Революционное движение в российской деревне начала XX века в коллективной памяти поколения «революционного перелома»

В современных теориях коллективной памяти особое внимание уделяется взаимосвязи места, событий и идентичности, что позволяет глубже понять механизмы формирования поколенческой и социальной самосознательности. Во-первых, место, где происходят знаковые исторические события, оказывает значительное влияние на сознание и память людей1. Во-вторых, важным аспектом анализа коллективной памяти является различие между легкостью припоминания событий и их субъективной значимостью. Коллективное воспоминание представлено не как единичные моменты, а как составные события, включающие множество подсобытий, которые по-разному интегрируются в коллективное сознание2. В-третьих, необходимо преодолеть метафорический характер понятия памяти и пересмотреть методы исследования политики памяти, что особенно актуально при соотношении индивидуальной и коллективной памяти3. В нашем случае проблема изучения коллективной памяти сопряжена с ключевыми образами поколенческой самопрезентации.

Поскольку наше исследование связано с изучением содержания коллективной памяти определенного поколения, нельзя не отметить тот факт, что «с исторической точки зрения эффективно разрабатывать проблему поколений возможно только с начала ХХ в., когда начинает складываться достаточный массив письменных источников личного происхождения»4.

Исследование, посвященное коллективной памяти крестьянства, должно определяться спецификой самого предмета изучения.

В этой связи нельзя не отметить, что научный интерес к изучению феномена коллективной памяти возникает в эпоху разложения традиционного общества, заката крестьянской культуры5. Общинный опыт социального бытия и чувство единообразного положения в социуме сформировало представление о коллективной судьбе крестьянства, порождающее и коллективную память. И.Е. Кознова справедливо указывает, что «проблема памяти – проблема конкретно-историческая, региональная, поколенческая»6. Во времена радикальной общественно-политической трансформации всего общества часть региональных нюансов может стираться, но поколенческая специфика, несомненно, нарастает. В особенности важную роль поколенческий фактор сыграл в социальной истории России в период так называемого «революционного перелома», 1905-1930 гг.7.

Если в дореволюционной российской деревне, как и в любом другом традиционном обществе, социальная память была направлена на воспроизводство векового опыта, кода «крестьянственности»8, то уже в начале XX столетия, в разгоревшемся огне революции сельская молодежь, впитавшая леворадикальные идеи и находящаяся в прямой связи с городской средой, мыслила и действовала иначе, и ее социальная память в немалой мере определила характерные черты идентичности, самобытный и чрезвычайно репрезентативный «поколенческий стиль»9.

В коллективной памяти старшего поколения крестьян, связь которых с традицией была весьма прочной, наиболее значимыми были темы семьи, общины, взаимопомощи и природы. Но новое поколение росло в иных социально-экономических условиях, впитывало иные идеи, приобретало другой жизненный опыт, который был гораздо более динамичным и политизированным. Поэтому неудивительно, что в коллективной памяти этого поколения (наиболее социально активных его представителей) основные темы: деятельное сопротивление, воинственная консолидация, устанавливаемая силой общественная справедливость, революция.

Речь идет о так называемом поколении «революционного перелома», к которому относятся родившиеся в интервале середина 1880-х – конец 1890-х гг.10. События первой российской революции стали формативным периодом для этого поколения. Настроения крестьянской молодежи в 1905-1907 гг. свидетельствуют «о начале сложного процесса формирования нового менталитета тех, кого в дальнейшем принято определять как поколение “революционного перелома”»11. Это поколение стало движущей силой революционных перемен в начале прошлого столетия и сыграло значительную роль в крестьянском движении. Отражение революционных событий в коллективной памяти поколения, взятое в фокус историческо- го исследования, важно для понимания того, как ключевые исторические моменты формируют коллективную идентичность и влияют на восприятие настоящего и будущего общества. Кроме того, оно позволяет выявить механизмы памяти и забвения, что способствует осмыслению политических процессов и построению устойчивых моделей взаимодействия в обществе.

Французский исследователь П. Нора отмечал, что в недрах крестьянской культуры содержится квинтэссенция коллективной памяти. Мы во многом опираемся на идеи историка, предлагавшего рассматривать поколение как своеобразное «место памяти»12. Интересна в этом смысле и специфика политики памяти, проводившейся новой властью. И.Е. Кознова отмечает, что уже после революции советская власть почувствовала потребность в материалах, основанных на крестьянской коллективной памяти: «Власть заручалась поддержкой рядовых участников или свидетелей революционных событий, с их помощью и при их непосредственном участии писала свою, официальную версию. Затем власть все решительнее вторгалась в память стихийную – коллективную и индивидуальную, стремясь подмять ее под себя»13.

