Репрезентация диалога с читателем в русской женской поэзии конца XVIII - начала XIX века

В науке о литературе термины «диалог», «диалогичность» относят, как правило, к художественным произведениям, созданным в XX столетии, реже – и к текстам XIX века. О воплощении примет диалога в русской литературе конца XVIII века исследователи, как правило, умалчивают, хотя именно в этот период происходит становление и развитие диалогового начала.

Интересным воплощением диалогового начала в русской лирике рубежа XVIII–XIX веков является литературное наследие женщин-поэтов данного периода. Диалог в их произведениях нередко представлен и на уровне содержания, и на уровне структуры. Наиболее распространены в творчестве женщин-поэтов времени сентиментализма внутренние диалоги и диалоги с читателем. Это во многом объяснимо гендерной особенностью – склонностью женщин к непосредственному и многогранному выражению своих эмоций, переживаний, желанием высказаться, поделиться самым сокровенным, потребностью учить и воспитывать.

В данной статье предметом исследования становится диалог с читателем в русской женской поэзии конца XVIII – начала XIX столетия. Этот феномен интересует нас и во внешнем, и во внутреннем своих проявлениях. Диалог включает в себя в том числе тематические и жанровые уровни. В итоге даже традиционно считавшие ся в мужской лирике монологическими темы, например любви, богатства, в лирике женщин приобретают диалогический характер, объединяясь в своеобразные диалогические пары (любовь – смерть), либо обнаруживают несколько вариантов внутри при соотнесении с внутренним миром писательницы-героини (например, богатство внешнее – богатство внутреннее, любовь ответная – любовь безответная и др.).

Материал исследования – стихотворения писательниц 1770–1820-х годов – свидетельствует о широком проникновении в поэтические тексты диалога с адресатом. При этом необходимо отметить, что данный диалог характеризуется наличием ярко выраженного назидательного начала, поэтому зачастую он преобразуется в воспитательный диалог. Показательные примеры мы находим в стихотворениях Екатерины Урусовой (1747 – после 1817), Анны Жуковой (? – ок. 1799), Елизаветы Долгоруковой (1766/1769–1822), Анны Турчаниновой (1774–1848) и особенно – в творчестве Елизаветы Херасковой (1737–1809)1.

Все стихотворения Херасковой, обращенные к читателю, группируются вокруг общезначимых вопросов бытия: они заключают в себе мысли о человеческой жизни, о любви, людских пороках2. Нетрудно заметить, что освещение отдельных тем в них обусловлено влиянием изданий, в которых публиковала произведения писательница. К примеру, популярные в изданиях херасковцев «тема “злата”, корысти, приобретательства…» [7; 43], презрение к чинопочитанию [7; 43] получают довольно широкое распространение в ее творчестве. Более того, посредством слова, обращенного к воображаемому собеседнику, диалог с читателем через свод не-навязчивых3 советов, осуждение чинопочитания и стремления к богатству4 вырастает в литературном наследии Е. Херасковой до пропаганды идеи нестяжательства:

Когда твои чины злодей твой отнимает, Не мысли никогда за то ему ты мстить: Твой чин спокойствия души не составляет, Ты можешь без чинов в веселии прожить.

(«Станс» («Не должен человек в бедах отчаиваться…») (опубл. 1760)) [8; 222].

Довольствоваться малым призывает и другая писательница – Екатерина Урусова – в стихотворении «Клияда» (опубл. 1777), в котором речь героини обращена к юным читательницам и их родителям: «Богатство, пышность, слава / Не есть спокойствие, но есть сердцам отрава…» [8; 211]. Подобный взгляд на материальные блага вполне закономерен и обусловлен существовавшими в то время представлениями о системе ценностей, на становление которых в значительной степени повлияли идеи христианства, способствующие «формированию идеала “быть”, а не “иметь” (по терминологии Э. Фромма)» [4; 212], не приемлющие и осуждающие стремление к богатству, призывающие к скромной бедности.

Помимо призывов к неприятию корыстных стремлений, в стихотворениях женщин-поэтов рассматриваемого нами периода довольно часто звучат советы противостоять злу и его всевозможным проявлениям (мести, зависти и др.): «Часть злую, клеветы и брани презирай» [8; 222]. Воплощением недоброго начала в представлении многих героев произведений писательниц рубежа XVIII–XIX веков является и любовь, поэтому, к примеру, героиня Е. Херасковой призывает избегать «любовной страсти», чтобы уберечь себя от страданий и сохранить вольное сердце. Ее «бесстрастна душа» «подвластна уму». Именно это помогает сохранить ей такой сокровенный для нее душевный покой, заветный для классического героя литературы эпохи сентиментализма. О разрушительной силе любви предупреждает и «обремененная мученьем и тоской» героиня Е. Урусовой – Клияда, разлученная с возлюбленным Гиронтом строгим отцом. Покорная желанию родителя: «Я в сердце страсть храню, но долгу покоряюсь» [8; 210], она тем не менее обращается к читателям с просьбой не доводить свою родительскую власть до тиранства и не лишать детей права выбора будущего супруга/супруги, позволить им «избрать по воле часть». Конфликт долга и чувства, таким образом, сопряжен здесь с проблемой родительской власти. Решаясь на отчаянный и очень смелый для того времени поступок – покончить жизнь самоубийством, Клияда ждет от читательниц проявления сочувствия к ее судьбе, жалости, надеется на их поддержку:

А вы! Сраженные любовною тоскою,

Стените обо мне! Взрыдайте вы со мною!

