Роль петроградских выставок польских художников в творческой биографии С. И. Виткевича

Жизненный путь польского художника-авангардиста, писателя, драматурга, публициста, философа и фотографа Станислава Игнация Виткевича (Виткация) (1885–1939) неразрывно связан с Санкт-Петербургом, который стал Петроградом с началом Первой мировой войны, незадолго до прибытия в него молодого польского живописца в начале октября 1914 года с намерением вступить добровольно в ряды Царской армии и отправиться воевать.

Известно, что Виткаций прибыл в Петроград из Австралии, где он посетил по приглашению своего друга, в будущем антрополога с мировым именем, Бронислава Малиновского (1884–1842) конгресс королевского научного общества (Британской Ассоциации содействия развития науки) [9, с. 12], который состоялся в сентябре 1914 года. Малиновский пригласил друга, спасая его от мрачных мыслей о сведении счетов с жизнью после самоубийства невесты 21 февраля 1914 года Ядвиги Янчевской.

Друзья прибыли в Австралию за 2 недели до начала конгресса и путешествовали по стране, изучая окрестности Мельбурна и Аделаиды. Конгресс начался 8 августа в Аделаиде, а 3 августа пришла весть о начале войны, и Виткаций воспринял ее как вызов судьбы, возможность погибнуть в бою за высокие цели. Станислав Игнаций принимает решение покинуть тропики, 2 сентября он уже в Сиднее по пути в Россию (рожденный в Варшаве в 1885 году – он формально гражданин Царской России). Он пишет Малиновскому с дороги в Петроград: «Я сам дошел до этого через страшные сомнения и муки. Сейчас в моей совести нет противоречия. Я лишь хочу, чтобы это не было дешево, хочу совершить поступок, который бы закрепил эти мысли» [9, с. 41].

Дорога из Австралии длилась около месяца, последний отрезок пути из Одессы в Петроград Виткаций преодолел на поезде, который привез его на Николаевский (сейчас Московский) вокзал Петрограда в конце сентября. С вокзала Виткевич отправился в дом своих родственников по отцовской линии на ул. Надеждинскую, 3 (ныне ул. Маяковского) [9, 40]. Там с семьей жила одна из сестер его отца Анеля Яловецкая (в дев. Виткевич) (1854– 1918) и ее муж Болеслав Яловецкий (1846–1918), влиятельный в Петрограде человек, инженер и промышленник, которого за заслуги негласно называли «королем узкоколейных железных дорог» [6].

Момент прибытия Виткация в Петроград, его встречу с местной Поло-нией, родственниками и знакомыми, описывали неоднократно биографы С. И. Виткевича, среди которых А. Мичинская, А. Жакевич, К. Дубинский, И. Седлецкая. Исследователи опирались на сохранившиеся несколько писем Станислава Игнация Брониславу Малиновскому, которые содержали некоторые подробности этого непродолжительного периода, пока Виткаций не поступил на военную службу. Дальнейшая картина русского периода биографии Виткация складывалась по документам из Российский государственного военно-исторического архива и касалась его службы в Лейб-Гвардии Павловском полку, чему посвятил свою книгу «Война Виткация» К. Дубинский [9]. Так из разрозненных фактов годами складывалась общая картина пребывания Виткация в России (1914–1918), в которой и по сей день остается много неразгаданных тайн, одной и которых посвящена данная статья.

Внутри петроградской семьи Яловецких-Жуковских были свои сложности: Виткацию пришлось пережить не очень дружественную встречу дяди и тети по причине дошедших в Россию слухов о трагедии с его невестой в Польше. Виткаций пишет Малиновскому из Петрограда: «Дядя Яловецкий мне руки не подал. Янчевские такое обо мне мнение составили. Пусть не коснутся эти слухи памяти о ней. Пусть вся вина будет на мне. Я оправдываться ни перед кем не буду» [9, с. 40]. Кроме того, семья не приняла выбор Виткация сражаться с немцами на стороне России, ведь его отец – уважаемый в Польше и горячо любимый в семье – тоже Станислав Виткевич (1851–1915) всегда был противником царизма и часть семьи решила, что «это стыд и позор – Виткевич, сын Станислава, в царском полку, под царскими знаменами…» [19, с. 17–180].

