Рубеж, граница и черта в поэзии Александра Твардовского

В статье предложен контекстуальный анализ тем границы, рубежа, черты в лирике и поэмах А.Т. Твардовского. Особенности работы писателя с поэтическим словом показывают, что распространенное представление о «простоте» его языка обманчиво. Придерживаясь преимущественно поэтики прямого высказывания, Твардовский максимально расширяет диапазон контекстуальных значений слов, сознавая эффект многослойности смыслов. В результате концепт границы в его поэтическом мире выходит далеко за рамки пространственных значений во временную и аксиологическую сферы. Семантическое разнообразие реализации концепта оказывается у Твардовского шире, чем в среднем в русской языковой картине мира, отражающей преимущественно значения «разделение», «отсутствие выхода», «достижение предела», «дистанцирован-ность», «замкнутость». Вопреки ожиданиям, связанным с традиционной вписанностью Твардовского в понятие Смоленской поэтической школы, граница в поэтике Твардовского не становится одной из характеристик локального текста – ни смоленского, ни любого другого. Кроме того, наблюдается эволюция образа границы в его поэзии. В раннем творчестве граница синонимична меже и тесно связана с землей. В военное время она тяготеет к рубежу и становится мерой боевых событий. В послевоенный период ее пространственное значение снижается, граница активно метафоризируется и характеризует абстрактные понятия славы, свободы, загробного мира. В поздней лирике граница трансформируется в черту как меру времени и этической оценки событий.

ючевые слова

А.Т. Твардовский; лирика; поэмы; образ; концепт; локальный текст.

L.V. Pavlova, I.R. Romanova (Smolensk)

BOUNDARY, BORDER, AND LINE IN ALEXANDER TVARDOVSKY’S POETRY

A

bstract

The article offers a contextual analysis of the themes of boundary, border, and line in the A.T. Tvardovsky’s lyrics and poems. The peculiarities of the writer’s work with the poetic word show that the widespread idea of the “simplicity” of his language is deceptive. Adhering mainly to the poetics of direct utterance, Tvardovsky maximizes the range of contextual meanings of words, realizing the effect of multilayered meanings. As a result, the concept of border in his poetic world goes far beyond spatial meanings into temporal and axiological spheres. The semantic diversity of the concept’s implementation turns out to be wider in Tvardovsky than on average in the Russian linguistic picture of the world, reflecting mainly the meanings of “separation”, “lack of exit”, “reaching the limit”, “distancing”, “isolation”. Contrary to the expectations associated with the traditional inclusion of Tvardovsky in the concept of the Smolensk Poetic School, the border in Tvardovsky’s poetics does not become one of the characteristics of a local text, neither Smolensky nor any other. In addition, there is an evolution of the image of the border in his poetry. In his early work, the border is synonymous with the boundary and is closely connected with the earth. In wartime, it tends to the frontier and becomes a measure of combat events. In the post-war period, its spatial significance decreased, the border was actively metaphorized and characterized by abstract concepts of glory, freedom, and the afterlife. In the late lyrics, the border is transformed into a line as a measure of time and an ethical assessment of events.

K

ey words

A.T. Tvardovsky; lyrics; poems; image; concept; local text.

