Роль российской медицины в Маньчжурии: имперский и советский периоды в репрезентациях врачей

В XXI в. история медицины в России вступила в новый этап своего развития. Важной отличительной особенностью этого этапа стал отход от традиционного восприятия истории медицины преимущественно как описания поступательного развития медицинских идей и практик, фокус которого был направлен на биографии известных врачей и их открытия. Под влиянием зарубежных исследований история медицины на постсоветском пространстве претерпела значительные трансформации, выйдя за пределы укоренившихся методологических рамок. В фокусе современной истории медицины находится широкий круг вопросов, с каждым годом продолжающий расширяться, от изучения формирования государственной медицины в России в XVIII–XIX вв. до советско-китайского сотрудничества в производстве пенициллина в 1950-х гг.1 Отечественные историки используют концепции и термины, предложенные зарубежными коллегами, внося свой вклад в развитие этого широкого направления в мировой науке.

Одним из важных вопросов истории медицины, зародившихся в русле изучения колониальной медицины европейских держав, является изучение медицины и здравоохранения с точки зрения их функции как «инструмента» колониальных стран, используемого не только с целью лечения своих граждан и местного населения, но и для достижения определенных политических целей2. Как утверждает в своих трудах английский историк Дэвид Арнольд, меры по установлению санитарного порядка и борьба с эпидемиями в Индии использовались для укрепления колониальной власти3. Британская администрация обосновывала введение жестких карантинных мер по отношению к местному населению необходимостью в обеспечении эпидемической безопасности и гигиенического порядка. При этом предпринимаемые колониальными властями мероприятия преподносились местным как благо цивилизации, что идеологически обосновывало доминирующую роль европейцев, как в собственных глазах, так и для покоренных народов. Медицина становилась социокультурным инструментом, обладающим административными и силовыми ресурсами. Следовательно, медицинская политика была неотъемлемой частью имперского и колониального проекта. Выводы Д. Арнольда соотносятся с результатами других исследований колониальной медицины4.

В исследовании дискурса врачей и чиновников о кочевниках казахской степи А. Э. Афанасьева, ставя вопрос о применимости методологической рамки «медицина – инструмент империи» к реалиям российских окраин XIX в., предостерегает от некритического использования аналитических категорий, выработанных на материале западных колониальных империй5. Как показывает А. Э. Афанасьева, медицинская забота о казахах со стороны русских врачей также рассматривалась как средство укрепления доверительных отношений между казахским населением и российской властью6. Медицина являлась культурным и инкорпорирующим элементом имперского проекта по отношению к населению Казахской степи, а врачи, будучи зачастую единственными представителями администрации, с которыми контактировало местное население, становились его проводниками. В данном случае можно утверждать о применении медицины, в том числе, и в качестве «мягкой силы» со стороны государства, что в свою очередь, подтверждает инструментальную функцию медицины и для Российской империи.

П. Майклз использовала «колониальный» подход в изучении государственной медицины в советский период (1930–1940-е гг.) в Центральной Азии – прежде всего в Казахстане. Согласно ей, СССР, подобно колониальным империям, продвигал биомедицину среди казахского населения с целью утверждения своего контроля над ним, дополнительно подчиняя его культурно и институционально⁷. Несмотря на спорность такого подхода, невозможно не согласиться 174

с тем, что строительство государственного здравоохранения обладало очевидным политическим значением для советской власти8. Акцент на отсталости Российской империи и прогрессивности социалистического строя на примере народного здравоохранения призван был усилить легитимацию нового режима. Таким образом, если рассматривать установку «медицина как инструмент» в широком смысле, понимая под этим использование мер в области здравоохранения с целью достижения определенной политической цели или эффекта, то она представляется применимой не только по отношению к колониальным империям, но и ко всем государствам, способным к применению таких методов, в целом. В данной статье мы придерживаемся этому «этатистскому» подходу, в меньшей степени ориентируясь на колониальный дискурс.

