Рукописи рассказа Л.Н. Толстого «Много ли человеку земли нужно»: эволюция замысла

L.N. Tolstoy; folk stories; people’s stories; textual criticism; manuscripts; creative history; evolution of concept; author’s corrections.

За народными рассказами Л.Н. Толстого закрепилась репутация дидактических и религиозных, именно эти аспекты обычно и попадают в поле зрения литературоведов [Полнова 2016; Абдрафикова, Хуббутдинова 2019], в то время как творческая история и кропотливая работа над стилем рассказа остаются на периферии исследовательского внимания. Рассмотрение рукописей позволяет проследить, как выкристаллизовывается каждый из художественных элементов рассказа. «Наблюдения над почти ювелирной работой автора с рукописями, с одной стороны, помогают оценить его стилистическую чуткость, часто связанную со стремлением заменить литературный вариант слова на его народный эквивалент, с другой – дают возможность задуматься над смысловым характером вносимых исправлений» [Городилова 2023, 159]. В этом отношении работа над замыслом рассказа «Много ли человеку земли нужно» (1886) не была исключением: рукописный фонд рассказа (с общим числом листов – 75) состоит из автографа, четырех копий и двух корректур, ознакомление с которыми убеждает в том, что Толстой продолжал работу над содержательным и стилистическим обликом рассказа вплоть до момента печатания. Текстологическое исследование рукописей рассказа (автографа и копий), редакций и вариантов текста позволяет составить представление о том, как формировался его замысел, как «эволюционировал» текст на пути от первой до последней редакции, какие трансформации переживал тот или иной прием; выявление особенностей и различий редакций и вариантов входит в задачи настоящей статьи. Написание этой статьи потребовало работы с архивными материалами, которые никогда не публиковались в полном объеме: в Полном собрании сочинений в 90 томах как варианты даны два фрагмента из первой редакции, а именно сон Пахома, привидевшийся его жене, и финал, в котором башкирский старшина проговаривает мораль рассказа вдове, стоящей над телом Пахома. Эти фрагменты претерпели значительные изменения в последующих редакциях, но этим авторская правка рассказа не ограничилась.

Текстология народных рассказов Толстого нередко требует решения вопроса о том, что считать вариантами текста, а что редакциями. Подробнее проблема редакций и вариантов народных рассказов Толстого освещена в статьях И.И. Сизовой [Сизова 2022; Сизова 2023]. Подобные трудности возникают и при работе с рукописями рассказа «Много ли человеку земли нужно». С одной стороны, в первой редакции, представленной в автографе рассказа, содержатся те же принципиально значимые для сюжета композиционные элементы, что и в финальной версии, а мораль рассказа серьезно не изменяется от первой до последней рукописи, что в теории дает возможность говорить о вариантах, а не редакциях. С другой стороны, внесенные изменения позволяют иначе интерпретировать все произведение, следовательно, только пристальное рассмотрение трансформаций текста рассказа может разрешить вопрос о правомерности выделения редакций произведения или вариантов текста. Толстоведческие работы, посвященные рассказу «Много ли человеку земли нужно», не дают однозначного ответа. Комментарий В.И. Срезневского к рассказу в 90-томном собрании сочинений содержит некоторое противоречие. «Редакций рассказа нужно считать три: две в первой рукописи и одна во второй; следующие рукописи дают лишь некоторые стилистические поправки» [Срезневский 1937, 697], – судя по всему, первый слой рукописи в автографе исследователь считал первой редакцией. С этим утверждением соседствует описание рукописей, в котором сказано, что в автографе содержится первая редакция, в первой копии (Оп. 2) – вторая, а в последней наборной копии (Оп. 5) – последняя редакция рассказа [Срезневский 1937, 698]. Э.Е. Зайденшнур, Е.С. Серебровская и В.А. Жданов считают автограф первой редакцией, а наборную рукопись (Оп. 5) – последней редакцией текста рассказа [Описание рукописей 1955, 294].