А.Т. Твардовский давно и прочно занял место среди классиков советской литературы. Оценки его творчества современниками были самыми высокими. «Прямым и законным наследником славной русской литературы» считал его С.Я. Маршак [Маршак 1961, 155]. К.М. Симонов называл его «великим поэтом – столь неоспоримы масштабы сделанного им и масштабы его влияния на многомиллионного читателя, то есть в конечном итоге – на духовную жизнь общества» [Симонов 1976, 5]. Преданный друг юности Твардовского литературный критик А.В. Македонов отметил «многоголосье и многоликость людей и событий» в творчестве Твардовского, которое стало поэзией «нового народа, ставшего сознательной исторической личностью, ответчиком за все на свете». В ней он выделил «новый синтетизм художественного метода, новый тип стихотворений и поэм, с их жанровой свободой, нечувствительными переходами лирики в повествование и, наоборот, с их новым жанром свободного рассказа “с середины”. Синтез лирического, повествовательного и драматического начала в поэзии. Синтез метафорического и точного, вплоть до “документальности”, слова» [Македонов 1971, 26]. Именно это своеобразие поэтического языка, отмеченное также И.А. Буниным в «Василии Тёркине» и много раз цитируемое [Бабореко 1967, 238–239], на первый взгляд, должно было интересовать исследователей. Однако самые типичные темы современных исследований о поэтическом языке Твардовского, не считая классического труда В. Акаткина [Акаткин 1977], как правило, строятся в парадигме «Твардовский и…» [Зай- цев 2006; Эфендиев, Эфендиев 2006; Ильин 2012; Королева 2022 и др.]. В другом случае выбирается тематический аспект, чаще всего военный [Иванов 1999; Яхьяпур 2020] или экзистенциальный [Туманова 2011]. Среди особенностей стиля в фокусе изучения оказываются проблемы комического и трагического у Твардовского [Шалдина 2003; Рябова 2017], ономастический портрет его произведений [Никитина 2006; Королева 2020], влияние фольклорной традиции [Бессонова 2006].

Вместе с тем изучение поэтического языка и стиля Твардовского должно быть направлено на развенчание распространенного мифа о простоте и его стихов и самой поэтики прямого высказывания («Вот стихи, а все понятно, / Все на русском языке» [Твардовский II, 330]). Исследования особенностей его словоупотребления говорят, в частности, о множественности контекстуальных значений слова, о нетривиальности поэтики сочетаемости [Pavlova, Romanova 2016; Павлова, Романова 2021; Павлова, Романова 2022; Королева 2023].

Большое количество филологических трудов посвящено рассмотрению Твардовского в контексте проблемы соотнесенности его жизни и творчества с родной Смоленской землей [Бутеев 2015; Королева 2020; Новикова 2022]. К 115-летию поэта под редакцией В.А. Твардовской и В.А. Станкевич вышла книга «А. Твардовский. Смоленщина», собравшая под одной обложкой все упоминания «малой родины», как он ее называл [Твардовский 2025]. Подобные публикации могут затрагивать затексты произведений Твардовского, образ художественного пространства. Последний наиболее актуален для проблемы локального текста, в свете которой Смоленский текст поэзии еще предстоит изучить. С точки зрения художественного пространства у Твардовского представляется важным рассмотреть образ границы, что и стало предметом настоящего исследования.

В 1920-е –1930-е гг. – время становление Твардовского-поэта – в Советском Союзе происходят радикальные перемены жизни и сознания, как общественного, так и личного. Коснулись эти перемены и отношения к границе в значении некого предела, отделяющего одну часть пространства от другой. Так, меняется отношение к частной собственности, особенно остро это ощущается в деревне, где жизненно важное значение испокон веку имела межа – граница между земельными наделами, а теперь границы эти передвигались, а то и вовсе упразднялись, «свое» превращая в «общее». Если границы-межи теряли значение, то границы- рубежи Родины, наоборот, приобретали все большую значимость: «Государственная граница в СССР играла чрезвычайно важную роль в конституировании советского общества. Она не только определяла “свою” территорию, отгораживая “чужих” и обозначая конфронтацию политических систем на глобальном уровне, но и выполняла “универсальную функцию, обладала всей полнотой смыслов – от политических до метафизических» [Бредникова 2002].

Твардовский, чутко воспринимавший и передававший в своих стихах дыхание времени, запечатлел и эти перемены.

А) Граница=межа. Два стихотворения 1939 г. о родном хуторе Загорье («На хуторе Загорье» и «Поездка в Загорье») пронизаны ностальгией по былому житью на большом просторе.

Свой клин, своя держава Лежала у крыльца,

Налево и направо –

До первого копца [межевой знак – Л.П.; И.Р.; все выделения наши, если не указано иное – Л.П.; И.Р.]

На том большом просторе,

Все как один с лица,

На хуторе Загорье

Росли мы у отца. <…> [Твардовский 1976–1983, I, 200]

Отчетливо звучит мотив утраты своего клина , своей державы. И даже то, что родная межа не быльем и сорняками поросла, а колосится колхозной рожью, оставляет место грусти.