Медицина как инструмент, используемый в рамках внутренней и внешней политики, изучается современными историками медицины, чьи работы относятся к истории общественного здоровья (public health) 9. В трудах В. Ю. Башкуева и П. Э. Ратманова советская медицина в 1920–1940-е годы предстаёт как мощный инструмент Наркомздрава РСФСР/СССР, сочетавший гуманитарную помощь с расширением геополитического влияния10. Как утверждает Башкуев: «…медицина и здравоохранение – эффективные инструменты реализации политических целей»11. На примере нескольких кейсов взаимодействия советской медицины с зарубежными странами Башкуев и Ратманов показывают, как медико-санитарная помощь служила инструментом внешней политики и «мягкой силы» СССР.

Одними из главных источников, на основе которых можно констатировать и анализировать насколько медицина применялась как инструмент политики, является большое количество письменных текстов, составляемых врачами и чиновниками, связанными с мероприятиями из области медицины и здравоохранения. Наибольший интерес представляют отчеты о проведенной работе, докладные записки, официальная и неофициальная переписка, материалы экспедиций, научные и научно-популярные статьи. Внимание историков медицины обращено к языку описания, применяемому авторами текстов, поскольку он зачастую наиболее явно отражает искомые ими антагонистичные категории, к примеру, «цивилизованность – дикость», «современность – отсталость», «здоровое – патологическое», «науч- 175

ное/рациональное – суеверное/неразумное»12. Кроме того, он позволяет проследить, как знание о болезнях и среде трансформируется в управленческие категории и практики, продемонстрировать связь знания и власти – то есть то, каким образом описание территории и населения легитимирует государственное вмешательство, а также реконструировать профессиональную позицию врача как эксперта и посредника империи.

В Российской империи создание медико-топографических и этнографических текстов врачами было важной частью их деятельности, особенно, если они работали на окраинах государства или с инородцами. С точки зрения имперской логики такие тексты были способом превратить огромную и разнородную территорию в управляемые категории. Иными словами, окружающая врачей реальность воспроизводилась в текстах на понятном языке имперской бюрократии. В этом отношении медики на государственной службе выступали агентами имперского знания наряду с чиновниками, географами и военными топографами. Медицинская география была важным инструментом империи в России XVIII–XIX вв. Медико-топографические описания русских врачей давали ключевую информацию, необходимую для оценки рисков для здоровья на недавно завоёванных территориях Причерноморья, степной зоны, Русской Америки и Центральной Азии13.

Интерес Российской империи к Маньчжурии определялся несколькими взаимосвязанными мотивами. Во-первых, проложить Китайско-Восточную железную дорогу (КВЖД) по территории Северной Маньчжурии означало получить более короткий и удобный маршрут от Забайкалья к Владивостоку, чем амурский вариант, что сокращало время и стоимость переброски войск и грузов на Дальний Восток. Во-вторых, дорога служила средством проникновения и закрепления влияния. Вокруг неё вырастали российские города (Харбин как административный и торговый центр), поселения служащих и охранной стражи. В-третьих, стремление выйти к незамерзающим портам Жёлтого моря. Аренда Ляодунского полуострова (Квантунская область) с Порт-Артуром (военная база) и Дальним (коммерческий порт), соединённых железной дорогой с КВЖД, создавала систему военно-морского и торгового присутствия. Вдоль 2500 км пути сложилась широкая полоса отчуждения, фактиче- ски выведенная из-под китайской юрисдикции, на которой создавалась полноценная параллельная административная структура14. Вопрос «колониального» характера КВЖД остаётся дискуссионным. Маньчжурия никогда формально не входила в состав России, российское присутствие в Северо-Восточном Китае аналогично опыту других европейских стран, установивших контроль над отдельными частями Китая в этот период, что не являлось полноценной аннексией территорий.

Медицинское обслуживание КВЖД было начато вместе с усилиями по поиску наиболее удобного расположения будущей железной дороги в 1897 г. По мере роста количества рабочих и других служащих КВЖД соответственно увеличивался штат медицинских работников и возводились лечебные учреждения. Уже к лету 1900 г. медицинская сеть КВЖД состояла из 17 больниц с 355 койками и двумя приемными покоями15. Строительство КВЖД стало мощнейшим катализатором развития всего Северо-Восточного Китая и привело к значительным демографическим сдвигам. Железная дорога превратила этот регион из малонаселенной окраины Цинской империи в зону активного экономического роста и переселенческой колонизации (как русской, так и китайской). Медицинское обслуживание было необходимо для сохранения и обслуживания человеческого капитала КВЖД, для санитарной защиты городов и поселков от эпидемий, способных парализовать экономику региона.

