языке и письменности2. Путунхуа и стандартные иероглифы стали обязательными в госорганах, школах, средствах массовой информации (СМИ). С одной стороны, местные языки разрешили сохранять, с другой – четко обозначили их второстепенность в государстве.

Анализ показывает, что на каждом этапе расширение функций путунхуа сопровождалось формальным подтверждением прав языков меньшинств. По нашему мнению, это не случайность, а продуманная стратегия: государство давало меньшинствам символическую компенсацию в обмен на реальное доминирование путунхуа. Эта стратегия находит подтверждение в исследовании Яо Линлин (2016), которая отмечает, что законодательство КНР декларирует равноправие языков, но на практике их функции распределяются неравномерно.

Следуя логике П. Бурдье (2017), путунхуа можно рассматривать как институционализированную форму культурного капитала. Эмпирические данные подтверждают этот тезис: к настоящему времени. путунхуа знают 80,72 % населения Китая3, причем среди молодежи этот показатель существенно выше4. Однако за цифрами скрывается диалектическое противоречие. С одной стороны, распространение путунхуа способствует социальной мобильности национальных меньшинств. С другой – нельзя игнорировать риски: среди молодежи все меньше тех, кто говорит на диалектах5, а в Гонконге и Синьцзяне граждане протестуют против языковой ассимиляции. На улице, в кафе, на работе – везде нормой является только государственный язык. Родной диалект остался разве что для разговоров дома.

Языковая политика в Китае давно работает как инструмент, направленный против обособления, особенно в таких регионах, как Синьцзян и Тибет. Через образование и социальную сферу китайский язык помогает встраивать эти территории в общее государство. Хотя формально за меньшинствами законы оставляют право говорить на родном языке. С другой стороны, подобное объединение даже полезно. Государство убирает языковые барьеры, люди из разных регионов начинают нормально общаться, налаживаются связи, растет мобильность – и экономика получает импульс для развития. Мы придерживаемся компромиссной позиции: государство должно не просто насаждать путунхуа, а сохранять языковые ресурсы страны и выстраивать систему двуязычного образования.

С начала XXI в. китайская языковая политика столкнулась с глобализацией и цифровизацией. Реально цифровая трансформация развернулась с 2012 г., когда в 12 пятилетку заложили проекты по облачному хранению данных (Ли Цин, 2024). Цифровизация сильно поменяла языковую среду. интернет-сленг, новые слова, англицизмы – все это быстро просачивается сегодня в обычную речь, нивелирует литературные нормы и снижает вес путунхуа. Эмодзи, сокращения, упрощенные формы общения тоже меняют представление о том, как правильно говорить и писать. Но цифровизация двойственна: она может быть угрозой и ресурсом (Фан Сяобин, 2018). Китай использует западные цифровые технологии для защиты от западного же культурного влияния. С одной стороны, цифровые платформы (WeChat, Weibo, Douyin) стали средой распространения англицизмов, размывающих нормы путунхуа (Ван Чуньхуэй, 2021). С другой – государство применяет цифровые инструменты для усиления контроля: системы автоматической фильтрации контента блокируют «нежелательные» слова, единые цифровые платформы обучения стандартизируют языковое образование.

Мы полагаем, что цифровизация несет двойственную нагрузку: она одновременно усиливает контроль и создает новые угрозы для чистоты языка. Цензура в соцсетях и в академических текстах – яркое подтверждение того, что язык можно контролировать и использовать как инструмент воздействия.

На международной арене, участвуя в процессах глобализации, Китай использует путунхуа как инструмент «мягкой силы». В 1982 г. Международная организация по стандартизации утвердила пиньинь как мировую транскрипцию для путунхуа. А в 1984 г. при Министерстве образования КНР появился офис по продвижению китайского языка за рубежом. В 2004 г. началось создание Институтов Конфуция, которые к 2020 г. насчитывали 550 филиалов в 162 странах и функционировали как альтернатива англо-американскому культурному доминированию, в том числе в языковой сфере. Как замечает Цао Юй, Институты Конфуция – это часть стратегии по созданию альтернативной языковой среды, где язык понимается как «цивилизационный код» (Цао Юй, 2020). В дискуссии о природе Институтов Конфуция выделяются две позиции. Согласно одной, это классический инструмент «мягкой силы», способствующий межкультурному диалогу (Фан Сяобин, 2018; Цао Юй, 2020). Согласно другой (Хисамутдинова, Ян, 2024), в их деятельности прослеживаются и функции «жесткой силы». Мы предлагаем третий взгляд: Институты Конфуция следует понимать как инструмент утверждения «цивилизационного кода» – способа трансляции не просто языка, но целостной системы ценностей (иерархия, коллективизм, гармония). В этом смысле китайская языковая политика на международной арене конкурирует с англо-американской либеральной парадигмой, на наш взгляд.

Та же логика лежит в основе продвижения инициативы «Пояс и путь». Китай не просто строит дороги и порты, а одновременно распространяет путунхуа и свои традиционные ценности – иерархию, коллективизм. Он расширяет свою языковую и культурную среду далеко за политические границы. Человек не просто учит иероглифы – он погружается в традиционные ценности Поднебесной (Шэнь Ци, Ли Сяоян, 2019). Китай защищает свои культурные границы, поэтому формирует вокруг себя модель, которая на международной арене конкурирует с западной. В итоге китайское языковое пространство является двойственным: с одной стороны, государство жестко контролирует европейские смыслы, которые могут просочиться через язык; с другой – спокойно заимствует у Запада же эффективные лингвистические инструменты.

Поднебесная делает ставку на «китаизацию» образования и активное продвижение путунхуа, создавая таким образом «защищенный код» против западной либеральной парадигмы. На Западе язык (прежде всего английский) работает как «открытый код». Когда английский проникает в китайский Интернет, возникает проблема нормативного использования китайского языка: универсализм против культурного суверенитета. Чжоу Минлан обращает внимание на то, что глобализация совсем необязательно ведет к вестернизации (Чжоу Минлан, 2019), но необходим контроль над смыслами.

Заключение . Проведенное исследование позволяет сформулировать следующие выводы.

• 1.    Языковая политика Китая представляет собой целенаправленную стратегию, направленную на решение двух взаимосвязанных задач: сохранение культурной идентичности внутри страны и продвижение альтернативной модели глобализации на международной арене.

• 2.    Путунхуа выполняет двойную функцию: как инструмент социальной мобильности и национальной интеграции внутри Китая и как «цивилизационный код» и инструмент «мягкой силы» за его пределами. Мы не рассматриваем эту двойственность как противоречие, а утверждаем, что она представляет собой диалектическое единство, характерное для китайской модели управления.

• 3.    Противоречие между унификацией языкового пространства и сохранением многообразия не может быть окончательно разрешено, но может быть сбалансировано в рамках политики «языковой экологии» и двуязычного образования. Мы разделяем позицию Ли Цзиньфан (2006), согласно которой важно не подавлять языки меньшинств, а обеспечивать их сосуществование с государственным.

Практическая значимость исследования заключается в возможности использования китайской модели балансирования между унификацией, контролем и культурным многообразием в языковой политике России. В частности, опыт Китая в применении цифровых платформ для стандартизации языкового обучения и в создании сети культурно-языковых центров (Институтов Конфуция) за рубежом может быть полезен для российской языковой политики в условиях евразийской интеграции.

Перспективы дальнейшего исследования связаны с компаративным анализом цифровых механизмов контроля языка в Китае и России, а также с эмпирическим исследованием эффективности Институтов Конфуция в разных странах.