И чувствы страстные ко жалости склоня, Скорбящу, страждущу, представьте вы меня!

(«Клияда» (опубл. 1777)) [8; 211].

Между тем, несмотря на такое безрадостное восприятие жизни, героиня Херасковой учит стойко, достойно принимать все беды и напасти, говорит о необходимости ждать и терпеть. Призывы к терпению, христианскому смирению пронизывают все ее творчество:

…С терпением сноси печали и напасть.

…Жди, когда придет бедам твоим конец… («Станс» («Не должен человек в бедах отчаиваться…»)) [8; 222].

Подобный совет находим и в творчестве другой писательницы – Анны Жуковой:

Кто счастливо желает На свете жизнь вести, Пускай приобыкает С весельем все нести.

(«Песня» (опубл. 1799)) [8; 30].

Залог счастливого пребывания на земле, как и смиренного и радостного принятия смерти, в представлениях героини Жуковой – «непорочно сердце». Доброта и неприятие лицемерия видятся ей верным способом сохранения чистоты души, обретения чувства гармонии.

К душевным радостям призывает героиня Долгоруковой («Эпитафия» (опубл. 1799)) [8; 23]. Обращения к добродетели объяснимы набожностью религиозной и богобоязненной героини, присутствием постоянного чувства страха перед Создателем и ответственности за содеянные поступки перед лицом вечности, поэтому звучат мысли о необходимости помнить о смерти: «Ты вечность не забудь, / Тебе напоминаю» (А. Турчанинова «Себе эпитафия» (опубл. 1798)) [8; 123].

Присутствие явных примет диалога с воображаемым читателем в произведениях женщин-поэтов конца XVIII – начала XIX столетия позволяет сделать вывод о диалогичном характере женской лирики этого периода, ее ориентации на слушателя.

Диалог с читателем в ряду других представленных в русской женской поэзии рубежа XVIII– XIX веков тематических форм диалога (диалог с Природой, диалог с Богом и др.) особенно примечателен тем, что представляет собой смешанную жанровую форму, поскольку содержит в себе черты и внутреннего, и внешнего диалога.

Речь героини – одновременно воззвание к себе и сознанию адресата / группе адресатов (к примеру, родителям, как в стихотворении «Клияда» Е. Урусовой). Таким образом, диалог с читателем реализуется в движении от внутреннего диалога к внешнему: через диалог с собой, анализ собственных ошибок героиня, опираясь на свой собственный опыт, предостерегает воображаемого адресата от возможных опасностей, неприятных и непредвиденных поворотов на жизненном пути. Вместе с тем следует отметить, что советы героини не принимают сурового диктаторского характера и лишены сухого дидактизма, морализаторства. В них заключена кладезь женской мудрости и ощутима материнская забота.

Адресат в произведениях женщин-поэтов конца XVIII – начала XIX века предельно обобщен. Героиня, как правило, обращается к вымышленному персонажу, лишь изредка стихотворения обращены к замаскированной под инициалами подруге5. Однако в женской поэзии рассматриваемого нами периода – и в этом ее принципиальное отличие от лирики поэтов-мужчин – ощутима ориентация на воображаемого читателя, что объяснимо желанием женщин быть услышанными и выслушанными. Адресат, к которому обращены слова героинь стихотворений писательниц, это чаще всего ребенок, юная девушка, подруга-ровесница. Себя же героиня позиционирует как старшую сестру (стихотворение «Клияда» Е. Урусовой) или как уже зрелую, умудренную опытом женщину (стансы Е. Херасковой, поэзия А. Жуковой, А. Турчаниновой).

Специфика диалога с читателем в женской лирике конца XVIII – начала XIX столетия заключается в ярко выраженном сплаве медитативного и воспитательного начала. Через свой взгляд на мир (хотя и не всегда оптимистичный) и его оценку героиня писательниц учит ценить то, что даровано свыше. Органично в связи с этим предпочтение формы 2-го лица единственного числа в качестве обращения к читателю, посредством которой значительно сокращается дистанция между автогероиней писательниц и воображаемым читателем, формируется ощущение доверительной атмосферы общения.

Диалог с читателем в стихотворениях писательниц 1770–1820-х годов реализуется прежде всего посредством таких жанров и жанровых форм, как стансы, сонет, героиды, треническая элегия, эпитафия, философская ода, литературная песня.

Кроме того, многие из них за счет включения диалога с адресатом принимают новаторский характер (к примеру, философская ода в лирике М. Поспеловой посредством введения поэтики детства преобразуется в воспитательную, литературная песня в творчестве А. Жуковой через обращение к воображаемому читателю приобретает не свойственный такому камерному жанру открытый характер с философским и назидательным содержанием).

Репрезентация диалога с адресатом в произведениях женщин-поэтов рубежа XVIII–XIX веков во многом способствует раскрытию семейной поэтики, проблемы воспитания, темы сохранения нравственной чистоты души.

“DIALOGUE WITH A READER” REPRESENTATION IN RUSSIAN FEMALE POETRY: