Русский язык между «лесом» и «степью»

В 20-х годах ХХ века работами П. Н. Савицкого, Н. С. Трубецкого, Г. В. Флоровского, Г. В. Вернадского и некоторых других представителей русской интеллигенции, оказавшейся после 1917 года в вынужденной эмиграции, была инициирована «историософская идея», получившая название евразийства 1. Основоположники евразийства выделяли некий Срединный материк, или Евразию, которую рассматривали не как географическое понятие, соединяющее в себе два разных материка, а как особый мир, обладающий собственными духовными, этнокультурными, географическими и геополитическими признаками. Совокупность этих признаков предопределила исторический путь народов, проживающих на данной территории.

Согласно концепции евразийцев, русские не принадлежат ни к народам Европы, ни к народам Азии, а представляют собой самобытную этническую общность, обнаруживающую все необходимые признаки, чтобы именоваться евразийской. «Культура России, — говорится в манифесте евразийства, — не есть ни культура европейская, ни одна из азиатских, ни сумма или механическое сочетание из элементов той или других. Ее надо противопоставить культурам Европы и Азии как срединную, евразийскую культуру» 2.

Русская история представлялась евразийцам как непрерывная борьба двух ведущих принципов — леса и степи, то есть борьба между

Андрей Васильевич Полонский , профессор кафедры языка и стиля массовых коммуникаций факультета журналистики Белгородского государственного университета, Белгород.

оседлыми славянскими племенами лесной зоны и туранскими (урало-алтайскими) кочевниками ³. В свою очередь в формировании русской государственности, по утверждению евразийцев, необходимо видеть два источника: с одной стороны, византийский, с другой — туранский. Г. В. Вернадский в работе «Начертание русской истории» поясняет: «Монгольское наследство облегчило русскому народу создание плоти евразийского государства. Византийское наследство вооружило русский народ для создания мировой державы строем идей» ⁴. Причем ключевую роль в формировании русской государственности, по мнению евразийцев, сыграла степь .

Не вступая в существующую полемику относительно фундаментальных положений евразийства, что не входит в мою задачу, хотел бы только обратить внимание на то, как в языке отразились особенности освоения географического пространства русским человеком и его представления о собственной государственности. Как известно, языковое кодирование носит этнокультурный характер, поэтому каждый язык представляет собой результат уникального опыта постижения мира и ценностного к нему отношения. Выделенные сознанием человека фрагменты, благодаря их особой значимости, становятся носителями социального смысла 5, который находит свое воплощение и в языке.

Этнокультура не безразлична к географическому ландшафту, в условиях которого человек живет и на познание которого направлена его деятельность. Каждое «место, регион, страна, — как справедливо отмечает Д. Н. Замятин, — имеет свой геокультурный и одновременно образно-географический потенциал» 6. Географические образы, отражающие значимые для человека аспекты его бытия, фиксируются в ментальном языке 7 и обретают свое имя в слове.

По словам В. О. Ключевского, на историю русского народа значительное влияние оказало его место проживания, а именно равнина, подразделяющаяся на две специфические зоны, «две ботанические полосы», лесную и степную ⁸, то есть северную, богатую лесом, и южную, лишенную леса. Следовательно, становление лингвокультурного сознания русского человека не могло быть не связано с важнейшими культурно-географическими доминантами леса и степи . Кстати, символы леса и степи, такие, например, как древо и ковылiе , одни из самых частотных в «Слове о полку Игореве» — памятнике древнейшей русской письменной культуры ⁹.

Для русского человека представление о лесе носило символический смысл, связанный как с враждебностью природы, так и с родным домом 10. «Диалектика жизни, — пишет В. В. Колесов, — в том и состояла, что, страшась и погибая от ужаса, славянин входил в свой лес и покорял его, примеряя к себе все, что нужно, что в деле сгодится, без чего не прожить — и плуг, и посох, и струг» 11.

