Рецепция классического текста в поэзии Александра Кушнера и Екатерины Полянской

Рецепция классического текста в современной русской литературе – актуальная тема в исследованиях современных отечественных филологов, культурологов. Традиционно понятие «классический текст» относится к античной литературе. Вопрос об обращении русских писателей к античному тексту хорошо изучен в отечественном литературоведении [Кнабе 2000]. Особенностям взаимодействия античного претекста с современной русской поэзией посвящено диссертационное исследованию П.А. Цыпилёвой, изучившей творчество петербургской поэтической школы неоакмеизма Арсения Тарковского, Александра Кушнера, Сергея Стратановского и выявившей, что в их творчестве «осуществляется адаптация «высокого» античного искусства путем упразд- нения дистанции между античностью и современностью, выстраиванием античных мифонимов, литературных сюжетов и интертекстуальных отсылок к произведениям античных авторов в современный контекст» [Цыпилёва 2016, 16]. Отметим, что данное исследование проводилось на основе рецептивной эстетики, что отличает ее от трудов предшествующих исследователей. В филологических исследованиях применяется понятие текста и классического текста, поэтому следует сформулировать рабочее понятие художественного текста и классического текста. В определении художественного текста мы ориентируемся на монографию Ю.М. Лотмана «Структура художественного текста» (1998), в которой художественный текст определяется как «сложно построенный смысл. Все его элементы суть элементы смысловые» [Лотман 1998, 24] и «каждый художественный текст создается как уникальный, ad hoc сконструированный знак особого содержания», противоречие между уникальностью художественного текста и его повторяемость снимаются, по мнению исследователя тем, что ««уникальный» знак оказывается «собранным» из типовых элементов и на определенном уровне «читается» по традиционным правилам. Всякое новаторское произведение строится из традиционного материала. Если текст не поддерживает памяти о традиционном построении, его новаторство перестает восприниматься» [Лотман 1998, 35]. В современных междисциплинарных исследованиях по литературоведению, искусствоведению и культурологии проблемы определения классических текстов становятся предметом дискуссий, отражающих сложность и многоуровневость самого предмета исследования. В публикациях М.В. Михайловой «Классический текст как личное бытие» (2011) и «Эстетика классического текста» (2007) представлены попытки наметить пути исследования классического текста с позиции философской эстетики. Исследователь отмечает: «Классический текст (под классическим текстом будем разуметь совершенный литературный текст, высокое качество коего подтверждено традицией) с этой точки зрения предстает как инструмент метафизического перехода. Его словесная структура, хранящая пережитый автором опыт интенсивности и полноты бытия (которая в этом мире существует не только как блаженство, но и как страдание), может перенастраивать наше восприятие таким образом, чтобы и в нас раскрывалась способность быть. Для автора текст – это запечатленный в слове след неизреченного опыта, для читателя – карта, где обозначен путь» [Михайлова 2011, 259]. Ценность художественного классического текста исследователь определяет: «художественным совершенством, то есть той прозрачностью и гармонией формы, которые вводят нас в особое состояние ума, где расширяются границы повседневного существования и наше существо отвечает метафизическому желанию, пусть и неутолимому, но предстоящему как зов и несущему отсвет Другого…» [Михайлова 2011, 259].

Материалы и методы исследования

Теоретико-методологической основой исследования являются историко-функциональный, историко-генетический, методы интерпретации текста с привлечением литературно-эстетического контекста, а также методов рецептивной эстетики, сравнительно-типологического и имманентного анализа произведений Александра Кушнера и Екатерины Полянской.

