«Ради чего ведутся сами исследования науки?»: философия науки в контексте мировоззренческого противостояния

Современное состояние в философии науки определяется как состояние «после постпозитивизма». Суть его представляет собой переход от «научных войн» к дискуссиям, целью которых являются попытки сгладить «левое» и «правое» крыло дискурсов. Данная позиция, например, представлена в статье И. Т. Касавина и Л. В. Шиповаловой (2022). Авторы считают, что, с одной стороны, «жесткое ядро» исследований науки должна по-прежнему составлять философия (условный Кун), а с другой – обязательными признаются и провокации, препятствующие любой норме, защищающие науку от любых догм (условный Поппер). Сюда же можно отнести и позицию В. М. Розина (2021), который предлагает воспринимать противоположность «левого» и «правого» направлений в качестве разных этапов единой философии науки. Данные мнения интересны тем, что являются авторскими предложениями разрешения противоречий «правого» и «левого» направлений философии науки, в большинстве же статей «научные войны» и точки зрения дискуссирующих сторон периода «после постпозитивизма» просто излагаются (Котлярова, 2020).

Таким образом, общий вывод по состоянию современной философии науки остается прежним – проблемы эти не решены и все еще воспроизводятся в различных формах. Современная философия науки, идущая на смену постпозитивизму, лишь «…пытается сгладить негативные последствия “научных войн”, перекинуть мосты между философией и историей науки» (Касавин, Шиповалова, 2022: 17).

Позволим себе сделать несколько замечаний по этому поводу.

• 1.    Никем почему-то не принимается во внимание еще один исследовательский подход к обоснованию науки, а именно – философия науки Р. Генона. Его позиция относительно науки и оригинальна, и аргументирована, и, что самое важное, представляет собой не просто одну из частных позиций, а является контекстной для целого направления в этой области.

• 2.    Не определяется и не обосновывается философская позиция самих авторов, разбирающих проблему «научных войн» и дискуссий «после постпозитивизма».

• 3.    Авторы, занимающиеся исследованием «научных войн», почти не учитывают тот общеизвестный факт, что наука является важнейшей составляющей культурной гегемонии (А. Грамши) и что ее авторитетом обосновывается образовательная и культурная политика.

Возможно, это и является причиной желания сгладить «правый» и «левый» дискурсы («…не холоден ты и не горяч» (Апок. 3:15, 16)). Так, например, И. Т. Касавин и Л. В. Шиповалова советуют умеренным реалистам и антиреалистам избегать крайностей, полагая, что это ослабит привязанность к «всеобщей деконструкции», «постнеклассической рациональности» и «всесильной синергетике» одних; и в то же время позволит показать ограниченность наивного метафизического реализма других (Касавин, Шиповалова, 2022: 17).

Выскажем и мы нашу авторскую позицию, принимая во внимание обозначенные нами выше пункты.

Дело в том, что если «правые» (условный Кун) рассматривают науку как науку, не придавая ей статуса стержневого мировоззренческого культа (классическая позиция), то «левые» (условный Поппер), продолжая линию Ф. Бэкона (1971) и номиналистической метафизики отрицания, придают науке культовый мировоззренческий статус, определяющий и политику, и этику, и эстетику, и идеологию. А так как сама наука рассматривается в качестве перманентной революции, то именно непрерывное разложение всех культурных форм до самого субъекта и начинает обосновываться ее авторитетом. Этим, на наш взгляд, и объясняется различие в их отношении к так называемой «нормальной науке» и научным революциям: «Главное противоречие между Куном и Поппером определялось их отношением к нормальной науке – приветственным в первом случае и осуждающим во втором, а также было связано с их истолкованием научной революции как экстраординарного события, от которого удерживается научное сообщество, сохраняя верность традиции (Т. Кун), или как непрерывной рефлексивной практики ученых, обеспечивающей развитие науки (К. Поппер)», ‒ полагают И. Т. Касавин и Л. В. Шиповалова (2022: 9).

Поэтому рассматривать противоположность «левой» и «правой» позиций, по нашему мнению, необходимо в более глубоком контексте. Путь к этому контексту как раз и задается сформулированным И. Т. Касавиным и Л. В. Шиповаловой вопросом: «Ради чего ведутся сами исследования науки?» (Касавин, Шиповалова, 2022: 14). А так как проводить эти исследования начали именно «левые», то ответ на данный вопрос, на наш взгляд, очевиден. Поясним.