Ни знака , ни приметы

Бывалой не найдешь,

Ни Белой горки нету,

Ни Желтой горки – рожь,

Высоко, гордо вскинув

Свой колос молодой,

Границы хуторские

Укрыла под собой. («На хуторе Загорье») [Твардовский 1976– 1983, I, 200].

Знак и примета здесь – своего рода вещественное обозначение границы. Проскользнувшая в строчках грусть объяснима, конечно, не бытовой причиной – потерей собственного надела, а тем, что прошлое ушло безвозвратно, не осталось и малого вещественного знака , чтобы рукой прикоснуться или взглядом приласкать, до неузнаваемости изменилось, исчезло все, что любил когда-то. Пространственное значение границы здесь уступает место временному – не перейти границу между прошлым и настоящим, не вернуться назад.

Я смотрю, вспоминаю

Близ родного угла,

Где тут что: где какая

В поле стежка была,

Где дорожка... А ныне

Тут на каждой версте

И дороги иные,

И приметы не те.

Что земли перерыто,

Что лесов полегло,

Что границ позабыто,

Что воды утекло!.. («Поездка в Загорье») [Твардовский 1976– 1983, I, 206].

Б) Государственная граница.

• 1)    Граница – цель пути и показатель больших размеров . В лирике Твардовского тема границы тесно переплетена с темой дороги. Реализуется эта связь не предсказуемым биографическим вариантом: за околицу - границу уводит путь в большой город, в новую жизнь, а иначе: от сердца стра-

• ны – ее столицы расходятся все шире и шире просторы, открываются новые пути, ведущие к дальнему пределу, к границе:

А дорога, сверкая, струится

Меж столбов, прорываясь вперед,

От великой советской столицы

И до самой границы ведет. («Дорога») [Твардовский 1976–1983,

I, 131].

Вектор «от столицы к границе» еще не раз встретится в стихах Твардовского, как в прямом, так и в зеркальном варианте.

• 2)    Граница – линия соприкосновения с враждебным миром. В конце 1930-х гг. в стихах Твардовского возникает мотив «служить на границе». В стихотворении 1937 г. «В поселке» такая служба – один из примеров того, как на благо страны трудятся земляки:

• 3.    Граница – место подвига. Защита Отечества – удел настоящих героев, а те, кто первыми принимает на себя удар врага – герои вдвойне. В поэме «Страна Муравия» (1936) старый отец с гордостью рассказывает: «А сын, читали сами, / На той границе он. / Оружьем и часами / За подвиг награжден. И, стараясь не подвести сына, старик также бдительно несет свою службу: А я стою на страже / Колхозного житья. / Кто скажет, кто докажет, / Что слабый сторож я?» [Твардовский 1976–1983, I, 306] . В стихотворении «Семья кузнеца» (1938) тема преданности советской стране и готовности защищать ее границы снова звучит «по-семейному», так высокая патриотическая лирика не искажается глянцевым пафосом: «И носят они на груди ордена / За подвиг в бою у границы » [Твардовский 1976–1983, I, 182] .

• 4.    Граница – порог между миром и войной. В стихотворениях «Тебе, Украина», «Велика страна родная…» 1941 г., «Армейский сапожник» 1942 г., граница упоминается в связи с памятью о мирном течении жизни, с крестьянским трудовым календарем, который, кажется, никакая война отменить не может. Однако ее тревожное дыхание чувствуется и в эпитете старая граница , подвинутая войной, и в образе хлебов, которые от границы , как защитники Родины, встали колосом к колосу . Если в более раннем стихотворении «На хуторе

Кто вышел в море с кораблем,

Кто реет в небе птицей,

Кто инженер, кто агроном,

Кто воин на границе [Твардовский 1976–1983, I, 127].

Осознание враждебного окружения и нарастающей военной угрозы приводит к появлению в тексте вместо нейтрального пограничник выражения воин на границе или к упоминанию в стихотворении «Друзьям» 1939 г. рядом со словом граница не просто кораблей , а военных кораблей, что принципиально меняет смысл сказанного: друзья не просто разъехались в разные стороны, они защищают родину: «Со всех концов, краев, столиц, / С военных кораблей, с границ» [Твардовский 1976–1983, I, 204] .