Массив архивных материалов, анализ которого составляет основу данного исследования, был именно результатом целенаправленного и организованного «выявления» памяти о событиях революционного периода. Предмет исследования – коллективная память крестьян и выходцев из крестьянской среды той возрастной группы, которая представляет поколение «революционного перелома».

Основу источниковой базы данного исследования составили воспоминания участников революционного движения крестьянского происхождения, сохранившиеся в столичных и региональных архивах. В Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ) первоочередное внимание было обращено изучению личных дел политкаторжан поколения «революционного перелома» (Ф. 533), в Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ) были проанализированы автобиографии членов Общества старых большевиков (Ф. 124), родившихся в конце XIX в. Важно заметить, что преобладающая часть воспоминаний и анкет были составлены в середине 1920-х гг., когда большинство участников революционного движения приняли новую власть, получили партийный билет и, как правило, вполне лояльно относились к большевизму. Данные анкет свидетельствуют о том, что к этому времени многие из них окончательно перебрались в город и считали себя частью рабочего класса, что, несомненно, повышало престиж социального положения. Разумеется, это способствовало специфи- ческому отношению выходцев из деревни к анализу своего революционного прошлого.

Ценны и материалы, сохранившиеся в Центральном государственном архиве историко-политических документов в г. Санкт-Петербург (ЦГАИПД СПб) в фонде Ленинградского института историко-политических исследований, прежде всего, воспоминания о революционных событиях начала XX столетия в российской деревне (Ф. Р–4000). Не менее полезным для настоящего исследования оказалось изучение мемуаров крестьян поколения «революционного перелома» о событиях первой российской революции, сохранившиеся Государственном архиве социально-политической истории Тамбовской области (ГАСПИТО) (Ф. П–382, Ф. П–9019).

Мотивы радикализации крестьянской молодежи

Анализ коллективной памяти крестьян поколения «революционного перелома» показал, что ключевую роль в их биографии сыграли события первой российской революции, активизировавшие многочисленные аграрные беспорядки и оказавшие для многих определяющее влияние на процесс формирования радикальных взглядов. Рассмотрим характерный отрывок из автобиографии уроженца Тамбовской губернии крестьянина А.Г. Кузнецова (1885 г.р.): «Когда началась русско-японская война и петроградское шествие рабочих с Гапоном 9 января, то в моей груди забилась революционная молодая кровь, и я с тех пор стал революционером. И мужественно, открыто стал говорить против царя»14. Выходец из крестьянской семьи С.П. Матвеев (1887 г.р.) вспоминал о том, что именно события «Кровавого воскресенья» стали переломным моментом в формировании его политического сознания, поскольку до 9 января 1905 г. он, как и большинство крестьян его деревни, до начала революции не сомневался в божественном происхождении царской власти15. Крестьянин Тверской губернии П.И. Цветков (1884 г.р.) также отмечал, что начало первой российской революции способствовало его знакомству с революционным движением16.

Как свидетельствуют сохранившиеся воспоминания, сельская молодежь проявляла большой интерес к известиям о начале массовых забастовок в столице и крупных городах, подчас романтизируя «подвиги» революционеров. При этом многие выходцы из крестьянских семей представляли себя в автобиографиях в роли активных участников революционного движения, стремившихся следовать героическим примерам борцов за «освобождение». Так, сын батрака М.И. Лациса (1888 г.р.) вспоминая о начале своей революционной карьеры, указал в своей автобиографии следующее: «Расстрел рижских рабочих и на- чавшееся затем волнение крестьян в 1905 г. настолько увлекло меня, что я всецело ушел в революционную работу»17. Похожие воспоминания сохранил примкнувший к эсерам-максималистам крестьянин Ф.Л. Иляшенко (1888 г.р.): «Революционное движение 1905 г. захватило меня в селе Плиски Черниговской губернии. Разросшиеся забастовки в промышленных центрах, а потом и на юге захватили меня целиком. Хотя и до этого времени я вел пропаганду среди крестьян по вопросам земельной реформы, гражданских свобод и политического устройства в стране. Но именно тогда я, как крестьянин, по-настоящему проникся программой максималистов»18. Таким образом, в памяти этого поколения рождение революционного движения закрепляется как акт осознанного выбора и символа борьбы за будущее.