Лес фигурирует в русских народных сказках, сказаниях и былинах. Он постоянно «присутствует» в жизни русских сказочных и былинных героев, выступая в разных функциях: то в качестве мерила их силы, то в качестве сопереживающего героя 12:

Едет русский могучий Святогор-богатырь;

Святогоров конь да будто лютый зверь,

У богатыря плечи да во косу сажень,

Он и едет во поле, потешается:

Он бросает палицу булатную, Выше лесушки бросает да стоячего...

Уж как свищет Соловей да по-соловьему, Как кричит злодей-разбойник по-звериному — Тут все травушки-муравы заплетаются, А лазоревы цветки все осыпаются, Темны лесушки к земле все приклоняются.

А что есть людей — то все мертвы лежат!

От своих далеких предков русские унаследовали и особое ощущение степи, которая была для них и домом, и вызовом, и настоящим испытанием. Вот как исповедуется один из героев Н. С. Лескова 13:

«Как усну, а лиман рокочет, а со степи теплый ветер на меня несет так, точно с ним будто что-то плывет на меня чародейское, и нападает страшное мечтание: вижу какие-то степи, коней, и все меня будто кто-то зовет и куда-то манит: слышу, даже имя кричит: “Иван! Иван! Иди, брат Иван!” Встрепенешься, инда вздрогнешь и плюнешь: тьфу, пропасти на вас нет, чего вы меня вскликались! Оглянешься кругом: тоска... Ух, как скучно! пустынь, солнце да лиман, и опять заснешь, а оно, это течение с поветрием, опять в душу лезет и кричит: “Иван! Пойдем, брат Иван!”»

Образы леса и степи, как ключевые культурологические константы русского самосознания, как символы русской ментальности, легли в основу интерпретации русскими собственной государственности, представленной в лексемах держава и страна. Для выявления этнокультурного компонента значения этих лексем обратимся к их внутренней форме, которая позволит увидеть, как содержание мысли, говоря словами А. А. Потебни, представлено сознанию 14, а также обратимся к сопрягаемым с ними понятиям, репрезентирующим их семантические парадигмы.

Лексема держава известна с XI века, первоначально в значении «верховная власть», «основание», «основа» и «сила», позднее, в XII–XIII веках, появляются значения «управление» и «государство» ¹⁵. Внутренняя форма лексемы связана с семантикой глагола держать : держава < дьржа «владычество, могущество» < держать , восходящего к основе * dьrg- с суффиксом -j- , перед которым - g перешло в — ж ( gj> ж ). Названная основа восходит к индоевропейскому корню * d(h)er- , выступающему в глаголе дергать , образованному при помощи суффикса *-gh- (ср.: латыш. dragat «дергать», «рвать»; англосакс. tergan «дергать») ¹⁶, и в глаголе драть (ср.: лит. dirti «сдирать», греч. dero «деру»), а также, как представляется, в лексеме дерево , ср.: и.-е. * ter- «дерево» ¹⁷.

Лексема дерево , восходящая к корню * dьr-/*der- (ср.: др.-инд. dвru «дерево, полено»; греч. doru «дерево, копье», гот. triu «дерево», англ. tree «дерево»), первоначально имела значение «то, что обдирается или выдирается». Хеттская лексема taru со значением «лес» и галльская dervo «дубовый лес» обнаруживают функцию дерева как символа леса , то есть пространства, покрытого деревьями. При этом деревом первоначально именовался дуб (ср. ирл. derucc «желудь»), а не любое дерево. Известно, что в русской культуре дуб — символическое дерево, сопряженное со многими смыслами, среди которых — здоровье, сила и мужественность (ср: лит. drutas «сильный», староперс. duruwa «здоровый», «сильный») ¹⁸.

Здоровый означает «из хорошего дерева» ¹⁹, крепкий и сильный, как дуб , ср.: держись за дубок: дубок в землю глубок . Дуб как символ мужественности присутствует, например, в традиции, дошедшей в некоторых областях и до наших дней, дарить мужчинам расписанные яйца с изображением дуба, а мальчикам — с изображением дубовых листьев (ср. также: дал Бог сыночка, дал и дубочка ).