Рассмотрение автографа позволяет утверждать, что рассказ не появился в сознании автора в завершенном виде. Толстой переписывал целые фрагменты: к примеру, эпизод об отношениях Пахома с соседом, который оказался исключен. Этот фрагмент мог дать нам совершенно иное представление о характере Пахома: его отношение к богатству соседа меняется от смирения и скромности: «Мне больше не нужно» [Толстой 1886a, 2] – к зависти: «Нет-нет поглядит Пахом, и завидно станет» [Толстой 1886a, 2]. Вычеркнув этот фрагмент, Толстой поставил сноску в виде креста, которая связала это место рукописи с вставной страницей, содержащей уже сюжет о помещице, которую дьявол «подбил» продавать землю. Через подобную сноску были добавлены и другие фрагменты, которые отмечены в автографе знаком обведенного № 3, 4, 5. № 3 – фрагмент о споре с соседями-мужиками, которые «упускали»

лошадей на землю Пахома. Герой привлек их к суду, чем нажил себе врагов: «Стали мужики соседи на Пахома сердце держать; стали другой раз и нарочно травить. Тесно стало Пахому и на 20 десятинах» [Толстой 1886a, 3]. Судя по почерку, вставка № 3 тоже была написана в два приема: первая часть – крупным почерком, последняя строка вычеркнута и развернута уже на несколько предложений, из экономии места написанных уже более мелко. № 4 – фрагмент о переселении в новые места и столкновение там с тем же недостатком простора, также написан более мелким почерком. 3-я и 4-я вставки размещены на одной странице и, вероятнее всего, первой была записана № 3, а потом писателю потребовалось уместить еще один вписанный элемент. Обращает на себя внимание вставка № 5, содержащая сон жены Пахома перед обходом земли, она занимает полторы страницы и выписана на отдельном листе. Добавление этого фрагмента существенно изменило структуру рассказа и усилило связь с геродотовской легендой именно за счет включения мотива сна [Альтман 1966, 130].

Мистический компонент в автографе рассказа значителен: каждая судьбоносная встреча в жизни героя была непосредственно инсинуациями дьявола, который хотел «погубить» Пахома землей. Демонические черты в облике башкирского старшины в финале рассказа даны буквально в традиционных портретных атрибутах инфернального существа – рогах и копытах: «Ахнула жена, оглянулась на башкирца, а он, ровно как она его во сне видела, сидит на корточках, гогочет. И видит она явственно: рога из-под шапки торчат и на ногах копыта» [Толстой 1886a, 16].

Значительной переработке подвергается начало четвертой главы: можно заметить, что первый слой рукописи вычеркнут, вторым слоем вводится новая версия, но в итоге весь фрагмент оказывается вычеркнут. Информация о том, что Пахом купил 200 десятин, зажил «помещиком», стал «сюртук носить и брюхо отращать» [Толстой 1886a, 4], возможно, вступала в конфликт с дальнейшим развитием сюжета о дьявольском искушении землей – маловероятно, что Пахом, вполне успешный и довольный жизнью на новом месте, стал бы искать для себя новые возможности покупки земли. Закономерное описание внушительного благополучия заменяется на вставку № 4, которая мотивирует стремление Пахома приобретать больше и больше земли.

Примечательно, что в первой редакции текста Пахом брал с собой в степь только работника, а жену и детей оставлял дома управлять хозяйством, однако Толстой вносит изменения: «Только проводил купца собрался сам ехать. Забрал чаю, гостинцев, запрягли тарант<ас>. И жену с собой взял. Поехали» [Толстой 1886a, 5]. Судя по всему, это было связано с тем, что Толстой именно жене Пахома предназначил вещий сон перед обходом поля, появление вставки с описанием сна сделало необходимым и ее присутствие рядом с Пахомом в башкирском кочевье. Эпизод сна и диалог Пахома с женой в ночь перед обходом поля создал сюжетную точку, в которой главный герой мог изменить свои планы под влиянием дурного предзнаменования, но не сделал этого – желание завладеть землей было слишком сильно. В первой копии рассказа в финальную сцену Толстой добавляет однозначное объяснение трагической развязки судьбы Пахома и так выстраивает композиционное кольцо, соединяющее завязку сюжета (жена Пахома похвасталась перед старшей сестрой надежностью их жизни) и финал: «Встал старшина поднял с земли заступ, кинул бабе. – На, закопай, да сестре похвались, как мужику земля на пользу пошла» [Толстой 1886b, 36]. Здесь фигура жены Пахома необходима: она косвенно спровоцировала спор мужа с дьяволом, она и услышит упрек башкирского старшины. Выраженная мораль финала будет значительно сглажена в последующих вариантах: из сцены смерти Пахома Толстой вычеркнет и саму жену, и фразу старшины, адресованную ей [Толстой 1886d, 20]. Образ одиночества Пахома перед лицом смерти и отсутствие едкой иронии в словах старшины стало финальной творческой волей автора, на пути к которой, как мы увидели, было проверено несколько вариантов.