В семейном конфликте поддерживает Виткация только его двоюродная сестра Ядвига Жуковская (дочь Анели и Болеслава Яловецких), именно она взяла на себя труд заниматься его устройством в армию. «˂…˃ может быть что-то из этого выйдет. Она единственная на моей стороне», – сообщает в письме Малиновскому Станислав Игнаций [9, с. 47]. Благодаря мужу Ядвиги – Владиславу Жуковскому (1860–1916) – польскому дворянину, крупному предпринимателю, депутату Государственных дум II и III созывов, Станислава Игнация все-таки удалось определить в школу офицеров Лейб-Гвардии Павловского полка, даже при недостатке у него в России необходимых документов, подтверждающих его образование и лояльность самодержавию. «Останется секретом Ады [домашнее имя Ядвиги Жуковской – Н. К.], как Станислав Игнаций Виткевич, который никогда в России не жил и под зорким оком охраны никогда не находился, потому что не жил в России, получила от тайной полиции свидетельство его лояльности» [9, с. 48)]. Став частью гвардии – элиты Царских войск, Виткаций избежал участи простого рядового солдата и смог вступить в армейские ряды в качестве офицера, что в конечном итоге и сохранило ему жизнь.

И с момента, когда Виткаций попал на обучение в офицерскую школу, х контакты с семьей и с польской диаспорой ослабевают, что объяснимо тем, что он стал частью другого окружения – военного. Заключительным аккордом этих контактов звучало письмо Анели Яловецкой в Польшу матери Витке-вича, Марии Виткевич (дев. Петшкевич) (1853–1931), в феврале 1915 года, в котором она словно подводила итог длившейся несколько месяцев эпопеи устройства ее сына в армию и получения им военного образования и статуса гвардейского офицера. «Таким как сейчас, он не был никогда. Он спокоен и даже радостен, держится прямо с высоко поднятой головой, вышел окончательно из этого состояния апатии и инерции, в котором был после приезда. Он абсолютно здоров. В мундире выглядит очень хорошо; ни большие сапоги, ни толстая шинель, ни сабля его никак не смущают» [9, с. 65].

Участие Станислава Игнация в мае 1918 года в выставке Польских художников в Аничковом дворце, где 33-летний живописец показал немало своих произведений и был высоко оценен польской критикой и отмечен российской, оставалось фактом его биографии, который ранее выглядел как случайный, что не позволяло по-настоящему оценить масштаб этого события и его значение в художественной жизни города, Петроградской Полонии и в биографии Виткация.

Целью данной статьи является воссоздание истории Петроградских выставок польских художников в период Первой мировой войны в их взаимосвязи с биографией знаменитого польского авангардиста С. И. Виткевича и его коллег из землячества, проживающих в это время в столице Российской Империи. Кроме того, в статье будет дана оценка этих выставочных проектов с точки зрения их художественной ценности в контексте искусства начала ХХ века и с точки зрения достижения поставленных организаторами целей.

Восполнить недостающую фактологическую информацию помог анализ периодических изданий, выходящих с 1914 по 1918 год в российской столице на польском языке. Удалось открыть множество интересных фактов в истории художественной жизни Петроградской Полонии, в биографии С. И. Виткевича и его польских коллег, воссоздать историю польских выставочных проектов начала ХХ века и дополнить хронологию событий русского периода польского авангардиста.