Дело в том, что становление эмпирико-позитивистского толкования науки (условных «левых») происходило вовсе не в научном, а в религиозно-мировоззренческом контексте. Ф. Бэкон открыто выдвинул культурный проект «Новая Атлантида», целью которого являлось магическое (инженерное) овладение природой. И именно этот проект должен был заменить христианский проект спасения, в то время как становлению науки в качестве новой социальной организации вменялось заменить собой традиционную религиозную организацию – Церковь. Огюст Конт, идеи которого очертили топику современной философии науки, вообще создал собственную гуманистическую религию, а себя назначил верховным жрецом культа Человечества. Дама его сердца

Клотильда Во (Vaux) была верховной жрицей1. Три стадии Конта также имеют свое политическое выражение. И если «… на второй (метафизической) стадии общество времён Французской революции характеризовалось общностью политических идеалов; то на третьей, позитивистской, общество объединяется вокруг научного метода, а католическое духовенство заменяется научнопромышленной элитой. Новая позитивистская догма основывается на науке и пропагандируется этой элитой»2. Таким образом, перефразируя Е. А. Авдеенко, можно сказать: когда «научность» заявляет о себе как о самодостаточном концепте, в основе этого лежит не рациональная, а мистическая подоплека. И получается, что не наука в новоевропейской трактовке борется с христианской церковью, а альтернативная «церковь», которая только заявляет себя в качестве «научного» проекта. Т. е. данная научная модель не является секулярной. «Новая Атлантида» ‒ это проект оборотнической религии, но видно это становится уже в таких направлениях, как постмодерн и STS (исследование взаимного влияния научно-технической и социокультурных сфер).

Данная модель восходит к дуалистической традиции эзотеризма, как считает В. Э. Багдасарян. Дело в том, что секуляризм с его рационализмом, эмпиризмом, атеизмом, гуманизмом, прагматизмом, позитивизмом и пр. «-измами» разрывает не с верой вообще (!), а именно с христианской верой. Он меняет христианство на гностицизм, потому что христианство объединяет народ и власть на общей этнокультурной доминанте. Эзотерический же гностицизм, напротив, разделяет элиты и массы. «“Нагорная проповедь” Христа, изобличавшая ханжество книжников и фарисеев, низвергала задаваемую эзотерикой систему неравенства. Евангельское учение было обращено ко всем без различий в этнической принадлежности и статусах» (Багдасарян, 2016: 11). Эзотерика, напротив, предполагает наличие профанного уровня и уровня посвященных: «В социально-политическом плане это означало легитимизацию избранничества. Для большинства – атеизм, материализм, профанность, для посвященных – магический оккультизм» (Багдасарян, 2016: 12). Причем основой этого является не социальная даже, а антропологическая дифференциация. Современный трансгуманистический проект логически вытекает из этой «секулярной» модели. Поэтому «секулярный неогностицизм является когнитивной характеристикой современного элитаризма. Для масс и широкой общественности ‒ набор ценностей, связанных с правами человека и иными конвенциональными основами международного права, для проектирующего мировую политику бенефициариата ‒ ориентир глобального доминирования» (Багдасарян, 2016: 12). Герман Гессе описал это так: «В духовной жизни Европы после Средних веков были две основные тенденции: освобождение мысли от власти, то есть борьба суверенного и зрелого ума с господством римско-католической церкви, и, с другой стороны, тайный, но пылкий поиск новой высшей власти, которая легитимизировала бы эту свободу мысли»3. То, что А. Тойнби назвал универсальной альтернативной церковью.

Таким образом, трактовка философии науки в контексте традиционализма Р. Генона представляется вполне обоснованной. Р. Генон считает, что в отношении науки мы имеем «… две противоположные концепции, которые можно назвать, соответственно, традиционной концепцией и концепцией сугубо современной» (Генон, 2019: 122). Каждая из этих концепций является выражением определенной логики. Отметим сразу, что термин «современная концепция» является, на наш взгляд, не совсем удачным. И сам Р. Генон далее оговаривается, что не бывает всецело про-фанической сферы, есть лишь профаническая «современная» точка зрения; поэтому «профаниче-ское мировоззрение есть, в сущности, мировоззрение антитрадиционное, и именно это мировоззрение лежит в основе всех специфически современных тенденций» (Генон, 2019: 139). Специфически же современным и беспрецедентным является лишь возведение целой цивилизации на чисто негативных (антитрадиционных) основаниях.

