Символ «нилуфар-э кабуд»в романе Садега Хедаята «Слепая сова»

В статье рассматривается символическое значение образа цветка, обозначенного словосочетанием «нилуфар-э кабуд», в романе иранского писателя-модерниста Садега Хедаята «Слепая сова». Прежде исследователи усматривали в образе «нилуфар-э кабуд» преимущественно универсальные смыслы, в настоящем же исследовании акцент сделан на его национальных корнях, связанных с иранскими древними верованиями и иранским искусством, а также элементами ряда других культур, которые оказали влияние на Хедаята. В персидском языке лексема «нилуфар» полисемична и может обозначать, и лотос, и ипомею, что делает образ, используемый Хедаятом, неоднозначным и многослойным, как и сам роман, созданный в традициях модернистской поэтики. Используя прилагательное «кабуд» (фиолетовый / синий / голубой) вместо традиционного для фарси «аби» (синий / голубой) в сочетании с «нилуфар», Хедаят добавляет новые смысловые обертоны, связанные с древнеиранскими узорами хатаи, зороастризмом и более древними иранскими культами, а также древнеиндийской и древнеегипетской культурой. Результаты анализа показали, что образ «ни-луфар-э кабуд» носит амбивалентный характер, соединяя высокое и низкое, прекрасное и безобразное, блаженство и боль, жизнеспособность и смертельную угрозу, смерть и бессмертие, величественное прошлое Ирана до арабского завоевания и бесславное настоящее Персии начала ХХ в. В его семантическое поле входят древнеиранские орнаменты, очарование старины, боль от утраты связи с нею, образы синяка, раны, увечья, скованности, удушья, безнадежности, безжизненности, гибельности.

ючевые слова

« Нилуфар-э кабуд»; лотос; ипомея; узоры хатаи; «Слепая сова»; Садег Хе-даят; иранская культура; фарси.

M.V. Tsvetkova, S. Ghane (Nizhny Novgorod)

THE SYMBOL OF “NILOUFAR-E KABOOD” IN “THE BLIND OWL” BY SADEGH HEDAYAT bstract

A

This article examines the symbolic meaning of the image of a flower, designated by the phrase “niloufar-e kabood”, in the novel “The Blind Owl” by the Iranian modernist writer Sadegh Hedayat. Previously, researchers saw in the image of “nilo-ufar-e kabood” predominantly universal meanings, but in this study, the emphasis is placed on its national roots associated with ancient Iranian beliefs and Iranian art, as well as elements of a number of other cultures that influenced Hedayat. In the Persian language, the lexeme “niloufar” is polysemic and can mean both lotus and morning glory, which makes the image used by Hedayat ambiguous and multi-layered, like the novel itself, created in the traditions of modernist poetics. By using the adjective “kabood” (purple / light blue / blue) instead of the traditional Farsi “abi” (light blue / blue) in combination with “niloufar,” Hedayat adds new semantic overtones, associated with ancient Iranian Khatai patterns, Zoroastrianism, and more ancient Iranian cults, as well as ancient Indian and ancient Egyptian culture. The results of the analysis showed that the image of “niloufar-e kabood” is ambivalent, combining high and low, beautiful and ugly, bliss and pain, vitality and mortal threat, death and immortality, the majestic past of Iran before the Arab conquest, and the inglorious present of Persia at the beginning of the 20th century. Its semantic domain includes ancient Iranian ornaments, the charm of antiquity, the pain of losing touch with it, images of a bruise, wound, mutilation, stiffness, suffocation, hopelessness, lifelessness, and fatality.

ey words

Niloufar-e Kabood; lotus; morning glory; Khatai patterns; “The Blind Owl”; Sadegh Hedayat; Iranian culture; Persian language.

Садег Хедаят (1903–1951) – выдающийся деятель иранской литературы XX в., который занимает в ней особое место. Его творческое наследие представляет собой уникальное сочетание национальной литературной традиции, основанной на знании среднеперсидского диалекта пехлеви, с идеями индуизма и традициями западной литературы.

Творчество Хедаята стало поворотным моментом в истории иранской прозы, а его роман «Слепая Сова» (1936) считается первым модернистским произведением на фарси. Роман полон недосказанности и неопределенности, а грань между действительностью и иллюзией в нем размыта. Неопределенна и расплывчата фигура повествователя, который рассказывает историю своей жизни для собственной тени на стене. Этих историй оказывается две, причем одна из них исключает другую: в первой рассказчик становится убийцей ангелоподобной девушки, которую боготворит, во второй от его руки погибает его жена, которая ни разу не подпустила его к себе со дня свадьбы, но которую он называет потаскухой, потому что ему известно о ее связях со множеством других мужчин. Сам повествователь относится к категории «ненадежных» – на протяжении всего своего рассказа он одурманен опиумом, отчего ни он сам, ни читатель романа не могут отличить явь от сна и галлюцинаций. Произведение отличается сложной структурой повествования, обилием многозначной символики, что создает множество смысловых слоев и открывает простор для бесконечных интерпретаций.

