Русско-индийские коммуникации XVIII века в современной отечественной историографии

Ekaterinburg, Russia, lebedev_viktor54@ ,

В современном историческом дискурсе российско-индийская топика относительно восемнадцатого столетия концентрируется вокруг трех основных групп проблем: поиск Россией оптимального географического маршрута к индийским пределам, накопление ею опыта торговых контактов с индийскими землями, встречное постижение русскими и индийцами национальных характеров и образов друг друга.

В исторических исследованиях в рамках первой из трех отмеченных групп тем, связанных с изучением русско-индийских коммуникаций, анализируется процесс продвижения Российской империи со времени Петра I в юго-восточном направлении. Российский имперский проект, как отмечает Е.В. Анисимов, был нацелен, в том числе, на поиск возможности проникновения России на Восток, в индийский регион (Анисимов, 2022), как посредством сухопутных, так и морских коммуникаций.

Согласно изысканиям В.В. Дубовицкого, реализация базовых геополитических устремлений Российской империи на этапе ее формирования была сопряжена фактически с овладением морскими и океаническими пространствами. В геополитической повестке молодой империи движение на Восток предусматривалось посредством освоения, в том числе, и индийского океанического простора. Данный маршрут, по словам В.В. Дубовицкого, замышлялся Петром I как непрерывный путь «…из центра России по Волге, Каспию, через Среднюю Азию в Индию, к Индийскому океану»1.

Нетрадиционный взгляд на обретение Россией первого опыта овладения выходом к Индийскому океану с целью создания здесь форпоста для продвижения к индийским рубежам содержится в статьях и научных отчетах Е.Н. Копелева. Целая серия его работ (Копелев, 2017; 2020; 2022) посвящена изучению Мадагаскарской экспедиции Петра I. В них подробно раскрываются факторы, которые определяли поиск императором предпочтительного для России океанического маршрута в загадочную страну Востока. Среди них историк выделяет такие, как нацеленность на углубление знаний об устройстве власти и общества на Востоке; стремление к приобретению новых владений, обусловленное экспансионистскими усердиями молодой военно-морской державы; укрепление ее границ в связи с установлением прямых интеракций с субъектами азиатского региона. Е.Н. Копелевым скрупулезно изучены причины и обстоятельства неудачи Петра I в осуществлении «мадагаскарской инициативы».

В научных публикациях, рассматривающих юго-восточную составляющую геополитической повестки восемнадцатого века, основное внимание уделено обсуждению проблем, связанных с поиском путей к индийским рубежам сухопутным путем. Обосновывается, что акторы реализации данной повестки обладали слабыми знаниями о сухопутном маршруте к индийским землям, сложностях его освоения. К тому же, исследователями подчеркивается, что британская колонизация Индии блокировала возможность осуществления российских проектов морской маршрутизации в южноазиатском пространстве2.

В исторических нарративах, содержащих анализ процесса поиска альтернативного сухопутного маршрута к далеким, таинственным землям Востока, фокус внимания сосредоточен на вопросах о территориальной экспансии в среднеазиатские степи. Изучаются технологии ее организации, военно-политические экспедиции восемнадцатого столетия. Интерес историков продолжают привлекать события первой русской среднеазиатской экспедиции под руководством Александра Бековича-Черкасского. Их осмысление на современном этапе историографических изысканий имеет отличительные черты (таблица 1).

На современном этапе историописания поисков Россией оптимального географического маршрута к индийским пределам в рамках имплементации отечественных геополитических конструкций интерпретируются и последующие русские среднеазиатские миссии XVIII в. М.В. Кривошеев, оценивая значение посольства под руководством Флорио Беневени в среднеазиатские ханства в 1718–1725 гг., обращает внимание на то, что для дипломата учет национальных интересов России выступал главным критерием реализации юго-восточной составляющей геополитической линии страны (Кривошеев, 2013: 99‒100). В контексте интеракций России со среднеазиатскими землями в поисках маршрута в Индию анализируются также дипломатическая миссия А.И. Тевке-лева в казахские кочевья 1731‒1733 гг. (Избасарова, 2018; Тапилин, 2022) и Оренбургская экспедиция (комиссия) 1734‒1744 гг. (Алеврас, 2015; Кабульдинов, Козыбаева, 2019; Смирнов, 2012).