«Современный подход» строится на отсутствии принципов, в результате чего и появляется растворение в деталях, дробление, потеря глубины и стабильности (Генон, 2019: 127). И здесь мы снова не согласимся с Геноном, ибо «современность», которая на самом деле есть «антитрадиционализм», это – не отсутствие принципов, а выведение науки из иных, «низших», принципов. «Дробление», «становление», «хаос» являются именно принципами, которыми и определяется вся специфика современной науки. Это установление порядка на анархических принципах, т. е. рационализация дробности, хаоса (Касавин, Шиповалова, 2022: 246). Принцип может быть и низшим («под-человеческим»), и глашатаи постмодерна прямо об этом заявляют. Да и сам Генон затем называет это «переворачиванием» с ног на голову всей нормальной иерархии вещей и вступлением в сферу «под-человеческого» (Генон, 2019: 144). Это так называемое «открытие яйца снизу». Только он считает, что современная концепция науки приходит к этому «низу». На самом деле современная тенденция понимания науки исходит из этого («под-человеческого»), изначально являясь антитрадиционной, антисистемной (Л. Н. Гумилев). Но сделать этот вывод Генону мешает теория цикличности. Однако стоит лишь взглянуть на данный процесс с позиции теории антисистем – и все проясняется.

Таким образом, в отношении науки мы имеем два несовместимых друг с другом подхода. И эти подходы выражают собой две противоположные логики.

Попробуем же проиллюстрировать эти две логики на анализе понятия «термин», ибо наука есть система терминов: «Научная речь ‒ это выкованное из повседневного языка орудие, при помощи которого овладеваем мы предметом познания» (Флоренский, 1990: 229). Изначальное же значение термина – «перешагнуть, достигать цели, которая по ту сторону» (Флоренский, 1990: 222), т. е. термин есть граница. Первоначально эта граница мыслилась даже как вещественно намеченная – «пограничный столб, пограничный камень», во-первых; а также, как понятие и установление чисто религиозное, а не внешне-юридическое – во-вторых. Термин, по мнению П. А. Флоренского, возникает первоначально как страж порога, страж всего, что в пределах охраняемой границы содержится: «Иначе говоря, Термин первично есть хранитель границы культуры: он дает жизни расчлененность и строение, устанавливает незыблемость основных сочленений жизни и, не допуская всеобщего смешения…» (Флоренский, 1990: 222). «Итак, термин, в разъяснительном смысле слова, есть граница, которою мышление само-определяется, а потому и само-сознается» (Флоренский, 1990: 226).

Таким образом, аналогом живой культурно-исторической формы в науке является теория как система терминов. Поэтому борьба против культуры, или против форм (Шпенглер, 1999: 532), в науке будет сводиться к борьбе с теорией, с ее уровневым пониманием как целого. Такую борьбу и начинают позитивисты, продолжая тем самым эмпирико-номиналистическую тенденцию. Если основа науки – Термин, т. е. Предел (граница), то увидеть противоположность концептуальных позиций сторон в трактовке ими науки лучше всего можно на примере противоположных толкований понятия «предел».

Традиционное мировоззрение понимает Предел как то, что может быть достигнуто только разрывом континуального процесса, схватыванием всего его одновременно: «Итак, повторим снова: предел не может быть достигнут в рамках некоторого варьирования и в качестве члена этого варьирования; он не является конечным значением, которое принимает переменная, и сама идея непрерывного варьирования, заканчивающегося неким “конечным значением” или “конечным состоянием”, была бы такой же невразумительной и противоречивой, как и идея неопределённой последовательности, заканчивающейся неким “конечным членом”, или идея деления континуума, заканчивающегося “конечными элементами”» (Генон, 2013: 119). «Поэтому предел не является частью ряда последовательных значений переменной, но находится вне этого ряда, и поэтому, как мы сказали, “переход к пределу” в принципе подразумевает некоторую дискретность» (Генон, 2013: 119). А значит, различие между переменными и постоянными величинами есть различие качественное, т. е. Предел должен находиться вне того, что он ограничивает.