В современной поэзии намечается тенденция вольной интерпретации и бесконтрольного расширения смыслового поля, связанного с личностью и творчеством А.С. Пушкина. Р.Г. Круглов дает ценностную характеристику взаимоотношений пушкинской традиции с другими видами обращения к наследию Пушкина в русской поэзии второй половины ХХ в. и приходит к выводу о том, что «в литературе подмена пушкинской традиции пушкинским мифом может быть не только следствием непонимания или литературной игрой, но и сознательной информационной атакой, направленной против нравственности и ценностного ядра русской культуры» [Круглов 2024, 2732]. Е.Е. Анисимова, отмечая необходимость исследования специфики рецепции русской литературной классики на рубеже XIX–XX вв., указывает на ее своеобразие на уровне рецептивной эстетики и поэтики: «Существовавшая в главных европейских традициях дистанция между классикой и современностью (условно говоря, между Буало и Бодлером, Шекспиром и Уайльдом, Данте и Маринетти и т.д.) в русском случае сжималась и превращалась в резко проведенную и остро проблемати-зированную границу. Акт самопознания новой культуры имел отношение не только к «давнопрошедшему» времени великих эстетических достижений, но к наследию и репутации «живых» классиков – Толстого и Чехова, – с которыми модернистская проза и поэзия находились в состоянии напряженного диалога» [Анисимова 2018, 231]. На эту особенность указывал и Ю.М. Лотман: «Русская литература между Пушкиным и Чеховым представляет бесспорное единство» [Лотман 1997, 594]. Современные поэты также часто обращаются к наследию не только классической поэзии (Г.Р.Державина, А.С.Пушкина и др.), но и «живых классиков» ХХ в. (И.А. Бродский, Е.А. Евтушенко и др.), Необходимость исследования литературы модернизма сформировало в литературоведении 1950-х гг. школу рецептивной эстетики (М.М. Бахтин, Х.-Р. Яусс, В.И. Тюпа). Рецептивная эстетика позволяет расширить границы литературоведческих исследований, включая в них как вершинные достижения литературы, так и творчество писателей «второго», «третьего» ряда, создающих «литературный фон», потому что «качество и ранг литературного произведения определяются <…> трудноуловимыми критериями художественного воздействия, рецепции и последующей славы произведения и автора» [Яусс 1995, 41]. Выявление писательской и читательской рецепции классической поэзии в современной литературе и культуре является важной задачей рецептивной эстетики, когда «художественный объект предстает как дискурс – трехстороннее коммуникативное событие: автор – герой – читатель. Для того, чтобы оно состоялось, чтобы произведение искусства было «произведено», недостаточно креативной (творящей) актуализации этого события в тексте, необходима еще и рецептивная его актуализация в художественном восприятии. Художественный объект перемещается в сознание адресата – в концептуализированное сознание «своего другого»» [Тюпа 1997, 176].

Наиболее часто в филологических исследованиях изучается обращение современных писателей к личности и литературному наследию А.С. Пушкина.

Рецепции пушкинского текста в постмодернистской картине миромоде-лирования посвящены исследования О.В. Богдановой [Богданова 2009], этапы формирования в русской литературе и культуре пушкинского мифа рассматривают М.В. Загидуллина, Р.Г. Круглов [Загидуллина 2001; Круглов 2024], обращение к образу Пушкина в современной поэзии изучают Л.А. Карпуш-кина, И.А. Тарасова, Т.Г. Шеметова, Л.Л. Шестакова [Карпушкина 2000; Тарасова 2019, Шеметова 2010, Шестакова 2020], вопросы пушкинской традиции в литературе и в творчестве отдельных писателей рассматриваются в трудах Ю.М. Лотмана, Л.С. Борисовой, А.М. Ранчина, Т.Л. Рыбальченко, И.А. Толма- шова, Л.Л. Шатихиной [Лотман 1997, Борисова 2003, Ранчин 2001, Рыбальчен-ко 2010, Толмашов 2009, Шатихина 2008], рецепцию пушкинского текста в современной литературе исследуют Е.Е. Анисимова, Л.А. Карпушкина, И.В. Кудряшов, Т.Н.Сузанская, [Анисимова 2018, Карпушкина 2000, Кудряшов 2014, Сузанская 2016]. Т.Г. Шеметова применяет герменевтический подход к пониманию и изучению «пушкинского текста» как единого целого к исследованию романа «Предположение жить. 1836» А. Битова, отмечая, что «все издания текстов Пушкина – так или иначе «физические акты», попытки воскрешения, и каждое издание, от столичного до провинциального, путем перестановки текстов, по словам Андрея Битова, дает нам нового Пушкина…» [Шеметова 2010, 194].

Обращение современных писателей к литературному наследию А.С. Пушкина обозначают через понятия «пушкинская традиция», «пушкинский миф», «пушкинские реминисценции», «пушкинское влияние», «пушкинское слово». Отметим, что понятие «пушкинский текст» ввел в научный оборот Б.М. Гаспаров в книге «Язык, память, образ» (1996). Т.Н. Сузанская предлагает под «пушкинским текстом» русской литературы понимать «некий «сверхтекст», совокупность всего того в классической (послепушкинской), современной и новейшей литературе, что определено, навеяно, подсказано пушкинскими произведениями, идеями, мыслями, словообразами», по мнению исследователя, содержание понятия «пушкинский текст» шире, чем понятие «пушкинская тема»: «В нем фокусируются разные смыслы: Пушкин и его творчество как феномен русской культуры, как мировоззренческая категория, философская идея, как символ, миф. У «пушкинского текста» своя структура, эволюция, язык, своя организованность по вертикали (диахронно) и по горизонтали (синхронно) и своя смысловая связность» [Сузанская 2016, 21]. Исследователи чаще всего пушкинский текст рассматривают, выявляя интертекстуальные связи с произведениями современных поэтов [Богданова 2009; Ранчин 2001].

В лингвистических исследованиях (Л.Л. Шестакова (2020), И.А. Тарасова (2019)) с применением «отсловарного» подхода к теме анализируются контексты, метаязыковые маркеры, особенности восприятия творчества, судьбы, самого образа А.С. Пушкина литераторами последующих эпох. Так, Л.Л. Шестакова на основе анализа данных «Словаря языка русской поэзии ХХ века» выявила, что пушкинское начало проявляется в творчестве поэтов Серебряного века в использовании имени национального поэта в сильной позиции заглавия текста, в неоднократном вынесении строк А.С. Пушкина в позицию эпиграфа, а также многообразную ассоциативность в восприятии А.С. Пушкина отдельными поэтами (М.И. Цветаевой, В.В. Хлебниковым), соположенность его имени (часто звуковая), его образа с предметами и понятиями разной природы [Шестакова 2020, 97–102].

Рассмотренные исследования позволили наметить цель, задачи и направления исследования. Методологической основой нашего исследования стали исследования М.М. Бахтина, Ю.М. Лотмана, Х.-Р. Яусса, В.И. Тюпы.

В филологических исследованиях наиболее активно разрабатывается вопрос о рецепции пушкинского текста в современной русской поэзии, в частности, творчеству выдающегося поэта и литературного критика, эссеиста, члена Союза писателей России Александра Семеновича Кушнера (1936 г.р.) в аспекте поэтического диалога с античной культурой [Цыпилёва 2016], поэтический диалог с А.С. Пушкиным [Рыбальченко 2010]. Творчество Екатерины Владимировны Полянской (1967 г.р.) – поэта и переводчика, члена Союза пи- сателей России еще не становилось предметом научного исследования, особенно в аспекте рецепции классического текста в ее художественном сознании. Специальных исследований, выявляющих рецепцию классического текста в творчестве современных поэтов очень мало. Выбор поэтов в качестве объекта исследования обусловлен тем, что все они связаны с Петербургом: А. Кушнер и Е. Полянская родились и живут в Петербурге. Они представляют два поколения современной поэзии, их творчество отличается диалогичностью и интеллектуальностью.

Обсуждение

Александр Кушнер в своей поэзии активно обращается к классическому тексту, как к античной литературе и мифологии, так и к русской классической литературе. Аллюзии, реминисценции, цитаты, образующие конструкцию «текст в тексте», включают в заглавия своих стихотворений и в эпиграфы, а также сюжеты, мотивы, образы позволяют проводить параллели с историей нашей страны, литературными явлениями прошлого. В статье мы рассматриваем стихотворения из сборника А. Кушнера «Меж Фонтанкой и Мойкой» (СПб., 2022). В стихотворениях А.С. Кушнера упоминаются русские поэты XVIII в. (В.В. Капнист (1), И.И. Хемницер (1)) и XIX в. (Е.А. Боратынский, А.С. Пушкин (10), М.Ю. Лермонтов (2), А.А. Фет (4), Ф.И. Тютчев (2)), прозаики (Ф.М. Достоевский (2), Л.Н. Толстой (1), Н.В. Гоголь (2)) и поэты ХХ в. – «живые классики» (И.Ф. Анненский (1), А.А. Ахматова (6), А.А. Блок (9), И.А. Бродский, О.Э. Мандельштам (3), Б.Л. Пастернак (5), М.И. Цветаева (1), В.В. Набоков (1), К.И. Чуковский(1)). Русский классический претекст в стихотворениях А.С. Кушнера представляется как прямое наименование. Рассмотрим на примере стихотворения «Рай – это место, где Пушкин читает Толстого» [Кушнер 2022, 257], в котором единственный раз упоминается в этом сборнике Л.Н. Толстой, в фантастической ситуации, которая возможна только в поэтическом тексте: А.С. Пушкин читает Л.Н. Толстого. Через цитаты из произведений А.С. Пушкина и Л.Н. Толстого А. Кушнер показывает преемственную связь между творчеством двух гениев русской литературы: «Гости съезжались на дачу…» – так начинается незаконченная повесть А.С. Пушкина о Зинаиде Вольской и Минском, эпиграф к «Анне Карениной», представленный в виде аллюзии «Все ли, не знаю, счастливые семьи похожи? / Надо подумать еще… Может быть, и не все» [Кушнер 2022, 257]. Лирический герой стихотворения уверенно «на равных» ведет диалог с двумя признанными классиками русской литературы, вовлекая читателя в интеллектуальную беседу, в которой все посвященные в классическую литературу из подтекста прочитывают намного больше, чем сказано в самом тексте. Лирический герой отказывается упрощать свою поэзию до описания пейзажа: «Это куда интереснее вечной весны. / Можно, кончено, представить, как снова и снова, / Луг зацветает и все деревца зелены» [Кушнер 2022, 257].