Разумеется, были среди представителей рассматриваемого поколения и те, кто считал решающим фактором радикализации взглядов тяжелое материальное положение беднейших слоев крестьянского сословия. Неудивительно, что многие из них воспринимали себя жертвами эксплуатации. Например, уроженец села Бибиково Кирсановского уезда Тамбовской губернии Агапов (1885 г.р.), потерявший в 14 лет отца и вынужденный устроиться на работу к зажиточным крестьянам за 10 копеек в день, отмечал: «С раннего возраста я стал рабом кулаков и помещиков, работал на них, нес непосильный неблагородный труд. Вот кто и что меня революционизировало, вот кто привел меня к непримиримой ненависти к царско-помещичьему строю»19. Схожие мотивы описывал политкаторжанин крестьянского происхождения С.Ф Корочкин (1886 г.р.), указав в автобиографии, что именно нищета и нужда деревенской жизни сыграли решающую роль в формировании его революционных настроений20.

В коллективной памяти крестьянского поколения «революционного перелома» мотивы участия молодежи связываются с ощущением исторической миссии и стремлением к переменам, вызванным началом первой российской революции. Эта память подчеркивает осознанный выбор в пользу революции как пути к преодолению существующего общественно–политического строя, воспринимаемый как возможность изменить сложившийся порядок. Восприятие себя как носителей прогрессивных ценностей и борцов за социальную справедливость, болезненно переживавших классовое неравенство и иные «пороки» дореволюционного общества, становится важной составляющей их коллективной идентичности.

Поколение и революционное влияние в деревне

Содержание исторической памяти поколения показывает, что важную роль в распространении леворадикальной идеологии в де- ревне играли сельские учителя, многие из которых увлекались социалистическими идеями, а иногда состояли членами революционных организаций. К примеру, крестьянин Тамбовской губернии Агапов (1885 г.р.), в своих воспоминаниях указал, что неслучайно стал революционером, объясняя это следующим: «В меня легко были вкраплены революционные идеи сельским учителем Д.А. Никулиным. Большевистская политическая литература, прокламации и прочее просачивалось через учителя. Все это мне приходилось под его руководством изучать и распространять среди крестьянской молоде-жи»21. Схожие воспоминания сохранил крестьянин Т.Я. Мирошниченко (1888 г.р.), отмечая, что в сельской воскресной школе в 1904 г. учитель не только обучал грамоте молодых крестьян, но и занимался пропагандой после которой у него «открылись глаза»22. Сын земледельца Н.И. Ершов (1884 г.р.) в своей автобиографии указал, что особую роль в формировании его политических взглядов сыграл учитель М.Д. Пармаков, с воодушевлением рассказывавший о событиях Великой Французской революции23.

В некоторых случаях крестьянская молодежь попадала под революционное влияние радикально настроенных старших родственников. Весьма характерен отрывок из автобиографии уроженца Минской губернии крестьянина М.А. Окуленко (1888 г.р.): «К моменту возвращения брата из ссылки мне было около 16 лет. Под его влиянием я примкнул к кружку РСДРП, который в нашей местности проводил работу среди крестьян»24. Уроженка Вологодской губернии, дочь земледельца М.А. Харченко (1885 г.р.), примкнувшая к эсерам в 1904 г., объясняла причины формирования своих политических взглядов следующим образом: «Отец с детства не любил помещиков и внушал нам с детства это чувство»25. Латыш крестьянского происхождения В.И. Бисенюк (1884 г.р.) в своей автобиографии отмечал, что первые революционные издания получил от матери в 1902 г., при этом особое впечатление на него произвел «листок» под название «Мир на земле», после прочтения которого он начал «поглощать нелегальщину»26. Выходец из крестьянской семьи Г.Ф. Стуруа (1884 г.р.), описывая мотивы своего стремления уехать в город, вспоминал: «Моей заветной мечтой было как можно скорее покинуть сельскую жизнь и выехать в город. К этому я был подготовлен моим старшим братом Ваном Стуруа, который вел партийную, революционную работу»27. Перебравшись в Тифлис, Г.Ф. Стуруа практически сразу примкнул к кружку социал-демократов и стал исполнять различные поручения по распространению нелегальной литературы и организации нелегальных собраний28.

