Реквием по идеалу: деконструкция социальных мифов в кинокультуре позднего СССР
Журнал: Культурологический журнал @cr-journal
Рубрика: Историческая культурология
Статья в выпуске: 4 (66), 2026 года.
Бесплатный доступ
Статья посвящена исследованию процессов деконструкции социальных мифов в кинокультуре позднего СССР, рассматриваемых как следствие кризиса советской символической системы, который проявился в художественном кинематографе 1980-х годов. На основе семиотического подхода Р.Барта анализируются художественные механизмы разрушения мифов о светлом будущем, сакральной власти, новом человеке и победоносной истории, вследствие чего доказывается, что позднесоветский кинематограф не только отражал кризис официальной идеологии, но и выступал самостоятельным фактором трансформации общественного сознания, формируя новые способы интерпретации исторического опыта и культурной идентичности.
Короткий адрес: https://sciup.org/170214044
IDS: 170214044 | DOI: 10.34685/HI.2026.41.16.007
Requiem for the ideal: deconstruction of social myths in the film culture of the late USSR
The article examines the processes of deconstruction of social myths in the film culture of the late Soviet period, understood because of the crisis of the Soviet symbolic system that became particularly evident in Soviet cinema of the 1980s. Drawing on the semiotic approach of Roland Barthes, the study analyzes the artistic mechanisms involved in the deconstruction of the myths of a bright future, sacred political power, the new Soviet man, and a victorious history. The analysis demonstrates that late Soviet cinema not only reflected the crisis of official ideology but also acted as an independent factor in the transformation of public consciousness by developing new ways of interpreting historical experience and cultural identity.
Текст научной статьи Реквием по идеалу: деконструкция социальных мифов в кинокультуре позднего СССР
Культурные реалии позднесоветского общества представляют значительный интерес для современного гуманитарного знания, поскольку именно в данный исторический период особенно отчетливо проявилось противоречие между устойчивыми идеологическими конструкциями, определявшими нормативную картину советского мира, и изменявшимся социальным опытом повседневной жизни, вследствие чего прежняя система ценностно-смысловых координат постепенно утрачивала внутреннюю убедительность и способность обеспечивать интеграцию коллективного сознания. Существенным проявлением данного процесса стало ослабление социальных мифов, сформировавшихся на различных этапах развития советского государства и выполнявших функции интерпретации исторического прошлого, моделирования желаемого будущего, легитимации государственной власти и нормативного конструирования образа советского человека.
Актуальность исследования определяется необходимостью рассмотрения позднесоветской культуры не только как пространства отражения социально-политического кризиса, но и как самостоятельного механизма его символического осмысления, поскольку именно художественная культура, и прежде всего кинематограф, позволяла фиксировать изменения коллективных представлений еще до того, как они приобретали завершенное политическое и институциональное выражение. В 1980-е годы советские социальные мифы постепенно утрачивали прежнюю способность организовывать коллективный опыт, превращаясь в знаковые конструкции, сохраняющие внешнюю форму, но все более заметно утрачивающие первоначальное ценностное содержание, вследствие чего между официальной идеологической картиной мира и повседневной социальной реальностью возникал устойчивый разрыв.
Проблема исследования заключается в определении механизмов, посредством которых позднесоветский кинематограф фиксировал кризис базовых социальных мифов советского общества, а также в выявлении особенностей художественного переозначивания тех ценностных и символических конструкций, которые ранее воспринимались как основания коллективной идентичности. В связи с этим возникает вопрос о том, каким образом в кинематографе 1980-х годов изменяется содержание представлений о будущем, государственной власти, нормативной личности и историческом прошлом, а также почему экранные образы начинают демонстрировать несоответствие между официальными идеологическими установками и конкретным человеческим опытом.
Цель исследования состоит в выявлении и систематизации механизмов деконструкции базовых социальных мифов советского общества в кинематографе 1980-х годов посредством сопоставительного анализа художественных произведений, репрезентирующих кризис мифов о светлом будущем, сакральной власти, новом человеке и победоносной истории.
Для достижения поставленной цели в исследовании решаются следующие задачи: раскрыть содержание понятия социального мифа как механизма конструирования коллективной идентичности; определить основные социальные мифы советской идеологической системы и выполняемые ими культурные функции; выявить причины и формы ослабления данных мифологических конструкций в позднесоветский период; проанализировать способы их художественного переозначивания в отечественном кинематографе 1980-х годов; установить общие и специфические механизмы экранной деконструкции мифов о будущем, власти, новом человеке и исторической победоносности.