На КВЖД эпидемические риски были особенно высокими из-за сочетания железнодорожной мобильности, трудовой миграции, скученности населения и слабой санитарной инфраструктуры в быстро растущих поселениях. Более того, на территории Маньчжурии и соседней Внутренней Монголии находятся несколько природных очагов чумы. В этих условиях наиболее опасными заболеваниями стали чума и холера, которые могли быстро распространяться вдоль линии дороги через основные транспортные узлы. Самый известный пример – легочная чума в Маньчжурии в 1910–1911 гг., когда болезнь распространилась вдоль путей перемещения китайских рабочих и промысловиков. Летальность чумы составляла практически 100%, количество погибших составило более 60 тыс. человек16. Несмотря на то, что опасность возникновения чумы вдоль КВЖД существовала и ранее, по признанию врачей, участвовавших в ликвидации эпидемии, медицинская служба совершенно не была к ней готова, а все предпринятые мероприятия были начаты слишком поздно17. В ходе эпидемии погибли 32 человека из русского медицинского персонала, в том числе и врачи, специально приехавшие в Маньчжурию для ликвидации вспышки чумы18.

Риски возникновения эпидемии чумы на территории стратегически важных для Российской империи Маньчжурии и Дальнем Востоке обусловили необходимость ее научного изучения, которое было начато еще до событий 1910–1911 гг. С конца XIX в. русскими врачами был опубликован ряд статей о чуме на территории Маньчжурии, так и соседних к ней Монголии и Забайкалье. Зачастую экспедиции снаряжались в Монголию и Маньчжурию по приказу российских властей с целью установить характер болезни и оценить эпидемическую ситуацию, заодно изучив все детали происходящих вспышек. Тексты, написанные врачами в результате проведенных экспедиций и других исследований, помимо фактологической важности также представляют интерес с точки зрения изучения языка описания. Необходимо заранее сделать пояснение, что в эндемичных по чуме территориях Северо-Восточного Китая, преимущественно проживало монгольское население, потому именно оно находилось в центре внимания врачей в ходе проводимых экспедиций.

Перед врачами стояли две задачи: во-первых, проведение подробных изыскательных поездок в соседние с Восточной Сибирью и Дальним Востоком территории для выяснения эпидемической обстановки, во-вторых, их научные изыскания были важны для разработки в будущем эффективных методов по предупреждению и борьбе с чумой. В этом контексте русские врачи осознавали свою миссию как государственных служащих. В некоторых работах, помимо сведений о проведенных экспедициях, также содержатся рекомендации для властей. Так, В. Г. Коренчевский писал в 1905 г.: «Поэтому за этой местностью в видах предохранения, а также для выяснения всех особенностей этих эпидемических заболеваний следует учредить самый строгий надзор во главе со специальной бактериологической станцией, устроенной в этой области. Если этого не будет сделано, то, вероятно, много чумных эпидемий в Манджурии, а может быть, и в Забайкалье будут просмотрены. Ведь, если бы не посланная по случаю Джалайнорских заболеваний разведочная экспедиция, то, весьма вероятно, и описываемая мною эпидемия осталась бы не-обнаруженной»19.

Роль врачей как агентов империи прослеживается в их языке описания, когда они дают свои суждения о тех или иных вещах. К примеру: «Большую роль в занос чумных заболеваний играют, без сомнения, и кочующие инородцы, без всякого контроля постоянно переходящие из Монголии и Манчжурии в Забайкалье и обратно» 20. В этом утверждении Л.И. Чаусова видно, что он подразумевает, что если бы контроль перемещений кочевых народов России и Китая проводился, то заболевания чумой можно было бы сократить, тем самым обосновывая государственное вмешательство в их жизнь. Подобные рекомендации и предложения врачей свидетельствуют об их осознании себя как служащих государства, а также о вере в то, что власть прислушается к их мнению. Следовательно, можно утверждать, что русские врачи понимали свою «инструментальную функцию» для государства, поскольку их деятельность направлена не столько на определенного человека или ряда лиц, сколько на благо державы, в данном случае, обеспечение ее эпидемической безопасности.