Впрочем, не стоит идеализировать отношения между радикально настроенной крестьянской молодежью и «отцами» крестьянских семей. Мировоззренческие установки поколения «революционного перелома» формировались в условиях интенсивной социально-политической модернизации российского общества, сопровождавшейся активизацией революционного движения, что во многом обеспечило их уникальный поколенческий опыт. Сохранившиеся воспоминания участников революционного движения крестьянского происхождения свидетельствуют о том, что сельская молодежь воспринимала себя в качестве активных соучастников стремительной трансформации общественных отношений и создания новой модели общежития. Например, крестьянин И.Я. Коротков (1886 г.р.), эсер с 1904 г., объясняя причины увлечения сельской молодежью леворадикальными идеями, отмечал: «Во-первых, молодежь бывала на заработках в городах и у тех же помещиков работала, так что получала какую-то свежую прививку. А во-вторых, молодежь вообще смотрела уже иначе на вещи, чем их отцы и деды. В этой обстановке молодежь начала выпирать»29.

Между тем, анализ содержания коллективной памяти поколения «революционного перелома» свидетельствует о том, что значительная часть сельской молодежи знакомилась с революционными идеями уже в городе, куда многие из них отправлялись на заработки. Рассмотрим симптоматичный отрывок из автобиографии уроженца села Вешкойме Симбирской губернии В.И. Харчистов (1888 г.р.): «Окунувшись в среду рабочего класса, имея от роду своего материальные недостатки, волна рабочего движения быстро затянула меня в свои ряды. Здесь из меня стали выковывать борца за освобождение от гнета капитала и политического порабощения»30. Не менее иллюстративны воспоминания уроженца деревни Поддубки Тверской губернии А.Д. Хромова (1885 г.р.), с 12 лет подработавшего с отцом на фабрике в Твери: «Нечеловеческие условия рабочих, каторжный труд их, неоднократные стачки рабочих, выведенных из терпения, жестокость расправы с ними – вот почему я всем нутром стал ненавидеть фабрикантов и царя. Общие читки революционных книг и посещение лекций на фабрике – все это не прошло для меня даром»31.

При этом в коллективной памяти радикально настроенных выходцев из крестьянских семей закрепилось представление о том, что городская и, в первую очередь, рабочая среда была наиболее прогрессивной и плодотворной почвой для молодого революционера. Весьма показательны в этом отношении воспоминания Н.М. Тетерина (1887 г.р.), посвященные описанию особенностей агитационной работы среди крестьян и причине своего переезда в город: «Надо сказать, что крестьяне нашему влиянию поддавались очень слабо, и у более деятельных членов кружка социал-демократов яви- лось сильное желание перебраться в большой город, где имеются восприимчивые к революции элементы в лице рабочего класса и тогдашней учащейся интеллигенции. Город, который тогда манил меня к себе и который отвечал моим тогдашним требованиям – это Петербург»32. Продолжая сравнивать свой революционный путь в городе и деревне, он отмечал следующее: «Живя в деревне, вдали от политической жизни, я слабо разбирался в разногласиях между большевиками и меньшевиками. С переездом в город эти разногласия я стал представлять яснее и сознательно стал примыкать к большевистским кружкам»33.

В то же время воспоминания многих радикально настроенных крестьян поколения «революционного перелома» свидетельствуют о том, что в их сознании закрепилось представление об учебных заведениях, как о месте знакомства с революционными идеями. В частности, выходец из крестьянской семьи В.Н. Наумов (1886 г.р.) вспоминал о том, что радикализации его настроений в 1913 г. во многом способствовало знакомство в Университете им. Шаняв-ского с некоторыми членами РСДРП(б)34. Сын земледельца А.М. Гопкало (1888 г.р.) указал в своей автобиографии, что именно в стенах гимназии примкнул к революционным кружкам преимущественно крайне анархического направления35. Похожие свидетельства приводил крестьянин А.И. Тренин (1888 г.р.), осужденный впоследствии на каторгу за принадлежность к социал-демократам, отмечая, что его увлечение нелегальной литературой началось в духовной семинарии36. Не менее характерны рассуждения крестьянина Н.И. Поспелова (1886 г.р.), примкнувшего к революционному движению в годы обучения: «По своему социальному составу учащиеся семинарии являлись детьми беднейших слоев населения России, и, следовательно, представляли собой благодатную почву для агитации, пропаганды и пополнения рядов революционных партий»37.