Облик рукописи с начала главы 6, где описывается последняя ночь Пахома и обход поля, завершившийся трагически, дает понять, какой напряженной была обработка этого эпизода. Редкая строка не оказывается дополненной, зачеркнутой или замененной на новый вариант, надписанный вторым слоем. Нижний слой дает очень лаконичное описание ночи перед днем обхода земли: «Приехали домой, не лег П<ахом> спать и не стал ужинать, чтобы ему полегче быть, побольше обежать и ночь не спал. Чуть петухи пропели, стал торопить хозяина: поедем, поедем на место» [Толстой 1886a, 13]. Второй слой и вставка № 5 увеличивают этот фрагмент более чем в четыре раза, добавленный вещий сон, общее содержание которого не изменится к финальной версии, усиливает зловещее предчувствие страшной развязки.

Как становится очевидным по рассмотрении первой копии автографа (далее К. 1) [Толстой 1886b], работа над деталями повествования не была остановлена. В.И. Срезневский считал это второй редакцией рассказа, несмотря на свое же замечание: «Дополнения и поправки рассказа в основе не изменяют» [Срезневский 1937, 698]. У рассказа появляется название – «Много ли человеку нужно?», оно вписано рукой Толстого на первой странице текста, а потом продублировано рукой В.Г. Черткова на листе обложки. Примечательно, что в правом верхнем углу обложки вычеркнуто первое рабочее название – «Сказка о земле». Замена названия значима: первая редакция с заметной ролью фантастического элемента действительно является именно сказкой, в то время как последняя редакция, в которой редуцированы и сказочные мотивы (вмешательство дьявола), и эксплицитная мораль, демонстрирует усиление притчевого начала. Уже во второй копии становится отчетливой тенденция к «позитивистской обработке» [Срезневский 1934, 476] сюжета, т. е. к сокращению мистических мотивировок: исключаются, в частности, уточнения про зломышления дьявола при каждом его «визите» к крестьянину. Отход от мистицизма, редукция «сказочности» в рассказе позволяют сосредоточиться на нравственном выборе Пахома, а не на зломышлениях нечистой силы, и это усиливает морализаторское начало произведения.

Наряду со стилистическими изменениями текст переживает и значительные содержательные трансформации. В К. 1 также добавляются бытовые подробности, связанные с приобретением земли, например, сведения о том, откуда взял на покупку первой земли у помещицы деньги Пахом и сколько потратил: «А если купить десятинок 10 или 15, совсем другое житье будет. Думал, думал Пахом и придумал: было отложено 100 рублей, да жеребчика продать, да пчел, да сына заложить в работники» [Толстой 1886b, 4]. Добавились некоторые этнографические подробности в сцене встречи с башкирами по прибытии в степь. «Народ совсем темный живет, водят лошадей, скотину, и не пашут, и в земле толку не знают. А жадны на подарки, и винцо потихоньку от муллов попивают» [Толстой 1886b, 9]. Сравним с версией в автографе: «Народ темный. Только кумыс дуют да баранину едят» [Толстой 1886a, 5]. Заметно, что в первых редакциях текст отражает только точку зрения Пахома на башкир – «темный народ», который не знает толка в земле, в отличие от него. К финальной редакции замечания о нравах кочевников будут ближе точке зрения самого автора, который, как известно, им симпатизировал: «Гладкие все, веселые, все лето празднуют. Народ совсем темный, и по-русски не знают, а ласковый» [Толстой 1937, 72].

Если в первой редакции башкирец, с которым ведет переговоры Пахом, называется везде старшиной, то в К. 1 Толстой в некоторых местах изменяет статус героя на муллу. Примечательно, как это перекликается с биографическим деталями: во время поездки на кумыс в 1871 г. с С.А. Берсом Толстой жил в кибитке муллы [Толстой 1938, 189]. Слово «мулла» появляется в К. 1 двенадцать раз, при этом в шести случаях из этих двенадцати Толстой все же вычеркивает «муллу» и возвращает старшину – на этапе правок следующей копии «мулла» отовсюду будет вычеркнут. Головной убор старшины (скорее всего, башкирскую тюбетейку) Толстой именует «скуфейка», возможно, по аналогии со скуфьями православных священников. Примечательно, что позднее эта деталь тоже будет вычеркнута автором по ряду причин: в связи с исключением мистического элемента («рога из-за скуфейки торчат» [Толстой 1886d, 16] переместятся в третьей копии в нижний слой, в вычерки) и логическим несоответствием – жена Пахома исключена из сюжета, ее взгляд на башкирского старшину исчез вместе с ней. Если в автографе опознавательным знаком стартовой точки были деньги Пахома, сложенные у колеса тарантаса, то в К. 1 появляется лисья шапка старшины, которая, очевидно, была бы лучше видна, чем пачка денег, сложенная в траве.

