Ренановский интертекст в рассказе А. П. Чехова «Студент»

Рассказу А. П. Чехова «Студент» посвящено немало исследований, однако в них до сих пор не получил оценки вывод, сделанный А. П. Чудаковым четверть века назад. Ученый отметил, что в «Студенте» «Чехов изображает библейские события <...> по-ренановски » (курсив наш. - О. К. ) [Чудаков, 1996]. Чеховед обнаруживает идеологический полифонизм в рассказе, ведь главное не в стиле, а в идейной позиции, за ним стоящей. Факт звучания ре-нановского голоса в рассказе нуждается в самой тщательной проверке, тем более потому, что рассказ – пасхальный, а голос – отрицающий Христову победу над смертью. По мысли Ренана, воскресение Иисуса – миф, распространению которого содействовало «живое воображение Марии Магдалины» [1906, с. 242].

Предполагаем, что ренановский интертекст пронизывает рассказ от его названия до последнего слова. В интертекстуальном диалоге принимают участие такие произведения Ренана, как «Воспоминания детства и юности», «Жизнь Иисуса», «Будущее науки» и др.

Результаты исследованияЭрнест Ренан как прототип Ивана Великопольского

Французский историк, лингвист, философ Жозеф Эрнест Ренан (1823-1892) стал всемирно знаменитым после выхода в свет его книги «Жизнь Иисуса» (1863). При создании книги Ренан «опирался на достижения так называемой Тюбингенской школы немецких историков, которые подвергли критическому изучению текст Нового завета» [Кийко, 1980, с. 106]. «Евангелие, – пишет Ренан, – представляет собою легенду; в нем могут быть исторические факты, но, конечно, не всё, что в них заключается, исторически верно» [1906, с. 7]. Расхождения автора «Жизни Иисуса» с традиционным христианством вытекают из его понимания природы библейского откровения.

Герой «Студента» – Иван Великопольский, двадцатидвухлетний «студент духовной академии» [Чехов, 1977, с. 306] 1; это следующая за семинарией ступень духовного образования, кузница будущих архиереев и богословов.

Допускаем, что Чехов проецирует на своего героя черты двадцатидвухлетнего Ренана, студента парижской семинарии, который, находясь на каникулах в своей родной захолустной Бретани, решил порвать с ортодоксальным христианством, «руководствуясь указаниями разума и критического мышления» [Ренан, 1902–1903, т. 10, с. 141]. Если предполагаемая нами проекция верна, то написанный в 1894 г. рассказ – это чеховский реквием умершему двумя годами ранее Ренану.

Несостоявшийся католический священник рассказывает о произошедшем с ним духовном переломе в «Воспоминаниях детства и юности» [Там же, с. 138–144]. Описывая свое пребывание в Бретани в 1845 г. и сообщая об особенностях нового отношения к вере, о приверженности христианству «в духе учений богословов из Галле и Тюбингена», он признается: «Уже в эти минуты мною была вполне задумана Жизнь Иисуса» [Там же, с. 139].

Александр Мень пишет о ренановском «Рубиконе» в книге «Трудный путь к диалогу»: «6 октября 1845 года по широкой лестнице семинарии св. Сюльпиция в Париже спускался молодой человек в сутане <…> Жозефу Эрнесту Ренану было всего 22 года. Еще недавно он готовился принять сан священника. Но теперь эта мысль была оставлена навсегда» [Мень, 1992].

Скорее всего, из «Воспоминаний» в концепцию образа Великопольского перенесены: возраст, учеба в духовных заведениях, каникулы в родном захолустье, пренебрежительное отношение к обрядовой стороне религии. (Двадцатидвухлетний Ренан «перестал принимать участие в таинствах Церкви» [Ренан, 1902–1903, т. 10, с. 137], а его ровесник из чеховского рассказа охотится в Страстную Пятницу.)

Склонность Ивана Великопольского к историософским обобщениям, вероятно, также «срисована» с французского историка, который признавался, что «оригинальная среда» его родной Бретани даровала ему «качество, драгоценное при изучении исторических наук», – способность понимания «того или другого строя, совершенно отличающегося от современного» [Там же, с. 45]. Великопольский, обращая внимание на «дырявые соломенные крыши, невежество» своих родных мест, думал, что так было «и при Рюрике, и при Иоанне Грозном, и при Петре…» (с. 306). А вот что было с юным бретанцем: «До 1830 года самое далекое прошлое еще жило в Бретани. В городах пред вами воочию вставал мир XIV и XV столетий. A для внимательного глаза эпоха переселения (V и VI века) была приметна в деревенской жизни» [Там же, с. 45].