Как видим, в коллективной памяти крестьянского поколения «революционного перелома» влияние городских центров и внешних источников представляется ключевым фактором в формировании революционных настроений молодежи. Эти воспоминания подчеркивают роль сельских учителей, родственников и связей с городом как важных каналов передачи новых идей и радикального мировоззрения. Восприятие влияния извне обусловлено осознанием молодежью расширения горизонтов и возможности выйти за рамки традиционной деревенской жизни, что усиливало их вовлеченность в революционное движение. Таким образом, в коллективной памяти поколение воспринимает внешнее воздействие как важный катализатор социальных и идеологических перемен.

Поколение и революционные практики в деревне

Увлечение радикально настроенной части крестьянской молодежи революционными идеями превращало их в одних из главных проводников революционного влияния в деревне. Типичным примером содержания революционных практик крестьян служит отрывок из автобиографии В.И. Бисенюка (1884 г.р.): «Попадавшиеся мне издания Маркса, Энгельса, Плеханова, Ленина и усвоенные мной идеи я передавал своим знакомым из сельской интеллигенции и батраков, в результате чего сформировался ряд социал-демократических кружков»38. Уроженец Саратовской губернии крестьянин Т.П. Иванов (1889 г.р.) отмечал, что проживая в деревне в 1905 г., участвовал в крестьянском движении, организовывал крестьянские собрания, вел устную пропаганду39. Не менее показательно начало революционной карьеры крестьянина И.Г. Макаров (1888 г.р.), который после вступления в РСДРП снабжал деревню нелегальной литературой, вплоть до своего ареста в 1907 г40.

Неудивительно, что значительная часть крестьянской молодежи, вступая в революционные организации, участвовала в распространении революционного влияния среди односельчан. В силу юного возраста и отсутствия богатого опыта революционной борьбы революционные организации, как правило, поручали им относительно безопасную работу по хранению и распространению нелегальной литературы, а также организации агитационной работы в деревне. К примеру, крестьянин Кузнецов отмечал, что содержание его революционной деятельности в деревне сводилось к разбрасыванию прокламаций и тайной агитации в кружках против самодержавия, за что крестьяне прозвали его «студентом»41. Схожие воспоминания о своей революционной работе в партии эсеров сохранил крестьянин Ф.Л. Иляшенко (1888 г.р.): «Роль моя была – получать литературу, распространять ее, давать сведения о политических настроениях, а также вести пропаганду среди крестьян и сочувствующих»42. Уроженец деревни Меледино Нижегородской губернии крестьянин И.И. Челышев (1888 г.р.) в своей автобиографии отмечал: «Свое влияние на крестьян я расширял путем устной и печатной пропаганды, что, конечно, повлекло за собой ряд репрессий со стороны власти, выражавшихся в частых обысках и временных арестах, вследствие чего в 1907 г. был вынужден уехать из деревни в Тюмень»43. Выходец из крестьянской семьи Ю.Г. Каневский (1887 г.р.) в 1905–1906 гг. преимущественно занимался пропагандистской работой среди крестьян и рабочих местной табачной промышленности Полтавской губернии, а в 1907–1908 гг. по поручению партии выполнял технические функции в подпольной типографии44.

Как показывают сохранившиеся источники, значительная часть крестьян поколения «революционного перелома» в процессе своей революционной деятельности стремилась перебраться в город, не только с целью избежать ареста, но и в силу подчас неэффективной пропагандистской работы в деревне, слабой восприимчивости крестьян (преимущественно старших поколений) к социалистическим идеям. Так, уроженец Тамбовской губернии С.П. Матвеев (1887 г.р.) в своих воспоминаниях отмечал, что хотя сельская молодежь и проявляла интерес к социалистическим идеям, значительная часть местного крестьянства желала физической расправы над революци-онерами-агитаторами45.

Тем не менее, миграция молодых революционеров в город не мешала некоторым из них продолжать поддерживать связь с деревней и вести там агитационную работу. Например, сын земледельца С.Ф. Корочкин (1886 г.р.) вспоминал о том, что, после переезда в город, с осени 1905 г. он стал усиленно знакомиться с революционной литературой, регулярно приобретал издания «Донской Речи», а затем совершал наезды в деревню, где читал выдержки из газет и книг крестьянам46. Уроженец деревни Будилово Тверской губернии П.И. Цветков (1884 г.р.), примкнувший к революционному движению в Санкт-Петербурге, летом 1905 г. отправился в родную деревню, где в течение нескольких месяцев занимался пропагандистской работой среди молодых крестьян47.