Польские исследователи долгое время не брали в расчет взаимодействие Виткация с Полонией Петрограда в творческой сфере, считая, что контакты с земляками могли быть мало интересны начинающему художнику, который предпочитал новые направления в живописи, отвергая консервативную классику. Считалось, что только бытовые и житейские вопросы объединяли Виткация с земляками в России. В немалой степени этому способствовало скептическое по отношению к петроградскому землячеству высказывание И. Якимович в статье «Виткаций в России». [14, c. 25]

Исследовательница не приняла во внимание динамику развития польского сообщества с началом Первой мировой войны, когда «в столицу хлынули массы беженцев-поляков из бывшего Царства Польского, западных и прибалтийских губерний. Везли в столицу и раненных солдат и офицеров» [5, с. 18]. Рост интенсивности художественной жизнь Полонии в военные годы был обусловлен не только ростом численности поляков в городе, среди которых было множество людей творческих профессий, стремящихся к самовыражению, но и необходимостью организовывать мероприятия с целью сбора средств в пользу нуждающихся – беженцев, стариков и детей, сирот, раненых солдат и других. Подобные мероприятия объединили усилия художников, живущих и работавших в Санкт-Петербурге до 1914 года, и тех, кто прибывал в Петроград, спасаясь от войны.

Петроградская Полония, которая имела богатый опыт самоорганизации, в период войны проявила свои лучшие качества. Когда стало понятно, что потоками беженцев, прибывающих в столицу необходимо управлять (расселять, обеспечивать условия для жизни и работы, обучать детей, обеспечивать питанием и медицинской помощью), было организовано Польское Общество Помощи Жертвам Войны (ПОПЖВ). Его инициатором, главным организатором и затем председателем оргкомитета стал уже упоминаемый родственник Виткация – Владислав Жуковский.

ПОПЖВ замкнуло на себя всю деятельность польской диаспоры столицы, приняв ответственность за все, что происходило не только в Петрограде и Москве, но и в других городах, где присутствовали поляки, поскольку Общество стало распространять и тиражировать свой опыт в другие регионы. Биографы всегда отмечали статусность фигуры Жуковского в Царской России, но анализ периодики показал и его лидирующую роль в польском сообществе, человеческое благородство, личное и гражданское мужество, которые проявились в наибольшей степени в период войны. Все эти факторы могут объяснить в какой-то мере и раннюю скоропостижную смерть Жуковского в возрасте 56 лет (он скончался 31 августа (13 сентября) 1916 года), не выдержав, вероятно, груза ответственности, которую он нес на своих плечах, особенно с началом войны. Пресса следила не только за его деятельностью при жизни, но и сохранила объявления об ухудшении состояния здоровья (30 августа (12 сентября) [28], а затем смерти: «Все русские газеты посвятили свои вчерашние номера умершему» [16]. И, наконец, пышных похорон, где присутствовали «председатель Центрального военнопромышленного комитета господин А. Гучков, господин Изнар и др., а также представители польской колонии – ген. Бабянский, кс. Людомирский, Конча, Недзведский и др.» [16, c. 1] и, конечно, семья (вероятно, и С. И. Виткевич в их числе).

После окончания траурных мероприятий состоялось заседание секции помощи инвалидам правления ПОПВЖ, где было «решено назвать именем В. Жуковского Дом инвалидов, который должен быть создан на средства, собранные на прошедшей художественной выставке ПОПЖВ. Вместо венков на могилу решено собирать пожертвования на этот же Дом» [16, c. 1]. Эта ситуация, когда вместо венков собирались пожертвования в помощь инвалидам, прекрасно иллюстрирует преобладающие общественные настроения тех лет. Интересно, что благотворительное мероприятие, ставшее по воле судьбы последним для Жуковского, была художественная выставка, история которой ранее не была известна.

Эта художественная выставка была частью общего контекста большого количества благотворительных мероприятий необычайно широкого диапазона, которые стали происходить сразу после начала Первой мировой – от детских и любительских концертов различных самодеятельных коллективов до сольных выступлений на больших сценах профессиональных артистов с мировыми именами таких, как Ф. Шаляпин, М. Кшесинская, О. Преображенская и другие.

Так, 22 октября (4 ноября) 1914 года сообщается, что известный певец Императорской Оперы Федор Шаляпин, величайшая звезда мировой славы, был приглашен принять участие в концерте Варшавской Филармонии в пользу пострадавшего от военных действий населения Польского Королевства. «Известный артист не только принял приглашение, но и отказался от своего гонорара и возврата стоимости путешествия. Высоко ценя инициативу господина Шаляпина, представители польской колонии в Петрограде решили прибыть сегодня в 11 час. вечера на варшавский вокзал, чтобы выразить свое признание уезжающему в Варшаву певцу и пожелать ему хорошей поездки» [27, c. 3].