Противоположное понимание Предела, на котором основана математика модерна, гласит, что всякая неопределенная величина при стремлении к определенному Пределу в конечном итоге настолько приблизится к точке, к которой стремится, что совпадет с ней. На аксиоматике этого равенства и основана современная математика, которая полагает, что, когда мы максимально приблизились к искомой точке, можно пренебречь небольшой погрешностью, считать ее за «ничто». Но «очень мало» не значит «ничто», по утверждению Генона. Разница между ними ‒ онтологическая. Ибо постепенное умаление любой величины никогда не даст чистое «ничто». Граница может быть достигнута только путем схватывания всего процесса одновременно. И если пренебрегать некоторой погрешностью для удобства вычисления, то надо всегда помнить, что выводы наши в этом случае будут онтологически несостоятельны.

Основная идея позитивизма заключается в уничтожении иерархии, уровневой разницы между теоретическими и эмпирическими высказываниями. Простые высказывания, непосредственно фиксирующие положения дел, есть высказывания атомарные, а сложные, опосредованные – молекулярные. Атомарные высказывания выражают атомарные факты. Атомарные факты – это чувственное восприятие субъекта, фиксируемое в языке в качестве протокольных предложений. Это эмпирический базис науки. А теории (термины) определяются как сложные высказывания, составленные из атомарных простых. Таким образом, переход к Пределу (Термину) здесь не подразумевает дискретность, и различие между переменными и постоянными величинами не является различием качественным. Данная количественная «прогрессирующая дробность» и составляет саму основу современной жизни и современной науки (Генон, 2019: 150).

Основывается эта специфическая логика (смешение общего с количественным (которое может только разделять) на двух ключевых позициях. 1. Сведение всей реальности (в случае науки ‒ языковой) к однородности изолированных друг от друга фактов. 2. Изоляция (отслоение) системы интерпретирования и управления от них, и замена ее надзором посредством шаблонов. Для чего, собственно, реальность и дробят, ибо в результате дробления и нивелировки факты инвентаризируют и подводят под единый контрольный шаблон. Искусственный порядок (управление через шаблоны) может держаться только разрушением порядка реального. Поэтому контроль посредством шаблонов возможен только в атомизированном, бессмысленном и бесформенном состоянии.

В сфере управления, например, данная логика разрабатывалась и внедрялась так называемыми методологами - Г. П. Щедровицким и его последователями. Система ОРУ - организация, руководство, управление - является адаптацией «теории конвергенции» венского Международного института прикладного системного анализа. По этой логике управление должно стать особой профессией (т. е. не управлением, а надзором), совершенно не связанной с тем, чем управляешь, -спецификой производства, отрасли, коллектива (это, якобы, только мешает, надевает шоры). Управленцу же нужно полностью абстрагироваться от управляемой системы, а всю активность управляемых свести к регламентированной деятельности и инвентаризировать, для чего их необходимо атомизировать и изолировать друг от друга . Т. е. профессионалы работают в условиях максимального отстранения управления ими. Методолог осуществляет надзор, используя шаблоны, а когда система усложняется - придумывает новые. Проблемы же, обнаруживающиеся при этом, определяются методологами как возникающие только по причине неточно составленных шаблонов - инструкций, форм, постановлений. Например, все ООПы, ФОСы и пр. в вузах, целью которых как раз и является теоретическое обоснование на гегемонию (А. Грамши) административных управленцев над профессионалами научными, педагогическими или отраслевыми. Конечной же целью является мегасистема шаблонов, которая сама будет генерировать поправки, инструкции на основе новых данных. Это так называемая «экономика данных» («цифровая экономика»).

Понятно, что возможным это становится только при отсутствии идеологии, смыслов. Только безыдейность можно подменить технологией. Именно изъятие смыслов и делает возможным атомизацию и дробление общества. Поэтому безыдейность - важнейшая характеристика любой власти, необходимая для замены ее технологией. Как писал еще О. Шпенглер, диктатура возможна только во внекультурном, внеисторическом состоянии масс (Шпенглер, 1999).