Критериями отбора анализируемых фильмов выступили, во-первых, принадлежность произведения к советскому кинематографу периода 1980-х годов, рассматриваемого как этап интенсивной трансформации официальной символической системы, во-вторых, наличие в фильме выраженной проблематизации одного или нескольких базовых социальных мифов советского общества, в-третьих, возможность выявить посредством художественной структуры фильма конкретный механизм изменения первоначального мифологического содержания, включая иронизацию, десакрализацию, инверсию, психологизацию, трагизацию или перенос мифологической конструкции в иной ценностный контекст, в-четвертых, репрезентативность произведения для сопоставления различных направлений художественной рефлексии позднесоветской эпохи. В соответствии с данными критериями были рассмотрены фильмы «Остановился поезд» В. Абдрашитова, «Чучело» Р. Быкова, «Иди и смотри» Э. Климова, «Кин-дза-дза!» Г. Данелии, «Плюмбум, или Опасная игра» В. Абдрашитова, «Забытая мелодия для флейты» Э. Рязанова, «Покаяние» Т. Абуладзе, «Маленькая Вера» В. Пичула и «Любовь с привилегиями» В. Кучинского.
Научная новизна исследования заключается в сопоставлении различных кинематографических стратегий позднесоветского периода через призму единой системы базовых социальных мифов, что позволяет рассматривать разножанровые и тематически неоднородные фильмы не как совокупность отдельных произведений, критически изображающих советскую действительность, а как элементы единого процесса трансформации символической картины мира. Предлагаемое сопоставление позволяет установить структурное соответствие между типом социального мифа и способом его художественного переозначивания, благодаря чему деконструкция советской мифологии предстает как многоуровневый культурный процесс, затрагивающий представления о будущем, государстве, личности и исторической памяти.
Методология исследования опирается на семиотическую концепцию Р. Барта, рассматривающего миф как особую знаковую систему [2], а также на положения о функционировании социальных мифов как механизмов символического конструирования коллективного опыта. В рамках данного подхода художественный фильм рассматривается как сложный культурный текст, в котором социальные представления получают визуальную, сюжетную, образную и нарративную организацию. Дополнительное значение для анализа имеет концепция Ж. Бодрийяра, позволяющая рассматривать ситуацию, при которой первоначальное содержание символических конструкций постепенно замещается их внешней знаковой формой [3].
Принципиально важно разграничить используемые в исследовании понятия «деконструкция», «разрушение», «демифологизация» и «трансформация», поскольку они не являются полными синонимами и отражают различные стороны анализируемого культурного процесса. Под разрушением социального мифа целесообразно понимать утрату его прежней нормативной и интегративной функции, когда соответствующая мифологическая конструкция перестает восприниматься как безусловно истинная и обязательная для коллективного сознания. Демифологизация обозначает процесс выявления исторической, социальной или психологической условности мифа, в результате которого его сакральный или самоочевидный статус подвергается критическому осмыслению. Трансформация характеризует изменение содержания, функции или формы существования мифа при сохранении отдельных элементов его первоначальной символической структуры. Наконец, деконструкция в настоящем исследовании понимается как художественный механизм выявления внутренних противоречий мифологической конструкции посредством ее инверсии, иронического переозначивания, сопоставления с повседневным опытом, нарушения привычных смысловых связей или переноса первоначального символа в иной контекст.
Таким образом, деконструкция не обязательно предполагает полное уничтожение мифа. Напротив, в ряде рассматриваемых произведений происходит сохранение отдельных мифологических образов при радикальном изменении их значения, вследствие чего прежний символ продолжает существовать, но уже не выполняет первоначальной функции. Именно поэтому применительно к позднесоветскому кинематографу более корректно говорить о процессе деконструкции как о совокупности разрушения, демифологизации и трансформации социальных мифов, внутри которой прежние культурные формы подвергаются критической переработке и получают новые смысловые значения.