С символикой дерева связано и такое понятие, зафиксированное русскими лексемами, как дерзый или дерзкий в первоначальном значении «смелый», «решительный», «непокорный» (ср.: лит. dirznas «сильный, рослый») и дерзать «собраться силами», «мужать», «быть крепким, сильным, храбрым».

Обратим внимание также на этимологическое значение лексемы древний «стародавний», «старейший», «вечный», связанное с дере- вом 20. Этимологический анализ данных лексем свидетельствует об их принадлежности к одному корневому гнезду *deru-:*dr(e)u 21. В сочленении смыслов древний и дерево проявляется языческая ментальность русича, именно с лесом связывающего древность своего рода, свое происхождение.

По всей вероятности, в качестве репрезентанта этого же «семантического гнезда» следует рассматривать и лексему дорога в значении «продранное в лесу пространство» или «расчищенное от деревьев место», а также собственно русскую лексему деревня , известную с XIV века в значении «земля», «пашня» (ср.: лит. dirva «пашня», «нива», «почва»), а затем «крестьянский двор» и «селение» ²².

Деревня — место, очищенное от деревьев ²³, то есть подготовленное для совместной жизни, — место, имеющее границы (кстати, лексема граница , как отмечают исследователи, могла иметь значение дерево ²⁴, ср.: серб. грана «ветка», «сучок»), а значит, «объятное» и понятное, место «своих», объединенных символикой дерева и обозначенных лексемой друг ²⁵ в ее первоначальном значении — «другой я» или «такой же, как я; равный мне», — с последующей эволюцией значения в «близкий по духу человек».

Лексема друг восходит к индоевропейской базе * dh(e)reugh- со значением «поддерживать», выступающей также в лексеме дружина (ср.: лат. draugs «друг», гот. driugan «оказывать военную помощь», «сотрудничать в походе», лит. dra^~ugas «спутник, товарищ» и sudrugti «присоединиться»; др.-исл. draugr «дружинник», «воин» и drjūgr «прочный», «крепкий», «сильный», др.-верх.-нем. trucht «отряд воинов, свита») ²⁶.

Следовательно, дружина как «отряд друзей», то есть людей, объединенных понятием друг , выполняет функцию защиты родных рубежей — места в лесу , подготовленного для совместной жизни, — места, где «пахнет русским духом».

Где это место?

В древнем тексте одного из арабских писателей есть интересное наблюдение: «Что касается до Русии, то находится она на острове, окруженном озером. Остров этот, на котором живут они (русь), занимает пространство трех дней пути; покрыт он лесами и болотами...» ²⁷. Указать точное место этого «острова» пока что не представляется возможным ²⁸, однако в тексте подчеркнута главная для нас составляющая его географического образа — лес .

Как известно, происхождение этнонима Русь, ключевого для русской культуры, окончательно не установлено 29. Весьма заманчиво в связи с рассматриваемой «лесной» концепцией выглядит предположение Ю. С. Степанова о том, что слово дружина (швед. drott) могло быть связано со словом Русь — одновременно и «названием дружин по их племенному признаку, самого племени, народа, поставлявшего эти дружины» 30. Вспомним также ранее высказанное предположение В. А. Брима о том, что лексема русь восходит к скандинавскому корню *drot- в значении «дружина». По мысли исследователя, пройдя через финскую среду и закономерно утратив первый согласный звук и последний слог, названный корень превратился в rotsi. Славяне же преобразовали его в русь.

Следовательно, внутренняя форма слова Русь , как и слова держава , формируется на основе ее соотнесения с символикой леса . Держава — это родной дом русичей, мир своих, их сила, возникшая на основе единства друзей и их дерзновений (ср.: лес по дереву не плачет ; из-за лесу дерева не видать ) и направленная на совместную защиту границ своего русского дома — Руси.

Как видим, символика леса связана с миром своих — здоровых, сильных, крепких, дерзновенных.