Примечательна также следующая цитата из статьи врача М. Ф. Шрейбера: «Во время пребывания в Урге мы занялись врачебной практикой среди монгольского населения, имея главным образом в виду таким путем приобрести доверие населения и использовать его в целях нашей экспедиции. Практика наша росла с каждым днем, так что, в конце концов, около нас создалось нечто в род паломничества, чему на первых порах особенно благоприятствовало несколько удачных хирургических операций, произведенных В.И. Шендри-ковским» 21. В ней автор недвусмысленно обозначает врачебную деятельность как средство для обеспечения доверия монголов. Таким образом, доступные членам экспедиции возможности российской медицины, в данном случае, хирургии, четко осознаются врачом как инструмент достижения целей экспедиции.

Стоит отметить, что в отличие от европейских врачей, работавших в колониях, в языке описания русских врачей, работавших на Дальнем Востоке и в Маньчжурии, практически отсутствуют явные расистские или ориенталистские тропы. Тем не менее, контактируя с кочевым монгольским населением в ходе экспедиций в места их проживания с целью исследования чумы, врачи зачастую давали негативную оценку их быту и обычаям, что объясняется глубокими культурными отличиями. Например: «В большинстве случаев юрты оказывались грязными, холодными и переполненными людьми всех возрастов, набитыми всякого рода хламом, а иногда и животными (телятами и овцами); дым выедал глаза…»22; «Они имеют при этом крайне преувеличенное и даже фантастическое представление о заразительности этой болезни: для заражения достаточно одного прикосновения концом «урги» к больному или павшему животному. Существует даже убеждение, что люди заболевают уже от одного взгляда на павшего от этой болезни тарбагана. Этим объясняется, почему монголы даже за большое вознаграждение отказываются указывать павших тарбаганов»; «Не смотря, однако, на это, часто весьма трудно было вызвать монголов на полную откровенность. Объясняется это разного рода суевериями и, может быть, даже религиозными убеждениями, в силу которых одно уже упоминание об этой болезни может прогневать богов, наслать мор и пр.»23;«Может быть, это зависело отчасти от неумелого обращения нашего проводника: монголы очень скрытны, подозрительны, и нужно приобрести их полное доверие для того, чтобы они сообщили что-либо важное» 24.

Несмотря на критическую оценку врачами определенных сторон монгольской жизни, тем не менее, в текстах не просматривается намерение дегуманизировать чуждых им культурно монголов. Врачи также отмечают и полезные обычаи монголов, которые предотвращали возникновение крупных эпидемий «тарбаганьей болезни», такие как прекращение любых близких контактов с заболевшими, изоляция в юртах с последующим их сжиганием (если жильцы умирали), покидание мест, где случались эпизоотии среди сурков, и другие. Ю. Д. Талько-Гринцевич, направленный в Монголию с целью расследования случаев вспышек чумы, противопоставляет бытовые условия монголов китайским: «В гораздо более благоприятных условиях для развития эпидемии живут китайцы в тесных, темных и лишенных свежего воздуха жилищах. Болезнь, развивавшаяся среди них, при их жадности к заработку и коммерческой подвижности, легко могла бы принять более широкое распространение»25.

При этом, однако, в текстах встречаются примеры описаний, которые исследователи относят к колониальному дискурсу, например, 180

выделенное М. Л. Пратт использование генерализированной категории «он» в отношении всего народа в сочетании с «безвременным» настоящим временем26: «Нужно очень хорошо знать монгола и все те уловки, при посредстве которых ему разрешается говорить, чтобы получить от него нужные сведения»; «Когда монгол увидит дохнущих или болеющих тарбаганов, он сообщает об этом своим соседям»; «Из данных исследованной нами эпидемии ниже будет видно, как эти правила воплощаются в жизни монгола»27. Такой язык характерен для этнографических описаний чиновников, путешественников и других наблюдателей по отношению к различным народам Российской империи, и в данном случае, скорее, обусловлен устоявшимися традициями описания, чем идеологическим подтекстом репрезентации монголов в глазах врача28. В отличие от европейского колониального дискурса, здесь в меньшей степени прослеживается риторика, оправдывающая цивилизационную миссию или потенциальную экспансию через изображение коренных жителей как отсталых и неспособных к самостоятельному развитию.