6 (19) ноября публикуется приглашение публики на балетное представление, которое должно пройти 9 ноября в Михайловском театре в пользу пострадавшего населения Польши. В нем примут участие заслуженные артисты Императорских театров Васильев, Давыдов, а также прима-балерины М. Кшесинская и О. Преображенская» [22, c. 1].

Многие столичные театры отозвались постановками пьес польских драматургов, исполнением музыки польских композиторов. И даже ученые читают благотворительные лекции с целью сбора пожертвований для польского населения, как, например, на «Литературно-научном вечере» 2(15) ноября [23, c. 4].

Проводимые мероприятия, по понятным причинам, были рассчитаны на состоятельную часть жителей Петрограда, которая тоже была охвачена патриотическими чувствами и, в отличие от многих других социальных слоев населения, обладала материальными средствами для оказания необходимой поддержки. Взносы принимались не только деньгами, но и предметами роскоши, которые, позже распродавались организаторами акций – «картины, бронза, фарфор, мебель, изделия из золота и серебра, фигурки, изделия из слоновой кости и др.» [8, c. 1].

Идея устроить художественную выставку в помощь полякам-инвалидам, ставшую такой важной для Жуковского, принадлежала, как оказалось, одной из наиболее состоятельных и активных участниц Полонии – Людвике Берсон (1852–1927). В феврале 1916 года она выступила с инициативой собрать в одну экспозицию имеющиеся в частных коллекциях шедевры западноевропейской живописи и устроить большой благотворительный показ с целью сбора средства для раненых поляков, которые не могли выехать на родину. В качестве помещения для выставки Берсон предложила свою квартиру № 4 на Фонтанке, 24, которая отличалась роскошными интерьерами и меблировкой. Инициатива была горячо поддержана землячеством, и для проработки всех вопросов был сформирован оргкомитет будущей выставки, куда вошла элита петроградской Полонии. Помимо самой Л. Берсон, которая стала помощником председателя, в оргкомитет вошла супруга Владислава Жуковского (кузина Виткация) – Ядвига Жуковская, а также Виктория Яцына – супруга генерала Яна Яцыны, который сыграл заметную роль в военной судьбе Виткация. Председателем стал господин К. В. Недзвецкий, секретарем – С. П. Гужовский, а казначеем – Б. И. Гродзенский [3, c. 18–22]. Экспозицию должны были составить шедевры из частных коллекций Петрограда, Царского Села, графа Перовского, а также из коллекций Мраморного Дворца и Дворца Белосельских-Белозерских. Удалось собрать работы Ван Дейка, Рубенса, Рафаэля, Тьеполо, Мурильо, Брюллова, Росселини и др. [26, c. 4]. «Собранный материал был поделен на три отдела – произведения иностранных художников, преимущественно старой школы, произведения поляков и произведения русских художников» [21, c. 4].

В прессе отслеживаются все этапы подготовки и проведения выставки, помещаются многочисленные краткие напоминания о ней, а российский «журнал красивой жизни» «Столица и усадьба» опубликовал репортаж с фотографиями, на которых можно увидеть роскошные интерьеры квартиры Берсон и групповой фотопортрет оргкомитета выставки, на котором все его участники сидят за одним столом, в том числе кузина Виткация – Ядвига Жуковская (прежде были известны только ее ранние фото) [3]. Для привлечения посетителей на выставку организаторы придумали интересную программу музыкальных концертов, которые должны были собирать не только любителей живописи, но и музыки. «Посетить выставку возможно во вторники, четверги и воскресенья. Во вторники – музыкальные five-o-clock-и.», – сообщала пресса [12, c. 3].