Однако не следует сводить содержание революционных практик молодых крестьян к пропагандистской и агитационной работе. Были среди них и те, чей радикализм принимал более смелые, а подчас и террористические формы. Например, примкнувший к эсерам Т.Я. Мирошниченко (1888 г.р.) вспоминал о том, что аграрный террор, как средство борьбы с помещиком, всерьез увлекал его, а крестьяне были готовы идти за ним, поскольку он был «от земли», «плотью от их плоти»48. Крестьянин М.А. Окуленко (1888 г.р.) при вступлении в Общество политкаторжан и ссыльнопоселенцев указал, что, будучи членом кружка РСДРП, в 1905 г. участвовал с деревенской молодежью в вооруженных нападениях на помещичьи имения, винную лавку и полицейские участки, в результате которых был ранен, избит, а затем и арестован49.

При этом анализ коллективной памяти свидетельствует о том, что революционеры крестьянского происхождения в своих автобиографиях нередко указывали на свой значимый (по их личному мнению) вклад в борьбу с самодержавной властью. Например, крестьянин М.И. Лацис (1888 г.р.) вспоминал о том, что был членом боевой дружины, занимавшейся разоружением сторонников царского режима, а также принимал участие в погромах помещичьих имений, боролся с отрядами войск, присланных властью с целью подавления аграрных беспорядков50. Политкаторжанин крестьянского происхождения Ю.К. Тиммерман (1888 г.р.) в своей автобиографии особое внимание уделял освещению своей роли в крестьянских восстаниях 1905 г., за участие в которых был арестован отрядами карательной экспедиции генерала Орлова51. Уроженец Тверской губернии крестьянин А.Д. Хромов (1885 г.р.) отмечал, что занимался в деревне не только организацией и сбором оружия и продовольствия на нужды бастующих рабочих, но и организовал по партийному указанию около 300 человек крестьян с целью задержать продвижение из Петербурга Семеновского полка, направлявшегося для подавления Московского восстания52.

Таким образом, в коллективной памяти поколения участие крестьянской молодежи в революционных практиках воспринимается как проявление их активной позиции и стремления к переменам, а также как способ сопротивления старым порядкам. Эти воспоминания подчеркивают, что для многих молодых участников революционная деятельность — это сознательный выбор, включающий распространение нелегальной литературы, пропаганду и участие в акциях протеста, что становилось символом их борьбы за новые идеи. Такое восприятие подчеркивает их роль как активных и осознанных агентов революции внутри деревни, а не только пассивных наблюдателей. В памяти поколения данный аспект подчеркивает внутреннюю мотивацию и решимость молодых людей к радикальным изменениям в обществе.

Крестьянское движение в коллективной памяти поколения

Подавляющее большинство воспоминаний идеализирует и даже романтизирует подпольную борьбу: создание нелегальных типографий, агитацию, обыски, засады, аресты – все это важнейшие составляющие автобиографий революционеров. В этом аспекте очевидна почти окончательная утрата связи с традиционным деревенским мировоззрением. В сознании представителей поколения «революционного перелома» крестьянское движение слишком локально, и оно могло быть масштабировано, например, инструментами идеологии, то есть вовлечением выходцев из крестьянской среды в городскую социальную и политическую жизнь. Это и было обстоятельствами приобщения «революционному Духу»53. Вовлечение в большую революционную борьбу, как вспоминали выходцы из крестьянской среды, превращает вчерашнего юного крестьянина в полноценного деятеля истории. Помещичий же хутор считался чуждым всему «культурному и революционному»54. В своих воспоминаниях новоявленные рево- люционеры нередко упоминали о «темных крестьянах», далеких от просветительских, прогрессивных, революционных идей55.

Диспозиция политических сил, их содержание и мотивация представлялись в воспоминаниях по-разному. Например, были те, кто реконструировал в памяти этот революционный расклад как борьбу царистского порядка и реализуемых задач партии (не важно, какой!)56. Для других мотив революционной борьбы состоял в возможности отомстить «врагам», причем претензия к ним не обязательно носила классовый характер57. Другие отмечали, что успех небольших и локальных забастовок определил их революционное самосознание58.