Примеры паратекстуальности также часто встречаются в заглавиях стихотворений А.С. Кушнера. Так, например, названия стихотворений «Пиковая дама» [Кушнер 2022, 268], или ««Медный всадник» стальным был написан пером…» [Кушнер 2022, 269] сразу же напоминают нам известные произведения А.С. Пушкина. И хотя при чтении стихотворения «Пиковая дама» мы узнаем, что речь идет об опере, но ассоциативная интертекстуальная связь уже возникла в нашей памяти:

Что-то в «Пиковой даме» такое было,

Что меня еще в детстве заворожило, Не про повесть – про оперу говорю, Так от музыки этой меня знобило, Что Чайковского втайне благодарю [Кушнер 2022, 268].

В стихотворении «"Медный всадник" стальным был написан пером…» дается лаконичная, точная и эмоциональная характеристика поэмы А.С. Пушкина:

«Медный всадник» стальным был написан пером,

Не гусиным, – и это заметно,

И особенно там, где, задуман Петром,

Город чудно вознесся, победно [Кушнер 2022, 269].

Вторая строфа, соединяя мысли первой и третьей строф, которые представляют кольцевую композицию, закольцованную образом гусиного пера, отсылает нас и к размышлениям о судьбе поэта и поэзии, о сущности творчества, о судьбе великого города на Неве и судьбах его жителей: «Есть горячая связь меж пером и рукой, / Стихотворной строкой и суставом / Локтевым, меж тяжелой, державной рекой / И живым человеческим правом» [Кушнер 2022, 269].

В третьей строфе преобладает почти интимная, задушевная интонация, которая подкрепляется риторическим вопросом: «Как утешить его, как спасти нам?»:

И любуюсь царем, и Евгения жаль, Как утешить его, как спасти нам? Словно автор откладывал в сторону сталь И писал о нем прежним, гусиным [Кушнер 2022, 269].

А.С. Кушнер и в этом стихотворении остается верным своему поэтическому стилю, в котором предметный мир позволяет подчеркнуть контраст между государственным (стальное перо) и частным (гусиное перо).

Стихотворение «Я смотрел на поэта и думал: счастье…» А.С. Кушнер посвятил И.А. Бродскому, которого лично знал. В нем образ правителя помогает дать очень точную, яркую, метафоричную оценку творчества И.А. Бродского:

Я смотрел на поэта и думал: счастье,

Что он пишет стихи, а не правит Римом, Потому что и то и другое властью Называется, и под его нажимом

Мы б и года не прожили – всех бы в строфы

Заключил он железные, с анжабеманом…[Кушнер 2022, 186].

Античные образы (город Рим, правитель Калигула – Гай Юлий Цезарь) и образ русского царя Ивана Грозного, с одной стороны, помогают дать характеристику смелости и уверенности поэзии И.А. Бродского, с другой – лирический герой противопоставляет ему свою «тихую лирику»:

А уж мне б головы не сносить подавно За лирический дар и любовь к предметам, Безразличным успехам его державным И согретым решительно-мягким светом.

Или

А в стихах его власть, с ястребиным криком И презреньем к двуногим, ревнуя к звездам, Забиралась мне в сердце счастливым мигом, Недоступным Калигулам или Грозным, Ослепляла меня, поднимая выше Облаков, до которых и сам охотник,

Я просил его все-таки: тише! тише! [Кушнер 2022, 186].