Социальный миф как механизм конструирования коллективной идентичности
Вслед за К.Г.Юнгом, рассматривавшим мифологические образы как проявление глубинных структур коллективного бессознательного [14], социальный миф целесообразно трактовать как особый механизм культурного конструирования и символической организации социальной реальности, посредством которого общество не только формирует представления о собственном прошлом, настоящем и будущем, но и закрепляет систему ценностных координат, нормативных моделей поведения и образов коллективной идентичности. В таком понимании социальный миф представляет собой не просто совокупность устойчивых представлений или идеологических сюжетов, а сложную знаковую конструкцию, в которой конкретные образы, события, персонажи и символы приобретают дополнительное, вторичное значение и начинают репрезентировать более широкий ценностно-смысловой порядок. Именно эта способность превращать исторический факт, социальный институт или конкретного человека в знак определенной системы ценностей обеспечивает мифу возможность длительного воздействия на общественное сознание.
Семиотическая интерпретация социального мифа, восходящая к концепции Р.Барта, позволяет уточнить механизм такого воздействия. В рамках его представлений миф функционирует как вторичная знаковая система, в которой уже существующий знак, обладающий собственным непосредственным значением, включается в новый контекст и начинает выполнять функцию означающего для дополнительного идеологического смысла. Иными словами, миф не обязательно создает новый образ, поскольку он способен переорганизовывать значение уже существующего образа, события или символа, превращая его в носитель определенной идеологии. В результате конкретное историческое событие может представляться не просто как факт прошлого, а как доказательство закономерности определенного исторического пути, государственный лидер может восприниматься не только как политический деятель, но и как символ мудрого руководства, а образ будущего общества может превращаться в знак неизбежности исторического прогресса [2]. Для анализа советской социальной мифологии данный подход имеет принципиальное значение, поскольку позволяет исследовать не только содержание идеологических нарративов, но и способы производства их вторичных значений.
Так, например, образ вождя в советской визуальной культуре имел непосредственное значение портрета конкретного политического деятеля, однако посредством регулярного воспроизведения в определенных пространственных, композиционных и ритуальных контекстах приобретал вторичное мифологическое значение, связанное с мудростью, исторической правотой, жертвенным служением государству и воплощением коллективной воли. Аналогичным образом изображение революционных событий или военной Победы первоначально отсылало к конкретным историческим событиям, однако в рамках мифологической системы становилось знаком закономерного рождения и утверждения нового общественного порядка. Тем самым мифологизация осуществляется через переход от единичного факта к универсализированному смыслу, когда историческое событие начинает восприниматься как естественное, самоочевидное и ценностно безусловное основание настоящего.
Как полагает А.В.Ставицкий, «миф формирует смысловое поле культуры» [11, с. 48], то есть создает определенный образ прошлого, настоящего и будущего, организованный вокруг значимых для общества культурных ценностей. В свою очередь А.Г.Иванов определяет социальный миф как «ценностно нагруженный феномен» [4, с. 373], подчеркивая тем самым, что его воздействие определяется не только способностью предлагать определенную интерпретацию действительности, но и нормативностью закрепляемых посредством этой интерпретации ценностей. В мифологизированной картине мира ценностное содержание перестает восприниматься исключительно как предмет рационального выбора и приобретает характер социальной нормы, следование которой представляется естественным, необходимым и общественно одобряемым.
В свою очередь А.В.Ульяновский отмечает, что социальный миф ориентирован на «формирование определенных моделей поведения» и посредством символических средств участвует в конструировании социальной реальности [12, с. 124]. Следовательно, мифологическая система выполняет одновременно когнитивную, ценностную и нормативную функции: она объясняет человеку устройство окружающего мира, определяет значимость отдельных явлений и одновременно предлагает образец поведения, соответствующий принятой системе ценностей. При этом устойчивость мифа обеспечивается именно единством этих функций, поскольку представление о том, «как устроен мир», непосредственно связывается с представлением о том, «как следует поступать» в данном мире.
Советские социальные мифы
Применительно к советской культуре особенно значимым становится тот факт, что мифологические значения формировались и закреплялись посредством повторяющегося использования одних и тех же знаковых комплексов в литературе, изобразительном искусстве, образовании, средствах массовой информации и кинематографе. Регулярное воспроизведение образов счастливого будущего, героического труда, мудрого руководителя, сплоченного коллектива, самоотверженного защитника Родины создавало устойчивые связи между конкретным визуальным образом и системой идеологических значений. В результате человек, сталкиваясь с соответствующим знаком, мог воспринимать вместе с его непосредственным содержанием и закрепленное за ним вторичное значение, уже не требующее отдельного рационального доказательства. Именно поэтому кинематограф являлся особенно эффективным инструментом мифологизации, поскольку соединял визуальный образ, сюжет, музыку, речь, эмоциональную идентификацию зрителя и повторяемость культурных кодов в единой знаковой структуре.