Можно сказать, что позитивистское понимание науки, из которого рождается целая философия науки и ее истории, - это стремление уравнять «алмаз и уголь» на основании того, что их кристаллические решетки идентичны. Это «вид снизу». Он, конечно, не может уничтожить качественного различия угля и алмаза как различия их «эйдосов», но может заставить нас считать реальной (ибо «научно» обоснованной) именно их идентичность. Он может запретить «вид сверху» как идеалистический, ложно-иллюзорный, ненаучный. И сделать это вменяется в обязанность уже постпозитивизму с его социологической моделью науки, в которой проблематика философии и методологии науки заменяется проблематикой управления и манипуляции ею. Происходит это через жесткую институализацию, которая подчиняет науку системе запретов и поощрений, оформляет ее в социальных ролях и институтах.

Философской основой постпозитивизма становится эпистемологический конструктивизм и холизм. Первый обосновывает положение, что процесс осмысления реальности определяет саму реальность. А значит, никакой реальности нет, есть дискурс о ней. Таким образом, и реальность, и науку о ней определяет тот, кто контролирует этот дискурс. Второй же (холизм) позволяет размывать границы между дисциплинами (т. е. уничтожать их целостное, системное восприятие), менять причинно-следственные связи и пр. Следовательно, стремление построить науку в рамках определенной (позитивистской) интерпретации вовсе не является неким нейтральным методом, это выражение определенного целеполагания, определенной логики. Логика тех, кто контролирует дискурс, т. е. очерчивает его границы, - это логика «альтернативной церкви»4.

Таким образом, логический атомизм - это совсем не анархия, не «абсолютный плюрализм», как называл его Б. Рассел, а новые формы контроля. Позитивизм (сведение реальности к однообразным дробным фактам) нужен был для того, чтобы отделить от атомарных и молекулярных высказываний социологические конструкты-шаблоны, по Щедровицкому, через которые затем и управлять научным дискурсом. Именно для этого их отслоения (т. е. институализации науки) и необходимо было ее предварительное встраивание в парадигму логического атомизма и «абсолютного плюрализма». Следовательно, современная социологическая модель науки очерчивает номиналистически-позитивистский дискурс, иначе говоря, устанавливает порядок на анархических принципах. Но именно это же самое является и внутренним содержанием понятия «устойчивое развитие» в его истинном смысле.

Отличие данных логик представлено отличием структурного и системного анализов, а именно: структурный анализ основан на выделении неизменной морфологической константы (субстанциональных форм), изменению же и динамике подвержены лишь формы акциденталь-ные. А значит, движению во времени, текучести, становлению и изменению подвержены свойства, отдельные элементы, тогда как смыслообразующие структуры остаются неизменными. Системный анализ, напротив, выводит смысл из времени и индивидуальности каждой конкретной ситуации, определяемой с опорой на локализированный момент. Структура здесь понимается как сиюминутный момент, подчиненный постоянству процесса. Смысл не определяет процесс, а выводится из него, вернее, процесс и есть смысл.

Вследствие этого, хаос, фрагментарность ‒ это вовсе не отсутствие целеполагания, это именно целеполагание, просто иное, специфическое. Например, если в науке модерна понятие времени полагалось как внешний по отношению к предметам и физическим процессам фактор, т. е. определяло и организовывало их извне, и тогда, даже при фрагментарном, изотропном понимании пространства, субстанция толковалась хотя бы как масса, зависимая от времени через движение и силу (за что И. Р. Пригожин и критиковал классическую механику, которая, по его мнению, признавая необратимость процессов в линейном времени, строила свои модели как имеющие пространственный характер, а это есть скрытая «обратимость» времени), то современная синергетика абсолютизирует время и вносит его внутрь самого вещества. Следовательно, время становится не внешним фактором по отношению к предметам и физическим процессам, а внутренним. Это разлагает реальность изнутри. Любые формы однозначно признаются иллюзорными, случайными и воспринимаются негативно. А процессы распада, напротив, рационализируются и абсолютизируются, возводятся в норму. Так называемый «порядок из хаоса», «порядок как хаос». Та самая теория «перманентной революции» Поппера как основы понимания науки.