23 февраля (7 марта) 1916 года В. Станкевич-Скоробогата выступает в прессе с критикой польского отдела выставки и отмечает, что он представлен недостаточно полно и не может претендовать на знакомство русского общества с польским искусством, что кажется ему важной задачей Петроградской Полонии. «Нет здесь типичных замечательных представителей, которые высоко несут знамя польского искусства, те несколько громких имен, которые оказались на выставке, представлены работами очень средними, не дающими понятия о настоящей величине таланта их авторов» [21, c. 4].

Оргкомитет прямо в ходе мероприятия сумел дополнить и расширить польскую часть экспозиции: «Помимо имен мастеров, таких как Семирад-ский, Гротгер, Герсон, Брандт, Герымский, Ционглинский, о которых мы уже упоминали ранее, выставку дополнили полотна таких художников, как Суходольский, Виткевич, Менчина-Кшеш, Подковинский, скульптуры Лашчки и т. д.» [13, c. 4]. Обращает на себя внимание фамилия Виткеви-ча. К сожалению, инициалов у фамилии в заметке нет. Чьи работы попали на выставку – Виткевича-отца или Виткевича-сына, уточнить сегодня сложно, в равной степени произведения обоих живописцев могли быть представлены. В оргкомитете выставки – близкие родственники отца и сына Виткевичей, и подразумевается, что в их доме могли находиться работы и старшего, и младшего мастеров, что и позволило им оперативно пополнить экспозицию. Все же вероятнее, что это были работы Виткевича старшего, поскольку стилистически его реалистическое творчество ближе к академической живописи древних мастеров, которые стали основой выставки. Модернистская манера молодого Виткация принадлежала уже следующему поколению живописцев конца XIX – начала XX веков и была менее уместна на этом показе.

9 (22) февраля – сообщение о воскресном Вернисаже выставки на Фонтанке в квартире Л. Берсон: «Почти вся элита польского и российского общества посетила выставку, среди прочих присутствовали: посол японский господин Мотоно, посол Греции, член английского посольства, посол Генрих Свентицкий, господин Козелл-Поклевский и др. На выставке приобретено несколько картин, среди прочих «Фонтан Карпекс» Яна Гурецкого нашел владельца в лице господина Болеслава Гродецкого. Молодой художник Рудницкий получил заказ на портреты от русской аристократии. ˂…˃ Цветы, предоставленные оранжереей Таврического дворца, придают залам очаровательный вид» [15, c. 4].

Автором заметок в прессе о проходящей выставке являлся в основном польский художник Ян Гурецкий (1876–1938), который жил в Петрограде еще до войны и, помимо работы в периодических изданиях и в рекламе, был известен как художник-декоратор, который сотрудничал с Театром А. С. Суворина. Он был ценим и уважаем в Петроградской Полонии, им гордились, следили за профессиональными успехами в Российских театрах, о чем свидетельствуют частые публикации в польской печати [7]. Гурецкий подвел своеобразный итог завершившейся выставки и отметил, что ее главным недостатком было отсутствие каталога, особенно для предметов с исторической ценностью. И во-вторых – экспозиция могла бы быть более представительной, если бы в ней приняли участие еще больше обладателей шедеврами живописи и ценными предметами прикладного искусства. Однако в целом мероприятие состоялось, и «самое важное – собрано благодаря неустанным усилиям организаторов около 20 000 рублей в пользу инвалидов-поляков. Относительно этого разве не стоит отбросить в сторону все недоразумения коллективной организации, симпатии и антипатии?», – заканчивает свое сообщение Ян Гурецкий на оптимистической ноте [13].

Прошедшая с 7 февраля по 31 марта 1916 года выставка шедевров живописи на Фонтанке, 24 в квартире Л. Берсон, показала организаторам ПОПЖВ, что благодаря предметам искусства можно не только собирать хорошие суммы на благие и нужные в военное время дела, но и знакомить российскую публику с искусством своего народа, демонстрировать его высокий уровень, поднимать дух патриотизма и национального самосознания.