Очевидно, что изначально мотив «служить на границе» Твардовским интерпретируется как «защищать границу». Отсюда – еще одно актуализированное в стихах Твардовского ситуативное значение границы – место подвига.

Загорье» колхозная рожь своим колосом закрыла прежние хуторские границы , то в «Тебе, Украина», она заслонила от врага свою мирную границу .

• 5.    Граница – мера войны.

В 1944 г. Твардовский пишет стихотворение «Граница». Оно построено на двух оппозициях: условное обозначение границы – подлинное восприятие, ощущение границы ее защитниками. Твардовский отвергает все условные черты , обозначающие законные государственные рубежи : колючая ржавая проволока, деление моста надвое. Для границы своей державы он находит трагические образы, потому что все они связаны с отступлением: «горечь душной пыли / Больших и малых дорог»; страшная кровавая гроза, «Кропившая землю и снег». Вторая оппозиция: позади – впереди. Автор не смотрит на границу , как прежде – обозревая от ее рубежей свою необъятную страну. На нее он смотрит, наступая вместе с Красной армией на запад. Позади – свободная наша земля, земля родная, Москва, Волжские воды , позади – боль и слава боев, родные могилы и бессмертный подвиг. Впереди – земля врага, Германия, которая заплатит по счетам.

В стихотворениях Твардовского появляется мотив пересечения границы, когда она остается позади, а впереди, под ногами – чужая земля и ее священная расплата. Эта земля победителям не нужна, они жаждут возмездия. Движение по ней вперед – до Варшавы, потом до Берлина в восприятии бойцов ускоряет их путь домой, назад: «Что дальше от дому, то ближе к нему» («Дорога до дому») [Твардовский 1976–1983, II, 149].

Война сравнивается со страдой , а граница – с межевым знаком – концом . Имплицитно рядом с границей снова присутствуют хлеба.

В поэме «Василий Тёркин», жанрово определенной Твардовским «книга про бойца» , ему было важно подчеркнуть отсутствие временных границ: без начала, без конца . Она должна была быть распахнута в саму жизнь. А вот территориально граница, рубеж, черта упоминаются в тексте 21 раз в одном и том же контексте, который емко выражен в финале в главе «От автора»:

Эти строки и страницы –

Дней и верст особый счет,

Как от западной границы

До своей родной столицы , И от той родной столицы Вспять до западной границы , А от западной границы Вплоть до вражеской столицы Мы свой делали поход [Твардовский 1976–1983, II, 328].

Меняется направление движения (заметим – всегда русского бойца или русской матери, лишь единожды упоминается враг: «Где последний свой рубеж / Держит немец ныне» [Твардовский 1976–1983, II, 326]), вместе с ним меняется и тон повествования – от горечи отступлений – через брезгливость заграничных впечатлений – до бравады и юмора победителей. Те же значения направления военного пути («от границы до границы; / Мы шли от рубежа до рубежа / Родной земли» [Твардовский 1976–1983, II, 132]) сохраняются и в поэме «Дом у дороги». В военный период все чаще у Твардовского встречается именно рубеж, обозначая не только территориальную границу, но и линию так- тических военных действий («Где тот фронт и где Россия? / По какой рубеж своя?» [Твардовский 1976–1983, II, 250]).

6–7. В послевоенной лирике все чаще возникает, во-первых, пограничье – пограничная арка, столб, черта , за которой другая, чужая, неблизкая жизнь, еще где-то, как на Дальнем Востоке, громыхают бои, или это вспыхивает память о недавних сражениях:

От самой черты пограничной –

Сражений грохочущий вал.

Там детство и юность вторично

Я в жизни моей потерял... («Жестокая память») [Твардовский 1976–1983, III, 53].

во-вторых, заграница – как память об освободительном походе Красной армии. С этой точки зрения показательно стихотворение «В те дни за границей» (1951), построенное на контрасте смерти, пожаров последних всполохов войны в Европе – и буйного цветения майской сирени – как жизнеутверждения и надежды на долгожданный мир, оплаченный дорогой ценой.