Заключительные строки стихотворения также наполнены интертекстуальными ассоциациями, связанными с образом ласточки, которая имеет богатую традицию в русской классической литературе, начиная с «домовитой ласточки» из стихотворения «Ласточка» Г.Р. Державина:

Мою комнату, кресло и подлокотник Отдавай. – И любил меня и тиранил: Мне-то нравятся ласточки с голубою Тканью в ножницах, быстро стригущих дальний Край небес. Целовал меня: Бог с тобою! [Кушнер 2022, 186].

А.С. Кушнер легко обращается с античным и русским классическим текстом, на канве которого создает свой оригинальный текст. В финале стихотворения поэт напомнил нам и оды Горация о гармонии в природе, и выбор, который делали многие поэты, начиная с Г.Р. Державина, К.Н. Батюшкова и А.С. Пушкина в пользу поэтического уединения, который восходит к поэзии Горация (Евгению. Жизнь Званская» Г.Р. Державина, «Мои пенаты» К.Н. Батюшкова, «Послание к Юдину», «Осень» А.С. Пушкина). Это не первое обращение А.С. Кушнера к творчеству Г.Р. Державина. Реконструкцию державинского мира в поэзии А.С. Кушнера рассмотрела В.В. Биткинова и отметила, что в стихотворении «Солонка» (1966) «… реминисценции из «Евгению. Жизнь Званская», «Приглашение к обеду», стихотворений, где фигурирует поэтическое имя первой жены – Пленира, воспроизводятся важнейшие философские мотивы: оппозиция столичной и домашней (деревенской) жизни, мысли о бренности человека и даже самой поэзии» [Биткинова 2014, 76–77]. А.С. Кушнер в стихотворении «А бабочка стихи Державина читает…» обращается к программной для Г.Р. Державина философской оде «Бог», осмысливая через образ бабочки знаменитую поэтическую формулу поэта XVIII в.: «Я царь, – я раб, – я червь, – я Бог!»:

А бабочка стихи Державина читает

И радуется им: Я червь. – твердит, – я Бог! Убогий червячок вдруг крылья распускает: Узорная канва и радужный глазок [Кушнер 2019].

Реминисценция из державинской оды позволяют А.С. Кушнеру обобщить философские размышления о смысле жизни, провести мысль о хрупкости мира. Введя в контекст державинского просветительского утверждения величия человека (и царь, и Бог), пары «бабочка – червь», поэт утверждает:

Уж точно, у нее для гордости и грусти Все основания есть, и больше, чем у нас [Кушнер 2019].

Образы насекомых чаще всего в литературе и культуре ассоциируются с хрупкостью и недолговечностью жизни. Стихотворение А.С. Кушнера образом бабочки актуализирует элегический код русской литературы, восстанавливая в ассоциативной памяти читателя стихотворения, посвященные мифопоэтическим значениям мотыльков, бабочек («Бабочка» А.А. Фета, «Настанет день – исчезну я» И.А. Бунина, «Бабочка» и «Муха» И.А. Бродского, «Бабочка» В.В. Набокова и др.), по-разному решающих проблему взаимоотношения мгновения, вечности, предопределенности и свободы. Вопрос об образе бабочки как элегическом коде в литературном произведении рассмотрела Е.Н. Рогова [Рогова 2007, 229–238]. Образ бабочки соединяет в себе две крайности из державинской формулы: она проходит путь от гусеницы (червяка), и крылатая парит в небе, приближаясь к Богу. Поэт называет и конкретный вид бабочки – огневка, махаон, однако точность описаний, не снижает трагичности звучания стихотворения, начинавшегося ироничным замечанием: «А бабочка стихи Державина читает»:

И кажется порой, что эта близость к Богу Досталась ей за то, что близость к червяку Томит сильней, чем нас, летунью-недотрогу, Чудовище в мехах, красавицу в шелку [Кушнер 2019].

Таким образом, А.С. Кушнер создает свои оригинальные тексты, активно привлекая античный и русский классические тексты. Размышляя о гармонии человека и природы, поэт напоминает известные строчки из произведений Горация, Г.Р. Державина, А.С. Пушкина. Реминисценции («А бабочка стихи Державина читает»), образы (образ бабочки), цитаты («Я червь, – твердит, – я Бог!») позволяет А.С. Кушнеру обобщить философские размышления о смысле жизни, актуализировать одический и элегический коды классического текста. Раскрывая тему творчества, поэт выносит в названия имена писателей-классиков: «Рай – это место, где Пушкин читает Толстого», «Пиковая дама», «"Медный всадник" стальным был написан пером…»).