Понятно, что смысл здесь видится не в целостности, а в процессе ее разрушения. Отсюда, любое целое ‒ человек, вид, пол, возраст, не говоря уже о культурных формах – семье, обществе, нации, государстве – воспринимается как ложное и репрессивное. А процесс разрушения всего этого – как положительное и необходимое. Хаос, распад моделируются и постоянно воспроизводятся. Смысл не определяет процесс, а выводится из него. Т. е. это совсем не «мелкотравчатость» науки, как полагает А. И. Фурсов: «Узкоспециализированная, бисерно-мозаичная наука продуцирует соответствующий ей тип образования, в котором узкая спецподготовка развивается в ущерб общетеоретической, панорамной, с одной стороны, и аналитике, с другой» (Фурсов, 2013: 11). Нет, это – новые формы контроля. И это вовсе не «развод между Верой и Разумом», как полагает Андрей Ильич: «Ясно, что все это ведет к деинтеллектуализации науки, и если конец XIII века в Европе ознаменовался разводом между Верой и Разумом, то в конце ХХ столетия наметился развод между Интеллектом и Наукой» (Фурсов, 2013: 15). Нет, снова возразим мы Андрею Ильичу, это переход к Разуму, основанному на иной Вере, противоположной, перевернутой вниз. Это не отсутствие метафизики, а метафизика альтернативная.

Таким образом, вся борьба за «обнуление» человека и цивилизации ведется по одной и той же схеме и выражает одну и ту же революционную логику. Так что данное позитивистское понимание науки совсем не случайно. Оно вписывается в эту общую антисистемную (Л. Н. Гумилев) логику. Об этой логике, как о логике чужеродного правления, основанного на принципе «обратной ориентации», впервые писал еще О. Кошен (2004). Стремление к насильственному установлению «естественного» состояния – однородной и изолированной массы индивидов ‒ он считал главным условием непобедимости якобинского террора: «Этот революционный порядок держится только разрушением реального порядка» (Кошен, 2004: 257), и эта система «непобедима для управляемых при двух условиях: если они “освобождены” в отрицательном и демократическом смысле слова, т. е. разделены, изолированы и, с этих пор, беззащитны. Это во-первых, и во-вторых ‒ эта расчлененная масса должна быть однородной, чтобы политическая арифметика надзора имела дело с величинами одного порядка» (Кошен, 2004: 257‒258). Исходя из этого, стандартизация и сегментация – важнейшие условия гегемонии «чужих». Это стратегия чужеродного правления обратной ориентации, того, кто осваивает вторичный «антропогенный» ландшафт. Обратная ориентация, напомним, ‒ это искусственный порядок (шаблоны), который держится только разрушением реального порядка (смыслы, культурно-исторические формы). Л. Н. Гумилев называет такой способ борьбы против народов и цивилизаций методом «вавилонского столпотворения»⁵.

Понятно, что данная логика не могла зародиться внутри культурно-исторических форм – народов, обществ и государств. Это логика «обратной ориентации» по отношению к ним, т. е. логика «чужих», во-первых. И это логика всемирной революции (Неста Вебстер) – во-вторых. Ибо любая революция является освоением вторичного, уже существующего культурно оформленного ландшафта! Поэтому логика революции – логика паразитарная. Освоение антропологического ландшафта ‒ это освоение, предполагающее у осваивающего не иное содержание, а иной способ существования, иную структуру.

Отсюда, и теория непрерывной научной революции Поппера, и теория Четвёртой промышленной революции К. Шваба являются выражением одной и той же логики. Но Четвёртая промышленная революция – уже не просто революция: «То есть согласно Швабу, его хозяевам, точнее, – Четвёртая промышленная революция не имеет отношения к промышленности. Она должна биологически закрепить социальное неравенство... И вот это медико-биологическое воздействие на человека должно изменить его таким образом, чтобы он стал человеком послушным»6. Иными словами, речь идет о биоцифровизации. На этой же логике основана и цифровая трансформация общества, которую Ш. Зубофф сравнивает со сгоном крестьян с земель7. Причем Ш. Зубофф делает свой главный вывод, идентичный нашему: цифровая трансформация общества ‒ не следствие развития цифровых технологий, а их причина. Это стратегия и целеполагание, в то время как развитие этих технологий – лишь следствие данного целеполагания.