Свой мир, как известно, всегда противопоставлен чужому , обозначенному, как мне представляется, лексемой страна . Человек со стороны — чужой, не обнаруживающий признаков своих. Это фиксируется и в системе русских паремий: на хорошей лошадке по дороге, а на худой — в сторонку ; на стороне добывай, а дому не покидай ; хлеб дома, а оброк на стороне.

Сторона — первоначально направление и пространство, находящееся рядом (ср.: др.-рус. сторонь «рядом») и связанное с «покиданием родного дома» и «выходом в «чужой» мир» ³¹, что представлено в характерной русской идиоме идти на все четыре стороны . Старославянская лексема страна вошла в русский речевой обиход в XII веке, отразив многочисленные смысловые переплетения с землей и обозначив, в отличие от земли (а также, добавим, от деревни и державы ), не место — осознаваемое, «объятное» и родное, а лишь «пространство», населенное людьми ³².

К концу XIII века стало общепринятым восприятие страны как «чужой стороны», противопоставленной родной земле. Новые земли, находящиеся вне Руси, именовались странными или сторонними , то есть «чужими» ³³. Отсюда и странник первоначально не просто чужой, все-таки распознаваемый, а странный — непонятный, следовательно, опасный, вызывающий недоверие и страх.

Лексема страна этимологически связана с лексемами простор , пространство и распростертый , восходящими к индоевропейскому корню * ster- : *stor- ³⁴, имеющему значение «равнина», «плоскость», «расширять»: ср.: др.-инд. prastaras «плоскость, равнина», лат. stratus «разостланный» и sterno «расстилаю», «распростираю», «разбрасываю».

Внутренняя форма слова страна обнаруживает связь с семантикой степи как ровного и лишенного деревьев (безлесного) пространства — пространства, которое тянется, простирается в бесконечность. Как кажется, уместно этимологически интерпретировать слово степь в его соотнесении со значениями «тянуться» и «простираться», представленными в индоевропейском корне * (s)tep- (ср.: лит. sti~pti «тянуться, простираться»; осет. t'$p$n «плоский, ровный»). Можно предположить, что к этому же корню * (s)tep- :* (s)teb- восходит и стопа в значении «ступня», «нижняя часть ноги», а также «шаг» и «след» ³⁵, ср.: др.-верх.-нем. stapf «след ноги». Обратим также внимание на то, что корень * (s)tep- :* (s)teb- развивает значение «устанавливать» и в особенности «удивлять» (ср.: лит. stepinti «подтверждать», «устанавливать» и stebinti «удивлять»), так подчеркнуто звучащее в слове странный .

Следовательно, страна как государство обозначала скорее чужой мир — мир, противопоставленный лесу , то есть мир степи , к которому первоначально русский человек относился с обоснованным опасением; однако постепенно, в результате взаимодействия леса и степи , изменилось и отношение к степному миру. Как отмечает В. В. Колесов ³⁶, начиная уже с XI века постепенно развивается и новое отношение к странному . Христианами странники начинают восприниматься уже не с опаской, не как чужие и неведомые, а как люди, спасающие таким образом свою душу. Странный мир, оставаясь самим собою, оценивается как другой , то есть хотя и не свой «первый», но «вполне сходный», понятный ( другой и друг — родственные слова ³⁷), а потому не враждебный: потужи о себе, а там и о других .

Таким образом, лексемы держава и страна отражают процесс формирования русского этноязыкового сознания в культурном пространстве «между лесом и степью» как между исконно своим и приобретенным. Об этом, кстати, свидетельствуют и слова Даниила Заточника: «Дубъ крmпокъ множеством корениа; тако и градъ нашь твоею (князя. — А. П. ) дръжавою... ты, княже, многими людми чес-тенъ и славенъ по всmмъ странам» ³⁸.

Данный вывод согласуется с той частью евразийской концепции, в которой утверждается наличие в русской государственности двух противопоставленных друг другу источников, один из которых связан с геокультурологической константой леса , ассоциируемого со своим миром, собственно славянским и русским, а другой — с константой степи , ассоциируемой с изначально чужим, но приобретенным миром.