Изменяется членение текста, вместо шести глав становится восемь, логично выделяется последняя ночь и сон жены Пахома, обход поля тоже оказывается разделен надвое: глава 7 – первая половина дня обхода поля, глава 8 – муки Пахома, торопящегося успеть до заката.

Вторая копия рукописи (К. 2) [Толстой 1886c], выполненная С.А. Толстой, также демонстрирует множество исправлений и дополнений, сделанных Толстым чернилами другого цвета. Очевидны колебания автора, касающиеся ряда фактических деталей: купеческий приказчик снова становится купцом, как и было в автографе, староста превращается в приказчика. Закономерно, что притеснения крестьян с большей вероятностью могли исходить от приказчика, нанятого помещицей и отстаивающего ее интересы, а не от сельского старосты, избираемого крестьянским сходом. Если в предыдущем варианте текста землю у барыни намеревался купить «дворник Никитич», то в версии, представленной в К. 2, дворник утрачивает свое имя, но приобретает уточнение «с большой дороги», указывающее на то, что он является не просто бедным «держателем постоялого двора» [Куликова 2024, 78].

Крестьянский быт и история отношений Пахома с соседями, ранее данная обобщенно, усложняется сюжетом с украденными липками: Пахом начинает судебное разбирательство с мужиком (которому в К. 2 еще не дано имени), в результате чего только ссорится с судьями. Автор трансформирует характер главного героя, этот эпизод заставляет увидеть в нем крайнюю жадность собственника, которого даже такое незначительное хищение толкает на судебное разбирательство с соседом.

Меняется процедура договора с башкирами: Толстой вычеркивает эпизод с предварительным осмотром поля, а первый пейзаж земли, от которой у Пахома «загорелись глаза», теперь дан в начале сцены обхода земли. Значительным видится появление в К. 2 эпитетов «красный, большой» по отношению к солнцу. Это видится шагом к страшному образу, выкристаллизовавшемуся к финальной редакции рассказа.

Третья и четвертая копии, выполненные рукой Н.Л. Озмидова, также демонстрируют значительную степень переработки текста, причем не только стилистической. Становится более конкретным название: с «Много ли человеку нужно» оно меняется на «Много ли человеку земли нужно» и тем самым из обобщенно-философского становится в большей степени сфокусированным на вопросе отношения к земле. В.Г. Андреева справедливо отмечает фольклорные и православные смыслы, которые вбирает в себя образ земли у Толстого [Андреева 2022, 30]. В рассказе «Много ли человеку земли нужно» земля могла быть «матерью» только кочевникам, которые не претендуют на единоличное право собственности на землю, в отличие от Пахома. Так проявляется джорджизм Толстого, его мнение о ложности, если не греховности, личного владения землей, которая должна равно принадлежать всем людям.

Текстологической проблемой является определение статуса некоторых исправлений в тексте: многие из них были сделаны рукой Озмидова, копиист неоднократно изменяет порядок слов, формы слов и даже дописывает отдельные слова. Исправления Озмидова сделаны карандашом, правка Толстого – чернилами и карандашом. Некоторые пометки Озмидова Толстой вычеркнул, некоторые оставил, и они сохранились в следующей копии (также снятой Озмидовым), в корректурах, пошли в печать.

Э.Е. Зайденшнур пишет о замысле Толстого создать сборник народных изречений в 1880 г. [Зайденшнур 1961, 562]. Материал, накопленный в связи с этими планами, находит свое отражение и в рассказе «Много ли человеку земли нужно». Например, в первую копию рассказа Толстой вводит пословицу: «У мужика живот тонок да долог» [Толстой 1886b, 2], в К. 3 вводится: «Барышу наклад – большой брат» [Толстой 1886c, 2]. Если эти пословицы «дошли» до финальной редакции, то выражение «Кто в камке, кто в парче, а в холсту по тому ж мосту» [Толстой 1886c, 2], которым жена Пахома осуждала щегольство и «сытую» жизнь своей сестры в городе, уже в следующей, третьей, копии Толстой вычеркнет. Эта пословица, вероятно, смещала акцент на тему равенства всех сословий перед судьбой, а для сюжета это было излишним.

В третьей копии продолжает редуцироваться мистика: от дьявола, который прикидывается солдатом-приказчиком, остается просто солдат-приказчик, мотив барыни продать землю больше не приписывается убеждениям дьявольской силы. Мужик, идущий с Волги, тоже перестал прямо называться обличием дьявола, как и купец, поведавший Пахому о башкирских землях. Из сна исчезнет мотив единства дьявола в трех лицах – мужика, купца и башкирского старшины. Финальное «срывание масок», в котором старшина должен был предстать дьяволом во плоти, не происходит, и это можно объяснить в том числе и нежеланием наделять сторону правую (а Толстой скорее симпатизирует свободным башкирцам, чем стяжателю Пахому) отрицательными чертами.