В остальных случаях советский человек не искушен пребыванием за границей, о чем чистосердечно признается, как, например, Тёркин, попав «на тот свет», рапортует о своем деде: «Он не ездил за границу, / Связей также не имел» [Твардовский 1976–1983, III, 333] .

• 8.    Вместе с наступлением мирной жизни граница начинает восприниматься не буквально, а метафорически ,

в случаях, когда речь идет о преувеличении вплоть до бесконечности , и связано оно нередко со славой, величием (Москвы в одноименном стихотворении, юности («О юности»):

Это имя столицы, Как завет, повторим. Расступились границы , Рубежи перед ним... («Москва») [Твардовский 1976–1983, III, 20].

Наоборот, накладываются ограничения Твардовским только на слово, чтоб оно не потеряло свою ценность: «Я за такой устав суровый, / Чтоб ограничить трату слов» ( «Слово о словах») [Твардовский 1976–1983, III, 145] .

Если метафоризируется граница, то же происходит и с заграницей , когда речь заходит о пороге жизни и смерти и о попытке определить о черта ния «того света». Все примеры – из поэмы «Тёркина на том свете»: «Трудно, Тёркин, на границе , / Много легче путь сюда...» [Твардовский 1976–1983, III, 371]; «Ладно, шут с ним, с зарубежным , / Говори про наш тот свет». [Твардовский 1976–1983, III, 349]; «Где тут линия позиций, – / Жаль, что карты нет со мной, – / Ну, хотя б – / в каких границах / Расположен мир иной?..» [Твардовский 1976–1983, III, 346–347]; «Два тех света, / Две системы, / И граница на замке» [Твардовский 1976–1983, III, 347] .

Рубеж в мирное послевоенное время лишь ассоциируется с боевым в процессе человеческого взросления, в трудовой битве человека и природы:

Река пропела все сначала, Ярясь на новом рубеже ,

Как будто знать она не знала,

Что уступала нам уже. («У Падуна») [Твардовский 1976–1983, III, 125].

Уже испытанная формула от границы до границы; от рубежа до рубежа трансформируется в «Тёркине на том свете» за черту из-за черты , где впервые граница проходит внутри нашей страны между свободным населением и осужденным и отправленным в места расположения лагерей и ссылок. Черта, разделяющая народ, двойная: первая – закон ( за чертой закона ), вторая, за которую легко и быстро можно было перейти после преодоления первой, – жизнь:

Там – рядами по годам

Шли в строю незримом

Колыма и Магадан,

Воркута с Нарымом.

За черту из-за черты ,

С разницею малой,

Область вечной мерзлоты

В вечность их списала [Твардовский 1976–1983, III, 360].

• 9.    В процессе метафоризации границы , рубежа в поздней поэзии Твардовского главное место занимает образ черты как ценностной границы .

Впервые понятие черты в значении временной и нравственной границы , за которой должна сохраняться память о ранах войны, возникает в «Василии Тёркине»:

День идет за ночью следом,

Подведем штыком черту .

Но и в светлый день победы

Вспомним, братцы, за беседой

Про солдата-сироту...[Твардовский 1976–1983, III, 313]

Черта как итог у Твардовского визуализируется, как ответ, отчеркнутый под решением задачи. Воины подводят черту своим действиям решительно – штыком , старики – палочкой . Анализируя жизненные итоги в стихотворении «На дне моей жизни, на самом донышке…» (1967), поэт усиливает этот «письменный» эффект еще и канцелярским выражением «для галочки»:

Я думу свою без помехи подслушаю,

Черту подведу стариковскою палочкой:

Нет, все-таки нет, ничего, что по случаю

Я здесь побывал и отметился галочкой [Твардовский 1976–1983, III, 191].

То же значение итога споров встречаем и в поэме «За далью – даль» в главе «Фронт и тыл»:

И в правоте неоспоримой

Подвел черту , как говорят:

Тыл фронту, верно, брат родимый,

Но он сказал бы: Старший брат [Твардовский 1976–1983, III, 266].