Социальная мифология имела принципиальное значение и при формировании советского государства, которое представлялось масштабным историческим проектом создания нового, справедливого и передового общества. Советская идеология формировала систему представлений, основанную на идеях равенства, коллективизма, просвещения, социальной справедливости и достижения общественной гармонии, причем данные ценности не просто декларировались, а включались в систему мифологических образов, благодаря чему получали конкретное эмоционально и символически насыщенное выражение. Образ будущего общества, например, функционировал одновременно как представление о предполагаемом состоянии социальной организации и как знак исторической цели, оправдывающей действия настоящего.
При этом сама идея желаемого гармоничного мира не была исключительно продуктом советской эпохи, поскольку представления о справедливом пространстве, свободном от голода, болезней, социальной вражды и страданий, существовали и в более ранней отечественной культурной традиции. Показательны в этом отношении народные легенды о Беловодье, представлявшемся таинственной землей, где люди живут мирно и счастливо. В контексте советской культуры подобная архетипическая структура могла получить новое идеологическое наполнение: традиционное представление о недостижимой земле благополучия трансформировалось в образ исторически достижимого коммунистического будущего. Поэтому можно согласиться с мнением А.В.Некиты и С.А.Маленко о том, что советская мифология опиралась на глубинные архетипические структуры коллективного сознания, благодаря чему на этапе своего формирования приобрела устойчивость и широкое культурное значение [9, с. 103].
Таким образом, с точки зрения семиотической интерпретации социальный миф представляет собой систему знаков, в которой первичное значение образа или события дополняется вторичным ценностноидеологическим значением, вследствие чего конкретный объект начинает репрезентировать более широкую картину социальной реальности. Для настоящего исследования это положение принципиально важно, поскольку деконструкция советских социальных мифов рассматривается далее не просто как критика определенных идеологических положений, а как изменение функционирования соответствующих знаков: портрет вождя утрачивает значение символа безусловной мудрости и легитимности власти, образ будущего превращается из знака исторического прогресса в знак несбывшейся утопии, коллектив перестает автоматически означать пространство нравственного совершенствования, а героическое событие прошлого начинает восприниматься как сложный и противоречивый исторический опыт.
Рассмотрим данные социальные мифы с помощью таблицы 1.
Таблица 1. Ключевые социальные мифы советской идеологической системы
|
Социальный миф СССР |
Содержание мифа |
Основная социальная функция |
|
Миф о светлом будущем (телеологический миф) |
Советское государство стремилось построить новое социалистическое общество всеобщей справедливости, равенства и благополучия. |
Формировал образ желаемого будущего, мобилизовал общество на достижение общих целей и оправдывал политический курс государства. |
|
Миф о сакральной власти (мудром государстве, государстве-отце) |
Руководитель страны и руководство партии воспринимались как высшие авторитеты, которые заботятся о благе народа. |
Обеспечивал легитимность политической власти, укреплял социальную дисциплину и общественную стабильность. |
|
Миф о новом советском человеке |
Советский человек рассматривался как носитель ценностей коллективизма, высокой нравственности, трудолюбия и честности. |
Формировал нормативную модель личности, воспитывал чувство ответственности перед обществом и государством. |
|
Миф о победоносной истории (Революции и Великой Отечественной войны) |
Октябрьская революция и Победа в Великой Отечественной войне осмыслялись как сакральные события, определившие историческую правоту советского пути. |
Формировал коллективную историческую память, укреплял национальное единство, обеспечивал преемственность поколений и историческую легитимацию советской власти. |
Однако уже в 1980-е годы система сложившихся социальных мифов начинает стремительно утрачивать внутреннюю целостность. Причины этого процесса заключались не только в экономическом кризисе или политических преобразованиях, но прежде всего в разрушении самой символической картины мира.
Так, миф о светлом будущем престает восприниматься людьми как ценность, вследствие утраты веры в его достижение. Советские люди понимали, что достичь заданного идеала не удается, что регламентируемые на идеологическом уровне постулаты не работают. Одновременно происходила десакрализация государственной власти, было видно, что в партию вступают люди не ради служения народу, а ради корысти, стремления к карьерному росту и получения заветных привилегий.