Бывший семинарист в «Воспоминаниях» сообщает, что уже в 22 года у него имелся замысел художественной реконструкции евангельских повествований о жизни Иисуса, а Иван Великопольский в 22 года этот замысел частично воплотил в рассказе, который имеет приметы ренановского нарратива.

Стилизация в «Евангелии от Великопольского»

Чеховское произведение представляет собой «рассказ в рассказе». Героями обрамляющего рассказа являются Иван Великопольский и вдовы Василиса и ее дочь Лукерья, его слушательницы. Действующие лица вставного рассказа – Иисус и апостол Пётр. Повествуя о событиях, произошедших накануне распятия Христа, студент привлекает внимание Василисы к богослужебным текстам: «Небось, была на двенадцати евангелиях?» (с. 307). «Двенадцать Евангелий» – читаемые на утрене Великой Пятницы двенадцать частей из четырех Евангелий, где описываются страдания Иисуса Христа перед распятием 2.

Надлежит отметить, что контаминирование четырех Евангелий в рассказе Великопольского во многом следует «Жизни Иисуса», а не «Двенадцати Евангелиям». Так, в богослужебных текстах нет эпизодов со сном апостолов в Гефсиманском саду и иудиным поцелуем, которые затрагивает студент, зато они есть в «Жизни Иисуса» [Ренан, 1906, с. 224]. Если в «Двенадцати евангелиях» доминирующий текст – евангелиста Иоанна, то у Великопольского – Луки (шесть точных цитат из восьми).

Почему Великопольский преимущественно цитирует Луку, а не Иоанна? Возможно, из-за Ренана, который писал о ненадежности четвертого Евангелия [1906, с. 255], а Евангелие от Луки считал наилучшим источником для научной реконструкции биографии Иисуса: «Относительно Луки нет места сомнениям» [Там же, с. 31].

Для переложения евангельских повествований в «Жизни Иисуса» характерно их «романи-зирование» – творческое наполнение психологическими и предметными деталями. И. А. Гончаров порицает Ренана за это: «Творчеству в истории Спасителя почти нет простора <…> если только не идти по следам Rеnаn» [Гончаров, Романов, 1993, с. 57].

Ренановскую манеру Чудаков замечает в «Студенте»: «По сравнению с изложением этих событий у евангелистов в рассказе художественно реконструируется (конечно, по-чеховски лаконично) душевное и физическое состояние Петра, вещная обстановка ситуации» (курсив наш. – О. К .) [Чудаков, 1996]. «В пересказе студента, – пишет Н. А. Кадырова, – евангельский эпизод оказывается более пластичным, в него вводятся развернутые описания природы и предметной обстановки, действие как бы одевается в декорации, приобретает эмоционально-психологическое напряжение» [Кадырова, 2019, с. 9].

Ренан, бросая легкую тень на свидетельство евангелистов о сне жены прокуратора Понтия Пилата, сообщает о ней следующее: «Она могла видеть этого кроткого Галилеянина из окна своего дворца, которое выходило во двор храма. Быть может, она видела его во сне, и ужас охватил ее при мысли, что должна пролиться кровь этого прекрасного юноши» [Ренан, 1906, с. 229]. Изложение евангелистов дополняется «развернутыми описаниями предметной обстановки» («окно дворца, которое выходило во двор храма»), «приобретает эмоциональнопсихологическое напряжение» («ужас охватил ее») и проч.

В свою очередь, и в рассказе Великопольского евангельский эпизод «раскрашивается»: « Воображаю : тихий-тихий, темный-темный сад, и в тишине едва слышатся глухие рыдания...» (курсив наш. – О. К .) (с. 308). «Художественно реконструируется» душевное и физическое состояние Петра (едва слышимые «глухие рыдания»), «действие одевается в декорации» (сад, в котором якобы плакал апостол).

Рассказ студента об избиении Иисуса на пути из Гефсиманского сада к дому первосвященника («Его связанного вели к первосвященнику и били» (с. 307-308)) не имеет библейского подтверждения (см. Мф. 26:46–58; Мк.14:42–53; Лк. 22:47–54; Ин. 18:3–13). Евангелист Марк приводит слова Иуды, противоречащие этой версии: «…возьмите Его и ведите осторожно («сохранно» – церковнослав.) » (курсив наш. – О. К .) (Мк. 14:44).

Об избиении Великопольский рассказывает «по-ренановски», литературно, используя эпитеты («замученный тоской и тревогой»), эмоционально окрашенную лексику («вот-вот на земле произойдет что-то ужасное», «страстно, без памяти любил Иисуса»), ритмомелодические и лексические повторы («его ве ли к первосвященнику и били <…> понимаешь ли <…> теперь видел изда ли , как его били ») (с. 307-308).