Таблица 1 . Отличительные черты интерпретации первой русской среднеазиатской экспедиции в современной российской историографии¹

Table 1 . Distinctive Features of the Interpretation of the First Russian Central Asian Expedition in Modern Russian Historiography

Советская историография		Современный этап развития российской историографии
1930-е – 1940-е гг.	1950-е – 1980-е гг.	1990-е – первая половина 2020-х гг.
Характер экспедиции определялся как захватнический. Миссия была нацелена на подчинение Хивы и Бухары. Ее сопровождал многочисленный вооруженный отряд. Она справедливо воспринималась хивинцами как вооруженное действие	Доминирует в основном положительная оценка целей и действий экспедиции. Происходило географическое освоение территории (составлена первая достоверная карта Каспийского моря). Затем предполагалось прокладывание караванных путей	Заложен новый подход к изучению темы. Рассматривается в виде не только отдельной проблемы, но и в контексте интеракций России со среднеазиатскими землями. Анализ истории экспедиции в рамках реализации геополитических установок Российской империи как молодой военно-морской державы приводит исследователей к выводу, что миссия по замыслу была мирная, но облекалась в военную форму. Планировалось приобретение новых владений, отнюдь не только мирными средствами

Значимый эпизод публикаций посвящен характеристике деятельности «устроителей» новых земель, включаемых в имперское пространство России. Отмечается, что акторами реализации экспедиционных проектов применялись две формы территориальной экспансии. Были сторонники как мягкого варианта колонизаторской политики (Алеврас, 2015: 165), так и более жесткой политической линии с опорой на военную силу (Тапилин, 2022: 132). Использование разных способов территориального расширения молодой империи, как отмечают исследователи, обуславливалось конкретной ситуацией, связанной и с упрочением позиций в регионе, и с содействием безопасности прокладываемых маршрутов (Шишков, 2012).

В процессе осмысления поиска географического маршрута к индийским рубежам через среднеазиатские земли научное освещение получили вопросы, связанные с выстраиванием молодой империей коммуникаций с присоединяемыми к ней территориями, имевшими мусульманское население. Подчеркивается, что обозначились новые аспекты в межэтнических и межконфессиональных контактах внутри российского пространства (Брежнева, 2011).

Обращается внимание, что в начале колонизации среднеазиатских земель российские власти не имели взвешенной позиции о месте ислама в православном государстве, о взаимоотношениях русского и мусульманского народов (Козлова, 2023: 251). Анализируется процесс осознания ими определяющей роли религиозной составляющей геополитической повестки державы на ее юго-востоке и утверждения здесь лояльного отношения властей взамен на верноподданность мусульман, способствующего адаптации Степи к ее государственно-институциональной конфигурации (Лапин, 2012; Почекаев, 2014).

Результаты, полученные в ходе исследований относительно проблемы о поиске оптимального географического маршрута к индийским пределам и сопутствующей ему территориальной экспансии Российской империи, значимы для сравнительного анализа с аналогичными процессами в других империях, например, Британской. Так, О.В. Прокуденкова, характеризуя российскую модель коммуникаций с приобретаемыми владениями, указывает на ее фундаментальное отличие от классического западного лекала колониализма. Ею формулируется умозаключение, что в сравнении с Великобританией, на длительное время установившей колониальный контроль над индийскими территориями, Россия не имела заморских земель в целях наживы, а выстраивала коммуникации с другими историческими субъектами на основе этно- и веротерпимости (Прокуден-кова, 2008: 169‒170). Она, отыскивая путь к индийским рубежам, наряду с подчинением среднеазиатских территорий брала на себя, как отмечает М.В. Кривошеев, ответственность за их развитие в будущем (Кривошеев, 2013: 74).

С изысканиями, посвященными анализу моделирования и имплементации российских проектов маршрутизации в южноазиатском пространстве, тесно сопряжено осмысление накопленного в XVIII в. опыта выстраивания российско-индийских торговых коммуникаций.