По этой причине нет ничего удивительного в том, что через два года в Петроградской Полонии решили вновь вернуться к этому проекту, но на этот раз в более масштабном виде и с акцентом на его национальную составляющую. Речь о выставке польских художников в Аничковом дворце, которая была открыта в мае 1918 и которая стала частью биографии С. И. Виткевича уже давно, но не был известен контекст ее открытия и предыстория. Помимо польской живописи, на выставке должна была быть открыта ярмарка-продажа товаров, изготовленных руками беженцев, вновь готовилась обширная концертная программа, а для всех желающих подкрепиться должен был работать буфет.

Комплексный характер планируемого мероприятия отразил весь накопленный с 1914 года богатый организационный опыт благотворительных акций в Петрограде. Роскошные залы Аничкова Дворца в самом центре города, которые были предоставлены для проведения выставки (скорее всего, городскими властями), с учетом успеха выставки 1916 года, подчеркивали ее значимость в жизни столицы и национальной диаспоры. Поэтому с полным правом выставку польской живописи в Аничковом Дворце 1918 года в пользу Польской Школьной Матицы можно считать кульминационным событием благотворительной и художественной деятельности Петроградской Полонии военных лет. Периодические польские издания с первых шагов подготовки мероприятия стали освещать происходящее.

Все польские художники, живущие в Петрограде в это время, в их числе и Станислав Игнаций Виткевич, получили заготовленные заранее персональные приглашения к участию, выдаваемые лично каждому в руки. «Художественный организационный комитет выставки в пользу Школьной

Матицы в Петрограде уведомляет господ художников, скульпторов, архитекторов, которые еще не получили письменные приглашения, прийти в пятницу в 3.00 часов после полудня в Аничков Дворец (вход с Невского проспекта) и получить их» [29, c. 1].

Торжественное открытие выставки и ярмарки было запланировано на понедельник 6 мая (28 апреля) в 2 часа дня. «Оркестр и буфет сделают время посещения выставки более приятным. Выставка будет работать с 12 после полудня до 8 вечера, а в дни проведения концертов – до 6, после чего будут начинаться концерты» [25, c. 4].

Масштабный выставочный проект был замечен и Российской прессой: «Польское изящество нашло себе достойную обстановку в красивых залах Аничкового дворца. Там теперь не только устроена выставка польских художников, но по вторникам и субботам бывают польские концерты» [4]. «Петроградский голос» вторит через несколько дней после открытия выставки: «В роскошных залах Аничкового дворца открылась богато украшенная зеленью и дорогими коврами выставка польских художников в пользу детей-сирот польских изгнанников и беженцев» [1, с. 4].

К большому сожалению, выставка 1918 года так же, как и выставка 1916 года, не имели печатного каталога, но польская община решила выйти из положения, заменив его обширными рецензиями в прессе, которые разместились в трех номерах [17; 18; 20].

В номере от 11 мая – первая рецензия на выставку, подписана псевдонимом Рей, и, вероятнее всего, за ним скрывается Леон Рейнель, приятель Виткация, соавтор драматурга и режиссера Стефана Кеджинского, которые вместе со Станиславом Виткевичем и Яном Жизновским в декабре 1916 года организовали Литературно-Художественный театр в Петрограде, который завершил свою деятельность в апреле 1917 года. Близких по духу творческих людей объединил в мае 1918 года еще один проект – выставка. Главный акцент в статье Рея сделан на личности и творчестве Виткевича и Жизновского. Автор в начале статьи кратко упоминает участие в выставке очень уважаемых и известных польских мастеров – К. Стабровского (1869– 1929) и его «роскошные по цвету и прекрасные по рисунку работы» [17], батальные сцены В. Мазуровского (1859–1944), пейзажи К. Врублевского (1868–1939), «очень красивые имитации византийского примитивного искусства» С. Бодуэна-де-Куртене (1887–1967) [17] и «симпатичные рисунки и оригинальные по замыслу театрально-декораторские проекты Яна Гурецкого» [17, c. 3]. Последнему, как объясняет автор текста, будет чуть позже посвящена отдельная статья.