Анализируя тексты врачей, изучавших чуму в Маньчжурии и Монголии, можно сделать вывод, что российская медицина выступает как инструмент имперской политики, встроенный в систему охраны границ и контроля приграничного пространства. Врачи, участвовавшие в экспедициях, фактически выполняли функцию «медицинской разведки»: по поручению властей они выезжали в районы предполагаемых вспышек чумы, определяли характер болезни, оценивали эпидемическую обстановку и предлагали конкретные административно-санитарные меры. Их тексты открыто адресованы государству, в этом смысле медицинское знание превращается в управленческий ресурс. Врач фиксирует случаи болезни и конструирует образ территории как потенциально опасной зоны, требующей присутствия имперских институтов. Таким образом, на пространстве вокруг КВЖД и в окружающих территориях медицина становится одним из инструментов государства, она одновременно проводит разведку в поисках опасности, легитимирует вмешательство в жизнь местных сообществ и расширяет российское присутствие.

После поражения в войне с Японией в 1905 г. Россия утратила большую часть ЮМЖД и влияние в южной части Маньчжурии, но сохранила контроль над северной частью и КВЖД.

События Первой мировой войны, двух революций 1917 г., гражданской войны обусловили смещение фокуса внимания власти и политических сил на решение внутренних вопросов, поэтому Северо-Восточный Китай временно перестал обладать прежним значением для России. Только в 1924 г. СССР вступил в совместное с Китаем управление КВЖД в результате восстановления дипломатических отношений и подписания «Соглашения об общих принципах урегулирования вопросов между Китайской Республикой и СССР»29. Однако в 1931 г. японская Квантунская армия начинает операцию по оккупации Маньчжурии, в 1932 г. провозглашается образование Маньчжоу-Го, государства – марионетки Японии. Последующие японские провокации и саботаж на линии КВЖД вместе с давлением на советских служащих дороги вынудили Советский Союз продать железную дорогу Маньчжоу-Го в 1935 г.30

В этот период деятельность российской медицины ограничивалась линией КВЖД и ее населенными пунктами. Нет сведений об организации СССР в 1920-1930-х гг. медицинских экспедиций на территории Северо-Восточного Китая, аналогичных проводимым в начале ХХ в. Это, наиболее вероятно, вызвано значительным ослаблением российского влияния в регионе после распада Российской империи и изменившейся геополитической ситуацией. Это представляется логичным, учитывая, что Российская империя прекратила свое существование, следовательно, Маньчжурия перестала рассматриваться как потенциальная территория империи. В то же время, в условиях агрессивной политики Японии Советский Союз, избегая возможного конфликта, не проводил курса на расширение своего влияния в Маньчжурии. Более того, фокусом советского медицинского присутствия стала соседняя Монгольская Народная Республика, которую большевики считали плацдармом для экспорта революции в другие страны Востока, и где медицина напрямую служила политическим целям, направленным на укрепление советского влияния31.

Ситуация кардинально изменилась в связи с поражением Японии во Второй мировой войне и освобождением Маньчжурии войсками СССР и МНР в августе-сентябре 1945 г. 14 августа 1945 г. были подписаны Договор о дружбе и союзе между СССР и Китайской Республикой, а также дополнительные соглашения, по которым Китайская Чанчуньская железная дорога (объединение бывших КВЖД и ЮМЖД), Порт-Артур (Люйшунь) и Дальний (Далянь) переходили под совместное советско-китайское управление32. Согласно договоренностям с правительством Китайской Республики, советские войска покинули Северо-Восточный Китай к маю 1946 г. Советское военное присутствие сохранялось лишь на Ляодунском полуострове до 1955 г. и для охраны КЧЖД, которая была передана КНР в 1952 г.

После вывода основной части войск Красной Армии в 1946 г., советские врачи оставались на Ляодунском полуострове, где помимо военных госпиталей были организованы советско-китайские больницы, переданные в ведение Союза Обществ Красного Креста и Красного Полумесяца (СОКК и КП) СССР, в городах Дальний, Порт-Артур и Цзиньчжоу. Помимо этого, в 1946 г. было также создано Общество Красного Креста и Красного Полумесяца Маньчжурии, которое формально не входило в структуру советского Красного Креста, поскольку не находилось на территории СССР, однако состояло в тесном контакте с СОКК И КП СССР и получало от него материальную помощь. В медицинской службе КЧЖД работали русские врачи, получившие советское гражданство33.