Не менее глубокий кризис переживал и миф нового человека, поскольку расширение пространства частной жизни, распространение теневой экономики, рост потребительских ценностей все более отчетливо демонстрировали несовпадение официального идеала с повседневной жизнью. Как считает Ю.Ф. Айданова, процессы деконструкции советского мифа неизбежно сопровождались десакрализацией идеологических штампов, переосмыслением прецедентных образов и разрушением традиционного символического языка советской культуры [1, с. 225].
Разрушение мифа победоносной истории также происходило через постепенный отказ от исключительно героического повествования и обращение к трагическим, противоречивым и ранее исключенным из официальной памяти сторонам прошлого. В этом отношении интерес представляет наблюдение А.А.Целыковского, который отмечает, что кинообразы советского прошлого способны выполнять не только функцию героизации истории, но и становиться способом рефлексии над историческим опытом и коллективной травмой, вызванной распадом Советского Союза [13, с. 402].
Таким образом, к середине 1980-х годов советская социальная мифология перестала выполнять свою первоначальную интегративную функцию, поскольку каждая из ее ключевых конструкций последовательно утрачивала убедительность, вследствие чего разрушение мифа о светлом будущем неизбежно подрывало доверие к государственной власти, десакрализация власти разрушала представление о новом человеке, кризис коллективной идентичности изменял восприятие исторического прошлого, а совокупность указанных процессов формировала глубокий культурный кризис, который наиболее полно и последовательно был зафиксирован именно кинематографом позднего СССР, превратившимся из инструмента воспроизводства советской мифологии в пространство ее художественной деконструкции.
Процесс деконструкции социальных советских мифов в кинофильмах 1980-х годов
Как мы уже отмечали выше, одним из наиболее устойчивых оснований советской социальной мифологии являлся миф о светлом будущем. Однако данный миф в эпоху позднего СССР деконструировался, что нашло свое выражение в фильме Георгия Данелии «Кин-дза-дза!» (1986), где происходит окончательная инверсия советской утопии посредством превращения традиционного пространства научно-технического прогресса в антиутопическую модель цивилизации, внутри которой высокий уровень технологического развития сочетается с полной деградацией нравственных отношений, разрушением социальных связей и исчезновением гуманистических ценностей.
Происходящее в данном фильме можно объяснить, опираясь на концепцию Ж.Бодрийяра, рассматривающего процесс замещения реальности системой симулякров, утративших связь с первоначальным содержанием [3].
То же самое мы можем увидеть и в фильме «Кин-дза-дза!». Инопланетяне в нем, с одной стороны, представляют собой высокоразвитую в техническом плане цивилизацию: они перемещаются с планеты на планету в космических кораблях, используют технический прогресс, однако, с другой стороны, они неразвиты в нравственном смысле, в их обществе царят поистине варварские порядки, деление людей на касты, всеобщая моральная деградация. При этом на планете Плюк продолжают воспроизводиться сложившиеся веками ритуалы и церемонии, несмотря на то, что в значение их уже никто не верит. Отчасти это модель и позднесоветского общества, утратившего веру в светлое будущее.
Такой же переоценке подвергся миф о сакральности власти. В середине 1980-х годов художественное кино впервые начинает последовательно разрушать данный миф. Данные тенденции можно увидеть в фильме Вадима Абдрашитова «Плюмбум, или Опасная игра» (1986), в котором главный герой Руслан Чутко по прозвищу Плюмбум стремится во что бы то ни стало служить своему государству, однако делает это с помощью манипуляций и насилия. Получив крошечную власть над людьми посредством должности дружинника, он уже начинает ею злоупотреблять. В итоге его действия приводят к трагедии, гибнет его девушка Соня, а сам герой понимает, что именно он виноват в ее смерти.
Деконструкцию мифа о сакральной власти мы можем увидеть и в фильме Эльдара Рязанова «Забытая мелодия для флейты» (1987), где кризис власти впервые переносится во внутренний мир самого чиновника. Главный герой картины – чиновник средней руки Леонид Филимонов испытывает глубокий внутренний кризис: он не хочет быть бюрократом, ему по душе творческая профессия музыканта, однако он понимает, что именно чиновник может получить от государства те материальные привилегии, без которых в советском обществе прожить непросто. Филимонов часто презирает самого себя за приспособленчество и бессмысленность своей жизни, но ничего не может сделать. В итоге ради карьеры и материального достатка он отказывается и от своих убеждений, и от возможности заниматься творчеством, и от любви. Всё это приводит героя к сильнейшему сердечному приступу, который едва не заканчивается его смертью.