Сделаем выводы.

Вопрос «ради чего ведутся сами исследования науки?» необходимо смещает проблему философии науки в плоскость мировоззренческого противостояния, в область историософии, антропологии и метафизики. А это значит, что инструментарием самой философии науки нельзя прорабатывать проблему философии же науки (например, спор Куна и Поппера), поскольку это будет представлять собой логический круг. Необходим контекст. И данный вопрос как раз к этому контексту нас и приводит. Итак, линейно-эволюционная установка на толкование науки, основанная на системном анализе (условный Поппер), с одной стороны, и установка дискретная, определяемая структурным анализом (условный Кун) ‒ с другой, определяются способами организации самого исследования. А это уже уровень не методов, а методологии (как системы установок, организующих любое исследование). Именно методологические подходы и определяют применение структурных или системных методов анализа. А так как выбор методологии определяется мировоззрением, то можно сказать, что результаты любых исследований уже заранее предопределены мировоззренческой позицией авторов. «Люди забывают, что критическая деятельность должна быть основана на методе, который не может быть получен чисто критическим путем. В действительности он вытекает из склада каждого конкретного мышления, и, таким образом, результат критической деятельности определяется методом, а он, в свою очередь, потоком существования, который несет на себе бодрствование и пронизывает его. Вера в безусловное знание характеризует невероятную наивность рационалистического века» (Шпенглер, 1999: 347).

Это мировоззренческое противостояние и является причиной того, что на самом фундаментальном (парадигмальном) уровне вся история философии вообще (и философии науки, в частности) представлена противоположностью двух точек зрения на проблему субстанциональных и акцидентальных форм и их отношений. Одна позиция основывается на убеждении, что субстанции (сущности) есть нечто самостоятельно сущее, они реальны и им принадлежат акциденции, не имеющие бытия помимо субстанций8. Тогда пространство видится оформленным, структурированным (на основе платонической иерархии идей), анизотропным (неоднородным, иерархичным), а время – вторичным, не существующим самим по себе, обратимым. А значит, идеальная, смысловая составляющая мироздания ‒ реальна. Бытие проницаемо для Истины, Смысла (П. Флоренский). Данная установка и предполагает структурный анализ.

Иная позиция исходит из того, что сущность (субстанция) не имеет значения самостоятельно сущего, которому принадлежат акциденции, не имеющие бытия помимо субстанций. Различие субстанциональных и акцидентальных форм, иерархия здесь не признаются. Идеальная, смысловая составляющая мироздания однозначно признается нереальной – субъективной, иллюзорной. Пространство понимается как однородное (изотропное), бесконечно делимое и подчиненное времени. Познание направлено на единичное, и его предметом оказываются акциденции (знание трактуется как установление связей между ними), теоретические способности утрачивают свой онтологический статус. Это путь «снизу». Но так как из низшего нельзя прийти к высшему, от частей к целому, то целое, смысловое переводится в процесс, начинает толковаться как бесконечное становление, цель которого в нем самом. Эта позиция предполагает системный анализ.

Таким образом, стремление построить науку в рамках определенной (позитивистской) интерпретации вовсе не является неким нейтральным методом, это выражение определенного целеполагания, мировоззренческой позиции. А от того, чьей мировоззренческой позицией очерчивается дискурс, зависит, кто устанавливает культурную гегемонию, ибо наука в ее общем, пара-дигмальном, а не прикладном смысле определяет и образовательную, и культурную политику. Недаром социологическая модель науки заменяет проблематику философии и методологии науки проблематикой управления и манипуляции ею.

И последнее. Установка большинства современных авторов на «сглаживание» противоположных позиций (условного Куна) и (условного Поппера) также является позицией. Худшей, на наш взгляд. Это позиция постмодернистского всесмешения. Постмодернизм как раз и направлен на хаотизацию и нивелировку, уничтожение границ, форм (методологических, мировоззренческих) и структурированного знания. Именно это является условием «сглаживания». То есть установка на «сглаживание» необходимо предполагает изъятие мировоззренческих и методологических (да вообще любых!) контекстов. Кстати, именно в этом плане работает искусственный алго-ритм9, выдающий «гладкие тексты» или «ментальный доширак» (И. Ашманов).