Затем Рей довольно эмоционально заверяет читателей, что «при этом первый польский Весенний Салон в Петрограде был бы только милым свидетельством стойкости и дальнейшего развития наших художников в эмиграции, но не мог бы претендовать на интерес со стороны других, если бы не участие в нем двоих, относительно молодых и пока мало известных живописцев: Станислава Игнация Виткевича и Яна Жизновского, и особенно – первого» [17, c. 3]. Автор рецензии не просто описывает работы Виткевича, их стиль, цвет и форму, но он явно знаком с более глубокими устремлениями художника в искусстве: «Виткевич стремится к совершенной форме не только инстинктом художника, который обладает большим талантом, но одновременно всем сознанием исследователя, который пробует решать самые существенные проблемы всем аппаратом специальных знаний и многолетним образованием. Виткевич только сейчас приходит к результатам своей огромной работы» [17, c. 3].

Конечно, Рейнель, который не просто был дружен с Виткацием, но и некоторое время жил с ним по соседству на ул. Офицерской, 12, знал [24], что Виткевич в России не только продолжал развиваться как художник-живописец и график, но и как теоретик современного искусства и как философ, работая над текстами своей эстетической теории «Чистой Формы» в живописи и в театре и над главным философским сочинением.

Картины Виткевича «производят впечатление великана, который хочет протиснуться сквозь игольное ушко. Сразу бросается в глаза, что его композиции требуют больших, даже огромных картонов, что они не помещаются в маленьких рамах, в которые их смог втиснуть художник, несмотря на совершенную внутреннюю композицию этих произведений» [17, c. 3].

Русскоязычные издания менее эмоциональны, но даже на фоне более известных и заслуженных польских авторов все же не обошла вниманием произведения молодого художника, отмечая «декадентско-модернические головки и портреты Виткевича» [2, с. 4].

Об участии Яна Жизновского Рей пишет тоже в положительном ключе. «Среди выставленных работ самой интересной с точки зрения упрощения формы, без ущерба для ее выразительности и без банальности в рисунке, является маленькая композиция «Внутренние недуги»; интересен также «Дон Жуан», более банален по стилизации и по замыслу «Визит к ДонЖуану». И вообще, как видим, Жизновский ищет вдохновения преимущественно у Дон Жуана, кроме того, индивидуальность художника проявляется в определенном эротизме, который исходит от его работ, порой даже против воли автора» [17, c. 3].

Следующая статья-рецензия написана уже другим автором – «С-и» [18, c. 3]. «С-и» продолжает экскурсию по выставке и отмечает, что рядом с Жиз-новским, о котором была речь в предыдущей статье, находятся работы В. Карчевского (1855–1911), который «стремится к преодолению реализма через усиление декоративности» [18, c. 3]. Упоминает также участие М. Добужинского (1875–1957), который «в российском искусстве занимает серьезное положение и хорошо знаком нашей публике» [18, c. 3]. В голубом зале – работы господина Я. Рудницкого (1887–1936), женские портреты кото- рого он считает немного «сладкими» [18, c. 3]. Как «милую неожиданность» отмечает рецензент работы представителей известной в Польше творческой династии – Юлиуша (1824–1899) и Войчеха (1856–1942) Коссаков» – двух известных мастеров батального и исторического жанров [18]. Упоминаются и другие участники, которым посвящено в статье буквально по нескольку слов [18, c. 3].

И, как и было обещано, 21 июня публикуется отдельная статья о работах на выставке уважаемого и любимого в Петроградской Полонии художника-декоратора Яна Гурецкого, выпускника Петербургской Академии Художеств [20]. В статье Станислав Возницкий описывает вкратце весь творческий путь художника, его учебу в Петербурге, поездку в Париж и в Польшу, а также – возвращение в город на Неве и произведения, связанные с перечисленными городами и странами. И, конечно, отмечаются успехи Гурецкого на ниве оформления театральных постановок, поскольку пришло время, «когда во главе театра встал художник, подчиняя свою художественную волю и фон, и людей единому колористическому принципу. ˂…˃ Актер стал пятнышком в картине. В лучшем случае – характерной стильной деталью эпохи. ˂…˃ И здесь вырастает значение творчества Гурецкого» [20, c. 3]. Рецензент обсуждает эскизы к театральным постановкам Гурецкого и его художественную манеру, стилистические приемы. «В колористической композиции он оперирует большими цветовыми плоскостями, используя насыщенные и чистые цвета, которые остро контрастируют друг с другом, и этой напряженностью создают ощущение безмерной интенсивности и глубины» [20, c. 3].