Изучение формирующегося в ходе торговых интеракций коммуникативного пространства основывается на применении однофакторного или многофакторного подходов к интерпретации событий, равнозначных по результативности и определяемых, исходя из его целей и ракурса.

Применение однофакторного подхода обнаруживается целесообразным, если исследование посвящено какой-либо отдельно взятой, например экономической, составляющей воспроизводства коммуникативного потенциала двух исторических субъектов. Так, предметом специального изучения стали торгово-экономические отношения между Россией и Индией в XVIII в. в монографии В.Н. Шкунова (2021: 12-19). В ней отмечается, что относительно восемнадцатого столетия произошло существенное расширение торговых коммуникаций двух стран в связи с образованием новой магистрали для транспортировки российских грузов в индийские земли - по Оренбургской линии ‒ и активным вовлечением среднеазиатских территорий в торговые интеракции, способствующим увеличению численности индийских негоциантов и товаров на крупных ярмарках российских городов. Не случайным явлением, согласно автору, стало образование Русско-индийской компании, функционировавшей полтора десятка лет.

Историописание российско-индийских торговых коммуникаций сквозь призму многофакторного ориентира предполагает учет целого ряда обстоятельств, включающих анализ культурных, религиозных традиций, самобытных сторон организации общественного и бытового устройства.

Данный ракурс исследования отличает работы московского индолога К.Д. Никольской (2019; 2020). Ею изучается процесс этнокультурной диффузии, характеризовавшийся проникновением индийских негоциантов в российские пределы на материале астраханских Индийского торгового подворья (центра индийской торговли) и Агрыжанского двора (слободы для проживания потомков смешанных браков - индо-татар), а также образованием здесь пространства межэтнического взаимодействия. В качестве результата соприкосновения и взаимной ассимиляции разных этнических элементов рассматривается складывание на Волге гетерогенного индийского торгового сообщества. Реконструируются отношения внутри сообщества, для значительной части которого была характерна имитация жизни, ведомой на их родине, с поддержанием кастового статуса. Исследователь раскрывает нормы проживания индусов в «чужой» среде, отмечая, что строгое соблюдение предписаний каст, к которым они принадлежали, являлось причиной их закрытого образа жизни (Никольская, 2020: 74).

При обращении к анализу историописания относительно проблемы о встречном постижении русскими и индийцами национальных характеров и образов друг друга невозможно обойти вниманием освещение в исторических сочинениях роли первого отечественного востоковеда -индолога Г.С. Лебедева, совершившего путешествие в Индию в 1785-1797 гг.

Интерес к его научному наследию и деяниям значительно вырос на современном этапе отечественных индологических изысканий. В России в 1990-е - первой половине 2020-х гг. о Г.С. Лебедеве, воспринимаемом в качестве «символа русско-индийского братства», вышло более двух десятков весомых научных исследований. Так, работы московских ученых посвящены культурологической и языковедческой интерпретации лебедевской деятельности и штудий (Вигасин, 2008: 37-47; Волошина, 2013).

Особый вклад в изучение биографии и наследия Г.С. Лебедева внесли представители петербургской и ярославской групп индологов. Перу крупного петербургского индолога Я.В. Василькова принадлежит первая в России публикация монографического ранга о Г.С. Лебедеве (Васильков, 2017). В ней излагается взгляд на первого отечественного индолога как связующее звено между русской и индийской культурами. Монография явилась достойным завершением многолетнего труда, инициированного «патриархом» петербургских индологов Н.В. Гуровым, под руководством которого с 2005 г. его коллегами осуществлялась работа над проектом «Научное наследие первого русского индолога Г.С. Лебедева (1749-1817)» (Гуров и др., 2006).

Петербургские исследователи, определяя вклад Г.С. Лебедева в приумножение потенциала русско-индийских коммуникаций, обратили внимание на ряд важных его открытий. Основоположник отечественной индологии одним из первых поставил вопрос о близости русского языка и санскрита, возможном выстраивании семантических групп древнеиндийских и русских слов. Описывая сюжеты индийской мифологии, особенности индийских религиозных верований, он обнаружил их близость с православием. Наблюдая быт и нравы индийцев, Г.С. Лебедев установил, что они «предпочитают юмор и шутку серьезному солидному содержанию, каким бы чистым языком оно ни было выражено» (Воднева, 2002: 494), что содействовало выстраиванию добрососедских интеракций, налаживанию мостов согласия между народами (Воднева, 2002: 494-495).