Тем не менее, нельзя утверждать, что представители поколения «революционного перелома» начисто стерли из памяти значение собственно крестьянского движения в революционных событиях начала столетия. Некоторые будущие революционеры указывали, что их интерес к социальной борьбе был связан с крестьянским движением, хронологически предшествовавшим событиям первой российской революции, но которое рассматривалось как значительный составной элемент революционного движения в целом59. Ситуация накалялась и в связи с тем обстоятельством, что острота понимания молодым крестьянским поколением того, что «крестьянину закон – угнетение, необразованность, безземелье, беднота», приходится именно на тот период, когда влияние радикалов из города существенно усиливается60.

Разумеется, группы радикально настроенной крестьянской молодежи в начале прошлого столетия представляли собой наиболее социально активную часть деревни: по воспоминанию Д. Лебедева, которому в начале первой российской революции был 21 год, молодежь встречала губернатора «демонстрацией с красными флагами и пением революционных песен»61. Именно крестьянская молодежь стала носителем новых для векового уклада деревни моделей поведения и новых же идей. Это они, представители крестьянского поколения «революционного перелома», распевали в деревне Марсельезу, Варшавянку и другие, знакомились с переводной революционной литера-турой(Бебелем, Вольтером и т. д.)62. Молодежь была застрельщиком тех настроений в деревне в 1905 г., которые П. Ф. Снегирев называл «революционно-боевыми»63.

Крестьянские сходы, принимавшие наибольший масштаб в плане радикальности и массовости в начале столетия, в памяти многих представлялись предвосхищением событий 1917 г., когда «крестьяне рассчитались со своими кровопийцами»64.

Однако, как и любая иная новация, все в российской деревне развивалось медленно, и спустя 10 лет после окончания первой российской революции, на новом революционном витке отечественной истории крестьяне склонялись не только к более или менее тради- ционным формам локального бунта, то есть действию по принципу «прошло твое барство, начинается наше»65, но и сохраняли определенную осторожность, не в силах отказаться от всех прежних авторитетов, так что даже революционно настроенной молодежи приходилось идти на компромиссы со стариками, сохранявшими традиционный крестьянский менталитет66. Хотя и неоспорима в целом «особая воинственность молодых мужчин в деревнях» в годы первой российской революции67.

Классический сценарий жизни выходца из крестьянской среды и представителя поколения «революционного перелома», как он был сформулирован в их воспоминаниях и автобиографиях: сын крестьянина-бедняка вовлекается в движение (ссыльным) наставником-революционером из города, участвует в организации митингов и распространении нелегальной литературы, арестовывается и попадает в застенки. В коллективной памяти крестьянского поколения «революционного перелома» важнейшими вехами биографий их отдельных представителей в фокусе самопрезентации были: формирование индивидуальных мотивов вовлечения в революционное движение, переживание революционного влияния извне, участие в революционных практиках.

Таким образом, можно утверждать, что крестьянское поколение «революционного перелома» представляло себя в воспоминаниях важнейшей движущей силой крестьянского движения начала XX в. Анализ социальной памяти крестьян рассматриваемого поколения показал, что события первой российской революции сыграли определяющую роль в радикализации сознания значительной части сельской молодежи. При этом рассуждая о своем революционном прошлом, многие из них видели себя в роли носителей нового мировоззрения, заметно отличавшегося от традиционализма старших поколений российской деревни. Воспоминания выходцев из крестьянского сословия показали, что участники крестьянского движения в большинстве случаев считали себя сознательными борцами с существующим общественно-политическим строем.

Изучение автобиографических рассказов крестьян поколения «революционного перелома» позволяет выделить важные оттенки восприятия революционных идей. В памяти многих сохранился образ того, как их знакомство с революционными идеями зачастую связывается с влиянием сельских учителей или родственников, настроенных радикально. Среди молодых людей в деревне особенно запомнилась роль тех, кто воспринимался как носители и распространители революционных взглядов – их деятельность в памяти связывается с пропагандой и нелегальной литературой, рассматриваемой как значимые образы и инструменты борьбы.

Также в воспоминаниях выделяется аспект участия в акциях протеста, зачастую ассоциируемых с духом сопротивления, а иногда – и с насильственными действиями, которые воспринимаются как проявление борьбы за изменения. Эти акценты в социальной памяти подчеркивают внутреннее восприятие и эмоциональные реакции поколений, для которых революционное движение представлялось не только как исторические события, но и как важный источник идей, вызовов и личных переживаний.