Пресса рассказывает читателям и о каждом музыкальном вечере выставки, которые проходят с большим успехом и пользуются популярностью у горожан. Организаторы дважды продлевают срок окончания выставки: вначале до 10, потом до 19 июля [10, c. 4]. На 16 июля назначен день распродажи произведений искусства с выставки – картин, эскизов, рисунков, скульптуры; среди перечисленных фамилий художников, чьи работы будут продавать, Виткевич, Жизновский, Гурецкий, Добужинский, Стабровский и другие [11, c. 4].

Прошедшая выставка стала заметным и значимым событием в общественной и художественной жизни Петрограда и Полонии, показала российскому зрителю широкий диапазон творческих достижений польских художников – как традиционных жанров и стилей, так и более современных новаторских живописных направлений. Мероприятие продемонстрировало высокий уровень польской живописи и ее соответствие современным тенденциям в изобразительном искусстве начала ХХ века. Продажа картин и других произведений искусства принесла немалые средства организаторам экспозиции и ПОПЖВ и позволила направить их на поддержание деятельности Польской Школьной Матицы. На ярмарке-продаже изделий, изготовленных беженцами, было продано много полезных практичных то- варов (изделий из шерсти, мебели, посуды и так далее), что тоже стало существенным подспорьем нуждающимся. Петроградская Полония сплотилась вокруг этого события, чему во многом способствовали музыкальные вечера-концерты, оркестр, буфет и, конечно, сами произведения искусства, которые и стали основой мероприятия, наполнили его красотой, содержанием и способствовали поддержанию духа национального самосознания (и польского, и российского) и веру в победу.

Станислав Игнаций покинул город и страну в конце июня, через несколько дней после закрытия выставки в Аничковом дворце. Он увез с собой в Польшу довольно внушительный багаж своих изобразительных произведений, созданных в России, в том числе и тех, которые были показаны на выставке 1918 года, и, по сути, возвратился домой другим человеком и другим художником. В России изменился не только его художественный стиль и манера живописи, но трансформировалось его сознание. Под влиянием интеллектуально-художественной атмосферы 1910-х годов он сформировался в России как теоретик искусства, публицист, писатель, драматург и философ. На основании привезенных работ он практически сразу же после прибытия в Польшу был принят в общество формистов и некоторое время сотрудничал с ними как живописец и как теоретик объединения. И все это необходимо рассматривать как закономерное продолжение той творческой активности, которую он проявлял в России и, конечно, как результат его участия в выставке польских художников в мае 1918 года, где он выступил уже в своей новой ипостаси художника-новатора, умеющего самовыражаться современным пластическим языком, обладающего собственной живописной концепцией и яркой художественной индивидуальностью.

Таким образом, благодаря новому фактологическому материалу, найденному в польской и российской периодической печати времен Первой мировой войны, удалось восстановить историю выставочных проектов, организованных с благотворительными целями Петроградской Полонией и Польским Обществом Помощи Жертвам Войны. В это трудное, полное противоречий время, несмотря на необходимость выжить и выстоять, которая была первоочередной задачей для большей части жителей Петрограда всех национальностей, и особенно для тех, кто оказался вдали от дома, не были забыты и вопросы искусства и творчества. Биография Станислава Игнация Виткевича и его художественное творчество – яркий тому пример, как именно в горниле трех революций родился настоящий художник ХХ века. Заряд энергии жизненного опыта и творческого вдохновения, который Витка-ций получил в интеллектуально-художественной среде России, продолжал вдохновлять его еще долгие годы и после возвращения на родину. Именно российский опыт, частью которого были выставочные проекты Полонии, помог сформироваться ему как одному из самых ярких авангардистов польского и европейского искусства начала ХХ века.