В исследовании лебедевской проблематики весомы научные изыскания представителей ярославской группы индианистов и их координатора В.В. Черновской. В Ярославле в 1989 г. было создано инициативное объединение по изучению наследия первого отечественного индолога и через 10 лет организована научная конференция «Герасим Лебедев и его время». Она содействовала установлению сотрудничества петербургских индианистов и ярославских историков, а также их первым коммуникациям с индийскими коллегами (Васильков, 2017: 68). Сотрудничество исследователей продолжилось в 2013 г. в ходе работы в Ярославле второй научной конференции по лебедевской тематике. Его результатом было появление двух знаковых работ: переиздание В.В. Черновской основополагающего труда «буреборственного путешественника» с содержательными комментариями (Лебедев, 2009) и публикация на русском языке книги индийского ученого Хаята Мамуда (2012), познакомившая отечественного читателя с обширной литературой, изданной на индийской земле.

Несмотря на интенсивное изучение в последние два десятилетия лебедевских штудий, индологи продолжают исследования о влиянии деятельности Лебедева на отечественную и мировую индианистику. Остается нерешенным ряд дискуссионных вопросов. Среди них актуально, в частности, обсуждение причин непростых отношений русского путешественника с местными властями, гонений на него со стороны британской администрации (Васильков, 2017: 174‒192).

Стремление к беспристрастному изучению лебедевского наследия выступает одним из индикаторов взаимной симпатии носителей российской и индийской культур, что значимо для укрепления коммуникаций между их представителями.

Таким образом, в изысканиях отечественных исследователей по истории русско-индийских коммуникаций относительно восемнадцатого столетия внимание концентрируется вокруг осмысления трех основных групп проблем: поиск Россией оптимального географического маршрута к индийским пределам, накопление ею опыта торговых контактов с индийскими землями, встречное постижение русскими и индусами национальных характеров и образов друг друга.

Оценка степени их разработанности свидетельствует, что накопленный исследовательский арсенал представлен изучением одновременно историографического измерения и конкретно-исторических параметров российско-индийских коммуникаций.

При этом историографическое измерение истории русско-индийских коммуникаций основывается на применении равнозначных по результативности с точки зрения целей и ракурса исследования как однофакторного, так и многофакторного подхода к интерпретации событий. Изучение российско-индийских коммуникаций сквозь призму однофакторного ориентира наблюдается чаще всего при освещении какой-либо отдельно взятой, например экономической, составляющей воспроизводства коммуникативного потенциала двух исторических субъектов.

Сердцевину же современного историописания составляет многофакторный подход, при применении которого в исследовательское поле ученых включается вся совокупность обстоятельств российско-индийских контактов и, в первую очередь, культурные, религиозные традиции, языковые особенности, самобытные стороны организации общественного и бытового устройства. Так, с изысканиями, посвященными анализу моделирования и имплементации российских проектов маршрутизации в среднеазиатском и южноазиатском пространстве, тесно сопряжено осмысление накопленного в XVIII в. опыта выстраивания российско-индийских торговых коммуникаций и исследование процесса этнокультурной диффузии, характеризовавшейся проникновением индийских негоциантов в российские пределы, формированием норм проживания иноэтнических элементов в «чужой» для них среде. В контексте осмысления феномена этнокультурной диффузии, образовавшейся в ходе формирования коммуникационного пространства, индологами подвергается рассмотрению не только ее положительное (вековое российско-индийское сотрудничество), но и негативное действие (британская колонизация индийских земель).

Тем самым отличительная черта современного историографического дискурса относительно феномена русско-индийских коммуникаций кроется в их системной интерпретации, проявляющейся в использовании элементов как однофакторного, так и многофакторного анализа. В результате раздвигается горизонт историописания российско-индийской топики.