Разрушение этого же социального мифа можно проследить и в фильме Владимира Кучинского «Любовь с привилегиями» (1989), в котором показана история партийного деятеля высокого ранга, дважды героя Советского Союза Константина Гавриловича Кожемякина, который достиг почти всего, о чем может мечтать человек: материального обеспечения, уважения в обществе, расположения женщины, которая ему нравится. Однако он теряет эту любовь потому, что в молодости совершил недостойный поступок, подписав фактически смертный приговор невинному человеку. При этом Кожемякин уверен в своей правоте, ведь не он стремился уничтожить этого человека, такой была система государственного управления, которая и диктовала «правила игры».
В кинематографе 1980-х годов переосмыслению подвергся и миф о новом человеке как о носителе лучших нравственных качеств, воспитанных коллективом.
Одним из наиболее значительных произведений данного периода становится фильм Ролана Быкова «Чучело» (1983), в котором традиционная модель воспитания детей в советской школе подвергается глубокой художественной переоценке. Честную и добрую героиню фильма Лену Бессольцеву травят ее же одноклассники за поступок, который девочка не совершала. Дети доходят в своей жестокости до крайних мер, а учителя просто не обращают на это внимание. Таким образом, в фильме именно детский коллектив становится носителем жестокости и нравственной деградации, именно этому коллективу противостоит сильная личность.
Дальнейшее развитие тема кризиса нового человека получает в фильме Вадима Абдрашитова «Остановился поезд» (1982), где разрушение социальной мифологии раскрывается посредством изображения нравственной атмосферы взрослого общества. Катастрофа на железной дороге становится не только фабульным событием, но и символом общего кризиса общественной ответственности, поскольку практически каждый персонаж оказывается вовлеченным в систему взаимного равнодушия, стремления избежать личной ответственности и готовности переложить вину на другого. В результате коллектив утрачивает способность выступать субъектом нравственного действия, а общественная солидарность превращается в формальную идеологическую декларацию.
Наиболее радикальное художественное воплощение разрушение мифа о новом человеке получает в фильме Василия Пичула «Маленькая Вера» (1988). В нем показана деградация семейных отношений и личности. Главная героиня фильма Вера не готова быть нравственной только потому, что эта ценность декларируется «сверху», она стремится к материальному достатку и удовлетворению собственных потребностей, при этом примером для нее выступает и коллектив сверстников, и домашняя среда, наполненная фальшью и лицемерием.
Особое место в процессе деконструкции советской социальной мифологии занимает разрушение мифа о победоносной истории.
Наиболее последовательно подобная художественная стратегия реализуется в фильме «Иди и смотри» (реж. Элем Климов, 1985), который принципиально отказывается от традиционной эстетики героикопатриотического советского кинематографа. Климов сознательно помещает зрителя внутрь пространства катастрофы, где война предстает прежде всего как опыт физического уничтожения, нравственного разрушения и необратимой деформации человеческой личности. При этом режиссер практически полностью отказывается от привычной системы героических персонажей, заменяя ее образом подростка, который становится свидетелем постепенного распада человеческого мира, вследствие чего история превращается в пространство коллективного ужаса.
Все это создает ощущение необратимого разрушения личности подростка, который оказался невольным свидетелем происходящего, и пережитое им невозможно компенсировать даже будущей победой. Победа в этом фильме уже не выступает как преодоление этого бесконечного страдания. Именно в этом проявляется принципиальное отличие фильма Климова от предшествующей советской военной кинематографии, поскольку режиссер не отрицает значение Победы, однако разрушает сложившийся способ ее мифологического изображения.
Не менее радикально процесс демифологизации исторического прошлого представлен в фильме «Покаяние» (реж. Тенгиз Абуладзе, 1984), который переносит внимание зрителя с военной истории на проблему политических репрессий и нравственной ответственности общества за собственное прошлое. Высокий чиновник советской власти, участвующий в свое время в революционных событиях, предстает в фильме как тиран, который вел себя недостойно, поэтому после его похорон его тело вновь и вновь оказывается на поверхности земли. Режиссер призывает зрителей к переосмыслению советской истории и покаянию, тем самым отказываясь от мифа о сакральности революции и ее итогов, призывая переосмыслить те события XX века.