В 1947 г. на территории Маньчжурии и Внутренней Монголии разразилась крупная вспышка чумы. Эпидемия возникла на фоне продолжающейся гражданской войны между силами Коммунистической партии Китая (КПК) и Гоминьдана. Территория Маньчжурии была одним из основных театров боевых действий 1947-1948 гг. Чума охватила в основном уезды, контролируемые силами КПК. Северо-Восточный административный комитет КПК, фактически исполнявший обязанности правительства в регионе, в августе 1947 г. обратился к СССР с просьбой помощи в ликвидации чумы. Совет Министров СССР в октябре 1947 г. постановил отправить санитарно-эпидемиологический отряд СОКК и КП в Маньчжурию. Практика отправки санитарно-эпидемиологических экспедиций продолжилась в 1948 и 1949 гг. Таким образом, советское медицинское присутствие после 1945 г. сохранялось на линии КЧЖД, на Ляодунском полуострове и через направляемые в Маньчжурию санитарно-эпидемиологические отряды Красного Креста.

Подход СССР к медицине как инструменту государства в Северо-Восточном Китае в значительной степени отличался от подхода

Российской империи. Притом, что утилитарная функция медицины и здравоохранения, выражавшаяся в обеспечении здоровья граждан и эпидемической безопасности, сохранялась, медицинскую разведку местности и населения в целях потенциальной имперской экспансии заменила идеологическая пропаганда. Медицина рассматривалась как канал для расширения влияния Советского Союза, подобно тому, как это применялось в других пограничных регионах – Монголии, Туве, Синьцзяне, а также в ряде стран мусульманского Востока. Она демонстрировала преимущества советской модернизации, показывая на деле достижения социалистической медицины и системы здравоохранения на фоне дефицита инфраструктуры, кадров и средств у местных правительств, что позволяло подчеркнуть цивилизаторскую и прогрессистскую миссию СССР34. Производимые врачами тексты отражают эти особенности медицинской политики Советского Союза в Маньчжурии.

Советские врачи ясно осознавали политический контекст своей работы и то влияние, которое она оказывает на население Северо-Восточного Китая. В их текстах неоднократно повторяется утверждение о важности советско-китайской дружбы: «Еще более почетна была эта задача и потому, что мы, советские врачи, медсестры, представители передовой в мире советской медицинской науки, призваны были отдать свои силы и знания на оказание медицинской помощи дружественному нам китайскому народу. Имея такую светлую перспективу, нам, представителям мед. работников, на долю которых выпала такая почетная задача – облегчить страдания человека – с одной стороны и на деле крепить вечную дружбу двух Великих народов – советского и китайского, с другой, не показались столь тяжелыми все трудности, с которыми пришлось сталкиваться»35; «Принципы Советской медицинской науки в обществе Красного Креста должны быть поставлены в глазах китайских медработников на очень большую высоту, как все остальные наши работы общества в целях укрепления Советско-Китайской дружбы»36; «Помимо своей чисто филантропической деятельности новоучрежденное Общество имеет весьма важное значение, как содружество народов без различия национальностей и вероисповедания, объединившихся для дела благотворения среди населения Маньчжурии. Таковое содружество, основанное на любви к ближнему, явится ценным вкладом в дело укрепления дружественных взаимоотношений между двумя великими соседями – народами СССР и Китая»37.

Удовлетворение просьбы Административного комитета Северо-Восточного Китая КПК в оказании помощи в борьбе с чумой в 1947–1949 гг. свидетельствует о понимании руководства СССР важности этой проблемы и возможного политического эффекта. Советские врачи направлялись в районы Китая, вблизи которых проходили боевые действия, что, несомненно, представляло опасность для их жизни. Оказание помощи было направлено на подавление эпидемии, в том числе и с целью недопущения ее продвижения в сторону советской границы, в то же время, оно способствовало укреплению позиций сил КПК. Распространение эпидемии в тылу коммунистов могло бы значительно подорвать их боевые возможности. Несмотря на то, что Советский Союз напрямую не оказывал помощи силам КПК, избегая конфронтации с правительством Чан Кайши и США, победа китайских коммунистов представлялась желанной для Москвы.