Что там, за чертой пенсии, старости, жизни – предмет постоянных раздумий Твардовского в поздней лирике:

На пенсию! – последняя мечта

Из тех, что выше всяких предписаний,

По существу – последняя черта , Что мы еще прочеркиваем сами, А между тем – таков закон мечты, За той чертой мы расставляем вехи Заветной жизни вглубь, без суеты И обретенья мира без помехи, А сколько недочитанных страниц, Пропущенных рассветов и закатов: За недосугом поздно мы встаем... («На пенсию! – последняя мечта…») [Твардовский 1976–1983, III, 146].

Ты дура, смерть : грозишься людям

Своей бездонной пустотой,

А мы условились, что будем

И за твоею жить чертой . («Ты дура, смерть: грозишься людям…») [Твардовский 1976–1983, III, 81].

Жить за чертой смерти – очень важная идея Твардовского, сближающая его с Шекспиром (см. сонеты), Пушкиным (см. «Памятник»), Баратынским («Мой дар убог…»).

Невозвратимость целых пластов жизни , личных и исторических эпох в поэзии Твардовского тоже визуально отчеркивается: «И словно вдруг за некоей чертой / Осталось детства моего начало» ( «Мне памятно, как умирал мой дед…») [Твардовский 1976–1983, III, 66].

Черта как приговор возникает в покаянной лирике Твардовского, в которой он вспоминает всех, у кого остался в долгу, не успев исполнить его:

И устаю от той игры,

От горького секрета, Как будто еду до поры В вагоне без билета.

Как будто я какой злодей,

Под страхом постоянным, Как будто лучших я друзей К себе привлек обманом. От мысли той невмоготу И тяжелей усталость.

Вот подведут они черту ,

И – вдруг – один останусь,

И буду, сам себе ровня, Один, в тоске глубокой. Ни ночи нету мне, ни дня, Ни отдыха, ни срока. («Ни ночи нету мне, ни дня…») [Твардовский 1976–1983, III, 76–77].

Черта – порог отделяющий память-бессмертие от смерти-забвения – тоже постоянная тема поздней историко-философских раздумий Твардовского:

Есть имена и есть такие даты, –

Они нетленной сущности полны.

Мы в буднях перед ними виноваты, –

Не замолить по праздникам вины.

И славословья музыкою громкой

Не заглушить их памяти святой.

И в наших будут жить они потомках,

Что, может, нас оставят за чертой . («Есть имена и есть такие даты…») [Твардовский 1976–1983, III, 173].

Черта становится единицей философского осмысления времени:

Сумрак полночи мартовской серый.

Что за ним – за рассветной чертой

Просто день или целая эра

Заступает уже на постой? («День прошел, и в неполном покое…») [Твардовский 1976–1983, III, 166].

Кроме того, чертой осмысления ответственности за планету становится историческое событие – первый полет человека в космос:

Ах, этот день, невольно или вольно

Рождавший мысль, что за чертой такой –

На маленькой Земле – зачем же войны,

Зачем же все, что терпит род людской? («Памяти Гагарина») [Твардовский 1976–1983, III, 196].

Перейдем к выводам, подведем черту.

У раннего Твардовского граница – это прежде всего межа и межевые знаки – копец . Она крепко связана с землей, наделом и обозначает то личное, то общественное пространство. Накануне большой войны это рубеж – место подвига защитников отечества. Несколько раз граница соседствует с колосом, хлебом, растущим на земле в (уже колхозном) поле.

С началом боев граница намечает разлом старой мирной жизни и новой суровой реальности, это главная мера военных событий, весь трагический путь отступления и героический прорыв на Запад определяется направлением от границы , а промежуточные этапы военных событий обозначены рубежами .

Постепенно актуальность темы границы снижается. Сначала она трансформируется в заграницу , часто в ироническом ключе. Потом метафоризиру-ется, проецируя свое значение на славу, свободу , жизнь и смерть , а в загробном мире – также на оппозицию «социалистические мы : капиталистическая заграница ».

Для зрелого Твардовского все большее значение приобретает понятие черты, которое утрачивает свои пространственные коннотации и усиливает временные и нравственные. Черта для позднего Твардовского становится порогом нравственности, «нулевым показателем» системы ценностных координат, по отношению к которому он пересматривает свою жизнь, время, судит о вещах и событиях «по праву памяти» и совести. Постоянные спутники такого осмысления черты – долг, вина, память, смерть и бессмертие.