Следовательно, мы можем заключить, что фильмы «Иди и смотри» и «Покаяние» фиксируют качественно новый этап развития советской экранной культуры, поскольку историческое прошлое перестает восприниматься как завершенный героический миф и превращается в пространство критического осмысления.
Рассмотрим процесс деконструкции социальных мифов в кинематографе позднего СССР с помощью таблицы 2.
Таким образом, позднесоветский кинематограф последовательно демонтирует четыре базовых социальных мифа, обеспечивавших устойчивость советской символической системы, однако делает это не посредством прямого отрицания идеологии, а через изменение художественного языка, использование иронии, десакрализации, психологизации экранного повествования и отказа от героико-патетической эстетики. В результате кино конца 1970-х - 1980-х годов превращается из инструмента конструирования социальных мифов в пространство их художественной деконструкции, фиксируя переход советской культуры к постидеологическому состоянию, в котором прежние символы сохраняют внешнюю форму, но утрачивают способность выполнять интегративную функцию.
Таблица 2. Деконструкция социальных мифов в кинофильмах
|
Социальный миф |
Фильм |
Механизм деконструкции мифа |
|
Миф о светлом будущем |
Кин-дза-дза! (реж. Георгий Данелия, 1986) |
Космическая утопия трансформируется в антиутопию, где технический прогресс сочетается с нравственной деградацией общества. Символы научного прогресса превращаются в симулякры. |
|
Миф о сакральной власти |
Забытая мелодия для флейты (реж. Эльдар Рязанов, 1987) |
Чиновник изображается не носителем государственной миссии, а человеком, утратившим внутреннюю свободу. |
|
Любовь с привилегиями (реж. Владимир Кучинский, 1989) |
Исторические преступления партийной элиты становятся предметом нравственной оценки. |
|
|
Плюмбум, или Опасная игра (реж. Вадим Абдрашитов, 1986) |
Стремление героя служить государству превращается в фанатизм и тотальный контроль. |
|
|
Миф о новом человеке |
Чучело (реж. Ролан Быков, 1983) |
Коллектив изображается как источник насилия, конформизма и моральной деградации личности. |
|
Маленькая Вера (реж. Василий Пичул, 1988) |
Повседневная жизнь демонстрируется как пространство духовного кризиса, отчуждения и разрушения семейных связей. |
|
|
Остановился поезд (реж. Вадим Абдрашитов, 1982) |
Всеобщее равнодушие и моральная безответственность вытесняют коллективную солидарность. |
|
|
Миф о победоносной истории |
Иди и смотри (реж. Элем Климов, 1985) |
Героико-эпическая модель войны заменяется натуралистическим изображением человеческой трагедии и разрушения личности. |
|
Покаяние (реж. Тенгиз Абуладзе, 1984) |
Через метафору возвращения прошлого демонстрируется невозможность существования общества без осмысления исторических преступлений. |
* * *
Проведенный анализ позволяет сделать вывод о том, что деконструкция социальных мифов в кинокультуре позднего СССР представляла собой не совокупность отдельных художественных явлений, а взаимосвязанный культурный процесс трансформации советской знаково-ценностной системы, в рамках которого ранее устойчивые способы символического конструирования социальной реальности постепенно утрачивали свою очевидность и нормативную силу. Мифы о светлом будущем, сакральной власти, новом человеке и победоносной истории, выполнявшие функции организации коллективного опыта и поддержания целостности советской идентичности, к 1980-м годам все заметнее вступали в противоречие с изменившейся социальной действительностью, вследствие чего связанные с ними культурные знаки сохраняли внешнюю узнаваемость, но начинали приобретать иные вторичные ценностно-идеологические значения.
Применение семиотической интерпретации, основанной на концепции Р. Барта, позволяет уточнить механизм данного процесса, поскольку деконструкция советских социальных мифов в кинематографе проявлялась не только в прямом отрицании соответствующих идеологических положений, но прежде всего в изменении соотношения между первичным значением знака и его вторичным мифологическим означиванием. Конкретные образы, события и персонажи, ранее связанные с представлениями об исторической закономерности, нравственном совершенстве, государственной мудрости или неизбежности прогресса, включались в новый художественный контекст, в котором их первоначальные значения подвергались инверсии, ироническому переозначиванию, психологизации, трагизации или нравственной проблематизации. Вследствие этого деконструкция приобретала характер сложного процесса переорганизации уже существующего символического материала, а не простого отказа от него.