О том, что отправка медицинских отрядов для борьбы с чумой в Северо-Восточном Китае благоприятно влияет на образ Советского Союза в глазах местного населения, сообщает А. И. Трубников, начальник Службы здравоохранения и вице-президент Общества Красного Креста Маньчжурии: «Помощь китайцам в Маньчжурии в борьбе с чумой, оказанная Вами, имеет исключительно важное значение для укрепления дружбы, для изживания в памяти китайцев, пострадавших материально или морально от ошибок в поведении многих наших военных в 45–46 гг.»38. Вероятно, будучи руководителем главной больницы КЧЖД, А. И. Трубников хорошо знал о сопутствующем ущербе, который понес народ Маньчжурии в ходе боевых действий РККА против Квантунской армии, и о настроениях по отношению к СССР. Оказание медицинской помощи повышало уровень доверия местных к Советскому Союзу. О повышенном внимании руководства СОКК и КП СССР к отношению местного населения к работе санитарно-эпидемических отрядов свидетельствуют многочисленные письма благодарности от китайских врачей и местных чиновников, хранящиеся в деле 493 описи 5 фонда Р9501 ГА РФ.

Понимание своей миссии как демонстрации достижений советской медицинской науки также отражено в текстах. Например,

Г.В. Кравченко, один из руководителей санитарно-эпидемических отрядов, направленных в Маньчжурию для помощи в борьбе с чумой, указывая на недостатки в организации и комплектации отрядов, пишет: «При этом, весьма важным является высокое качество медин-струментария и предметов оборудования, тем более, что мы обязаны постоянно помнить о показе наших достижений, и, вполне понятно, ронять престиж нашей страны понапрасну не следует»39.

Важным источником для понимания того, как врачебное сообщество в Маньчжурии осознавало медицину в качестве важного политического инструмента, служит письмо вице-президента Общества Красного Креста в Маньчжурии проф. Ю. Х. Петровой в СОКК и КП СССР, где она сообщает: «Все эти обстоятельства, таким образом, делают вопрос о медицинской и медикаментозной помощи остро политическим. Равнодушное отношение к этому вопросу не в интересах нашей Родины, ибо существующее сейчас острое, прямо катастрофическое положение в указанных вопросах почти полностью подрывает здесь значение общества Красного Креста, как одного из основных каналов укрепления дружбы с китайским народом, так как путь оказания эффективной медицинской помощи самый доходчивый к сердцу китайца, и, следовательно, самый благодарный. Последнее обстоятельство полностью учитывается католическими миссиями и органами ЮННРА. Представители ЮННРА о время своего пребывания здесь, настоятельно предлагали материальные средства и квалифицированные медицинские кадры в неограниченном количестве для развертывания больниц, аптек, клиник и даже мединститута и т.д. и т.д. Этот момент умолчать нельзя»40.

Так, Ю. Х. Петрова прямо утверждает, что деятельность Общества Красного Креста Маньчжурии в том числе направлена и на укрепление дружбы с китайским народом и, что этот вопрос несет политическое значение. Обращаясь в Москву за врачебными кадрами и материальным обеспечением, она апеллирует к тому, что в случае, если Советский Союз не окажет вовремя необходимую медицинскую помощь, то существующий вакуум могут заполнить другие акторы, подразумевая, что тогда СССР упустит возможность упрочить свое влияние среди местного китайского населения. В данном случае руководство Красного Креста Маньчжурии демонстрирует четкое понимание медицины как политического инструмента 186

и использует его в качестве предлога для обоснования активной помощи из СССР, то есть инициатива поступила «снизу», а не из Москвы.

Как показывают документы, письмо возымело свой эффект. Председатель Исполнительного комитета СОКК и КП СССР С.А. Колесников в своем письме заместителю министра МИД СССР В. Г. Деканозову сообщил, что: «Генконсул СССР в Харбине т. Павлычев считает, что эту помощь нужно оказать, ввиду необходимости ликвидации вспышки инфекционных болезней, которые угрожают также и советским железнодорожникам и другим советским гражданам Харбина, а также для привлечения симпатий местного населения к Советскому Союзу в противовес той работе, которая проводится там Американским Красным Крестом и ЮННРА. Исполком СОКК и КП не возражает против оказания помощи Маньчжурскому Обществу Красного Креста медикаментами»41.