Образ мыслей героя и его прототипа

Основным событием в «Студенте» является перемена умонастроения героя: его скептическое в начале рассказа отношение к жизни сменилось оптимистическим: «…жизнь казалась ему восхитительной, чудесной и полной высокого смысла» (с. 309). Мысли студента о высоком без затруднений соотносятся с религиозно-философскими взглядами Ренана.

Великопольский вполне «в духе учений богословов из Галле и Тюбингена» выделяет исторический аспект того, «что происходило девятнадцать веков назад» (с. 309). Евангельская история рассматривается им как звено в цепи событий прошлого, без какого-либо подчеркивания необыкновенности, уникальности этого звена: «Прошлое, думал он, связано с настоящим непрерывною цепью событий, вытекавших одно из другого» (с. 309). Этот образ цепи может быть прочитан как приравнивание Евангелия к обычному повествованию о прошлом (историческому источнику).

В центре размышлений студента в самом финале рассказа – «правда и красота», составляющие «главное в человеческой жизни и вообще на земле» (с. 309).

Следует подчеркнуть, что, во-первых, «правда и красота» – слова, бытующие в дискурсе едва ли не любой идеологии (системы убеждений), без них не обходится ее позитивная само-презентация. Во-вторых, для христианского сознания не «правда и красота», а Бог – это «главное в человеческой жизни» («Только в Боге успокаивается душа моя» (Пс. 61:2)).

Есть вероятность, что слова «правда и красота» в «Студенте» отсылают к пассажу в книге «Будущее науки», где они рассматриваются как замена лексеме «Бог»; для Ренана Бог – это «категория идеала», «трансцендентное резюме сверхчувственных потребностей [человека]» [Ренан, 1902–1903, т. 2, с. 135]. «Скажите простым людям, чтобы они отвлеченно жили правдой и красотой , и эти слова не будут иметь для них никакого смысла. Скажите им, чтоб они любили Бога, чтоб они не оскорбляли Его, и они поймут вас удивительно хорошо» (курсив наш. – О. К .) [Там же].

Во фрагменте «правда и красота, направлявшие человеческую жизнь там, в саду и во дворе первосвященника» можно увидеть черты ренановского Христа, т. е. человека , движимого нравственным идеалом («правда и красота»). В канонической трактовке Христос – это человек и одновременно Бог, Законодатель в нравственной сфере, а не ее подчиненный.

Студенту духовной академии должно быть хорошо известно, в чем заключаются христианское счастье и христианский смысл жизни, но мыслью он не возносится к Богу, а вдохновляющее студента «счастье» характеризуется как «неведомое» и «таинственное» (с. 309). Похоже, что «горний мир» находится за рамками его размышлений, и «неведомое, таинственное» счастье не имеют отношения к нему, так как христианское счастье не «неведомо», оно связано с жизнью там.

Отрицая Бога библейского откровения, Ренан допускает возможность эволюционного становления «бога» и даже появления неких форм бессмертия; эта гипотеза позволяет ему с оптимизмом смотреть в будущее человечества [Ренан, 1902–1903, т. 1, с. 14-16]. Думается, что русский писатель сделал своего героя носителем не только биографических черт знаменитого француза, но и «неведомого, таинственного счастья» его мироощущения.

По словам А. П. Чудакова [1996], наряду с ренановским «в рассказе, находим и иной, “канонический”, взгляд – веру в букву Евангелия». Это, бесспорно, справедливое замечание: реквием по умершему не заглушает гимн Воскресшему. В статье мы рассмотрели лишь одну сторону, однако нужно сказать и о том, что Чехов, следуя своему принципу «правильной постановки вопросов», не оставляет за собой последнего слова, т. е. не заявляет с помощью художественных средств о своем согласии / несогласии с чьей-либо идеологической позицией.

Заключение

На основании проведенного анализа с высокой степенью уверенности допускаем, что А. П. Чехов наделил героя рассказа «Студент», во-первых, биографическими чертами Э. Ренана, во-вторых, его манерой «художественной реконструкции» евангельских эпизодов, в-третьих, его образом мыслей. Стилизация, аллюзия и цитата – формы интертекстуальности, организующие вхождение ренановского мира в чеховский космос. Искусная аллюзивная «отделка» рассказа дает основание полагать, что он рассчитан как на массового, так и на элитарного читателя. Определение сочинений Ренана, с которыми Чехов был знаком, – важная задача для дальнейшего изучения ренановского интертекста (подтекста) в художественных и нехудожественных текстах русского классика; ее решение тесно связано с проблемой отличения интертекста от межтекстовых параллелей, которые объясняются случайным сходством элементов чеховского и ренановского текстов.