Исследование показало, что позднесоветский кинематограф последовательно переозначивал каждый из выделенных базовых социальных мифов посредством изменения художественного языка и системы экранных знаков. Миф о светлом будущем в «Кин-дза-дзе!» подвергается инверсии, поскольку знаки технического прогресса и цивилизационного развития включаются в антиутопическую модель общества, где технологическая развитость сочетается с социальной и нравственной деградацией. Миф о сакральной власти в «Плюмбуме, или Опасной игре», «Забытой мелодии для флейты» и «Любви с привилегиями» переходит из пространства безусловной легитимации в пространство критического осмысления власти, бюрократической зависимости, привилегий и личной ответственности, вследствие чего фигура представителя государства перестает автоматически означать нравственный авторитет и начинает обозначать проблему выбора и ответственности. Миф о новом человеке в «Чучеле», «Остановился поезд» и «Маленькой Вере» подвергается проверке повседневным социальным опытом, который обнаруживает несоответствие между нормативным образом личности и реальными практиками коллективной, производственной и семейной жизни. Миф о победоносной истории в «Иди и смотри» и «Покаянии»
переходит из режима героического означивания в пространство трагической и нравственной рефлексии, в котором революция, война, государственное насилие и историческая память становятся предметом критического осмысления.
Таким образом, проведенный анализ позволяет уточнить характер произошедшей в позднесоветском кино трансформации: речь идет не только о разрушении прежних социальных мифов, но и об изменении механизмов их культурного функционирования. Разрушение проявлялось в утрате мифом прежней интегративной и нормативной функции, демифологизация выражалась в снятии его самоочевидности и сакральности, трансформация состояла в изменении содержания и социальной функции сохранившихся образов, тогда как деконструкция объединяла эти процессы посредством выявления внутренних противоречий мифологической конструкции и ее нового художественного означивания. Поэтому прежние знаки не исчезали из культурного пространства, а продолжали функционировать уже в иной системе смысловых связей.
Именно сохранение внешней формы при изменении ее вторичного значения позволяет наиболее точно охарактеризовать специфику позднесоветской кинематографической деконструкции. Портрет вождя, образ героя, представление о коллективе, символ будущего, революционный сюжет или повествование о военной Победе продолжали оставаться узнаваемыми элементами советской культуры, однако их прежняя способность автоматически транслировать определенную идеологическую ценность постепенно ослабевала. В новом художественном контексте тот же знак мог свидетельствовать уже не о мудрости власти, а о ее бюрократизации, не о нравственном совершенстве коллектива, а о коллективном давлении, не о безусловном историческом прогрессе, а о противоречивости цивилизационного развития, не только о героизме Победы, но и о человеческой цене исторической катастрофы.
В связи с этим позднесоветский кинематограф следует рассматривать не только как отражение кризиса официальной идеологии, но и как самостоятельное пространство производства новых культурных значений, в котором происходило переосмысление прежних знаковых конструкций и формировались альтернативные способы интерпретации человека, общества и истории. Художественный фильм выполнял функцию культурной диагностики именно потому, что позволял обнаруживать внутренние противоречия между официальным дискурсом и повседневным опытом посредством образов и сюжетов, воздействующих не только на рациональное, но и на эмоциональное восприятие зрителя.
Следовательно, трансформация советской социальной мифологии в кинематографе 1980-х годов может быть интерпретирована как один из существенных признаков более масштабного историко-культурного перехода, в ходе которого прежняя система коллективных смыслов утрачивала монополию на интерпретацию социальной действительности, а ее ключевые знаки включались в новые контексты и получали возможность критического прочтения. Поэтому «смерть» советских социальных мифов не следует понимать как одномоментное исчезновение соответствующих образов и символов, поскольку гораздо точнее говорить об утрате ими прежнего режима означивания и о переходе от некритического воспроизводства к рефлексивному переосмыслению.
Таким образом, позднесоветское кино предстает не столько хроникой распада прежней символической системы, сколько важнейшим пространством ее внутренней переработки, в котором разрушение, демифологизация и трансформация социальных мифов осуществлялись посредством изменения значения уже существующих культурных знаков. Именно этот процесс создал предпосылки для формирования новых способов осмысления исторического опыта и культурной идентичности, поскольку освобождение знаков от их прежнего идеологического значения открывало возможность для более сложной, неоднозначной и нравственно ориентированной интерпретации прошлого и настоящего.