Таким образом, тексты советских врачей и ответственных лиц демонстрируют убежденность в том, что медицина служит важным механизмом укрепления советско-китайских отношений и положительно воздействует на мнения местного населения Маньчжурии, усиливая влияние СССР. Советская медицина осознается и как идеологический инструмент, она призвана демонстрировать достижения советской науки, а следовательно, и преимущества социалистического пути развития.

Стоит отметить, что в отчетах и письмах врачей санитарноэпидемических отрядов, работавших в Маньчжурии и Внутренней Монголии, практически не содержатся оценочные суждения о местном населении, его быте, санитарии и гигиенических привычках, которые бы позволили провести анализ языка описания и сравнить его с текстами имперских врачей. В то же время, в нескольких письмах в СОКК и КП СССР все же имеются некоторые оценки ситуации с медициной в Северо-Восточном Китае. Например, в обзоре о работе больниц на Ляодунском полуострове с 1947–1951 гг. сообщается: «Китайского национального здравоохранения не существовало. Медицинское обслуживание населения многочисленными знахарями, шаманами и т.п. строилось на выколачивании денег с китайского народа. Особенно это было заметно на северо-востоке Китая (Маньчжурия), где все дело и, в частности, медицина было сосредоточено в руках японских захватчиков… Низкая культура, тяжелое экономическое положение китайского населения, отсутствие возможности заботы должной со стороны правительства привело к исключительному антисанитарному состоянию населенные пункты, особенно на селе…»42. Ю. Х. Петрова в своем письме с просьбой о помощи также пишет: «…ввиду чрезвычайной отсталости постановки медицинского вопроса среди китайских врачей, процветания знахарства и связанной с этим необходимости поставить нашу медицинскую помощь на большую высоту…»43.

Явное отрицательное отношение врачей к практикам традиционной китайской медицины объясняется заложенной в основу российской и советской медицины концепцией «медицинской полиции», отвергающей любые лечебные практики, выходящие за рамки государственной конвенциональной медицины. Врачи традиционной медицины ими приравнивались к шарлатанам. Отсутствие среди местного населения представлений о санитарных нормах и гигиенических привычках, принятых в СССР, объясняет негативное восприятие врачей. Вместе с тем, такие оценки, как «низкая культура», скорее отражают объективную картину жизни китайского населения Маньчжурии, когда основное население городов составляли приезжие на заработки из других провинций Китая рабочие, вынужденные жить в наскоро построенных глинобитных фанзах. Условия японской оккупации и продолжительной гражданской войны не способствовали развитию в городах сети медицинского обслуживания и санитарных служб. На этом фоне маловероятным представляется умышленное создание образа китайского населения как культурно отсталого или неполноценного. Более того, явное пренебрежение и отрицательное отношение к китайскому народу шло бы вразрез с официальной идеологией интернационализма и равенства народов, принятой в СССР и широко применяемой в государственной риторике.

Основываясь на сопоставительном анализе корпуса врачебных текстов двух периодов, можно утверждать, что инструментальная функция медицины как средства государства для достижения целей за пределами сугубо медицинских сохранялась, но менялось ее содержание, что напрямую отразилось в языке и саморефлексии врачей. В имперский период (конец XIX – начало XX в.) тексты врачей, участвовавших в противочумных экспедициях, функционировали как инструмент медицин- ской разведки, они конструировали образ территории как пространства риска, обосновывали необходимость административного надзора и тем самым легитимировали имперское присутствие. В советский период (1945–1955 гг.) дискурс врачей радикально трансформировался: на смену имперской логике контроля пространства пришла идеологическая риторика «советско-китайской дружбы». Врачи и руководители здравоохранения воспринимали медицинскую помощь как политический инструмент, необходимый для завоевания симпатий населения и укрепления советского влияния. Подобная трансформация объясняется как изменившимися геополитическими условиями, так и идеологическими установками советского государства.