История конфликта за срезанные липки обрастает подробностями, а у «подозреваемого» появляется имя – Семён. Низость социального положения и второстепенное место в системе персонажей рассказа компенсируется именованием, которое призывает нас обратить внимание на судьбу несправедливо обвиненного крестьянина [Масолова 2017, 122].

Добавление сюжета о посеве пшеницы-белотурки мотивирует «тесноту» Пахома и на новых владениях. Примечательно, что указание сорта пшеницы опирается на конкретные автобиографические детали: как известно, в 1871 г. Толстой купил землю в Самарской губернии, и там, в башкирских степях, сеял как раз белотурку. С.Л. Толстой, сын писателя, вспоминает: «В то время самарская степь была мало распахана. <...> Наше имение было разделено на двенадцать полей, из которых засевались только два: первое “по крепкой земле”, – яровой пшеницей-белотуркой, а второе – тоже пшеницей, но так называемым переродом, или русской пшеницей» [Толстой 1949, 32].

Значительным изменением в К. 3 следует считать уменьшение роли жены Пахома: она не отправляется в башкирские степи вместе с мужем, вещий сон увидит сам Пахом, и похоронит его работник. Отметим, как нарастает мотив одиночества Пахома – в финальной версии текста Пахом будет один и в ночь перед обходом поля, один отправится в степь и будет похоронен чужим человеком. Одиночество Пахома указывает на его отрыв от семьи как нравственной основы личности, происходящий по причине его крайнего увлечения идеей владения землей.

Четвертая копия рассказа (К. 4), также выполненная Н.Л. Озмидовым, уже заметно менее перерабатывается, хотя и там мы видим изменения ряда деталей. Толстой меняет процедуру обхода земли – если ранее Пахома сопровождали башкирские конники, которые ставили за него вехи, обозначавшие границы его новых владений, то теперь Пахом остается один на один с природой и помечает границу сам. Это одиночество Пахома кажется значительным в художественном отношении: обход земли превращается в схватку с природой и временем, из которой Пахом не выходит живым.

Ситуация с изданием редакций рассказа весьма нетривиальна. Текстовые различия третьей и четвертой копии рассказов помогают понять, что текст первых изданий рассказа – в журнале «Русское богатство» и в книжке издательства «Посредник» – был набран по К. 3, а вот последующие издания рассказа, например, в XII томе собрания сочинений Толстого, которое издавала С.А. Толстая, основывались уже на К. 4 и корректурах, то есть на финальном выражении авторской воли. К примеру, если в первых двух изданиях башкирский старшина цинично, инфернально смеется над смертью Пахома («он <Пахом> мертвый лежит. А старшина сидит на корточках, гогочет, а руками за пузо держится»), то в XII томе этот акцент исключен вовсе. Существование нескольких прижизненных изданий рассказа, в которых не совпадают детали кульминационной сцены – обхода поля, также ставит вопрос о редакциях и вариантах текста.

Итак, в настоящем исследовании мы представили текстологические особенности автографа рассказа и его копий. Мы проследили изменение текста, приращение и исключение тех или иных его элементов. Как показывает последовательное текстологическое исследование рукописей рассказа «Много ли человеку земли нужно», напряженная и кропотливая работа над рассказом в значительной степени изменила облик его текста, не изменив основы сюжета. Внесенные исправления обогащают и усложняют художественную сторону произведения, уточняют характеры героев. От первой к последней редакции усилилась критика стяжательства Пахома, при этом именно его внутренняя мотивация к покупке новых и новых земель выходит на первый план, а мистический компонент дьявольского вмешательства, напротив, ослабевает. Включение единственного второстепенного лица, наделенного собственным именем, – Семёна, обвиненного в краже липок – также работает на подсвечивание жадности Пахома. Главный герой в финале своей жизни оказывается оторван и от семьи – жена вычеркнута из заключительных глав. Изображение нравов башкир, схематичное в автографе, в финальной версии будет приближено к мнению самого Толстого, который ценил их свободу от собственничества. Принимая во внимание рассмотренные выше особенности рукописей рассказа, мы предложили такой взгляд на проблему вариантов текста: нижний слой автографа следует считать первой, черновой, редакцией рассказа; верхний слой автографа – второй редакцией; К. 3, легший в основу первых двух изданий, – третьей редакцией; К. 4, наборная рукопись издания в XII томе собрания сочинений – финальная, четвертая редакция.