Одним из таких символов явился цветок, который носит в романе название «niloufar-e kabood» (нилуфар-э кабуд) и который играет важнейшую роль в системе символов романа. На настоящий момент не существует специальных исследований, посвященных образу «нилуфар-э кабуд» в «Слепой сове». Большинство специалистов рассматривали этот символ как универсальный, опуская его специфические обертоны в языке фарси и иранской культуре. Хотя сложность данного концепта для перевода на другие языки отмечалась многими учеными.

Так, А. Андрианова рассматривала многозначность данного образа в связи с переводом «Слепой совы» на английский и французский языки на материале переводов Д.П. Костелло [Hedayat 1957] и Р. Леско [Hedayat 1952] соответственно. М. Бирд исследовал значения лексемы «нилуфар-э кабуд» и способы его передачи на английский, французский и русский языки [Beard 1990]. Н. Нури, один из английских переводчиков «Слепой совы», указывает на трудности перевода «нилуфар-э кабуд» во введении к своему переводу [He-dayat 2011]. Мохаммад Таги Гияси исследует некоторые скрытые смысловые значения образа этого цветка в главе под названием «Голубой лотос» (nilou-far-e kabood) [Ghiasi 2002]. Однако в данной статье речь пойдет о «нилуфар-э кабуд» как о специфическом концепте художественного мира романа Хедаята, который, вобрав в себя обертоны, заимствованные из разных культур, глубоко укоренен, прежде всего, в иранской культуре.

Слово niloufar (нилуфар) этимологически восходит к латинскому слову «nenuphar» и санскритскому термину «nīlotpala». На санскрите «nīla» означает голубой цвет, а «utpala» означает лотос или водяную лилию [Merriam-Webster dictionary 2024]. В персидском языке слово niloufar состоит из двух частей: nilou (нилу) означает лазурный цвет и far (фар) означает лепесток, то есть буквально это цветок с голубыми лепестками [Farahvashi 2002, 340].

Традиционно в фарси используется словосочетание niloufar-e abi (нилуфар-э аби), где прилагательное abi (аби) имеет двойное значение: во-первых, оно обозначает голубой / синий цвет, а во-вторых, означает «водный» [Dehkhoda 2006, 147]. При этом лексема niloufar-e abi , согласно ряду словарей, на фарси может обозначать два разных цветка: ипомею, имеющую окраску в диапазоне от голубых до фиолетовых оттенков и лотос, независимо от его цвета [Sadri Afshar 2002, 1248; Dehkhoda 2006, 236].

Другие словари, однако, разводят два значения. По мнению их составителей niloufar в соединении со словом abi («водный»), означает лотос, в то время как niloufar без прилагательного abi означает ипомею [Amid 1996, 1149; Moin 2007, 1602]. Хедаят, как представляется, намеренно выбрал лексему niloufar , указывая на оба цветка одновременно и создавая таким образом неоднозначность, неопределенность и размытость, которые отличают образную систему романа в целом.

Оттенки синего цвета в персидской культуре имеют как положительные, так и отрицательные значения. С одной стороны, это символ мудрости, честности, мира, доверия, духовности и богатства. С другой стороны, синий цвет ассоциируется с грустью, разлукой и холодом.

Хедаят вместо прилагательного abi в сочетании с niloufar использовал kabood (кабуд – «голубой / сине-фиолетовый»). На фарси kabood – прилагательное, используемое не только для описания оттенков синего и фиолетового, но и синяков на коже. Этот образ коррелирует с образом раны, которым открывается роман: «В жизни есть раны, которые, как проказа, медленно гложут и разъедают душу изнутри» [Hedayat 1936, 3] (здесь и далее перевод романа выполнен авторами статьи). Синяк представляет собой результат капиллярного подкожного кровотечения, т. е. является видимым проявлением скрытого ранения и, таким образом, может служить в контексте романа символом внутренней душевной раны.

Цвет, обозначаемый лексемой kabood , ассоциируется в персидской культуре с трауром из-за его близости к черному. В контексте романа это траур, отражающий «боль, которая не может быть выражена никому», от которой «люди еще не нашли лекарства» [Hedayat 1936, 3]. Именно эта боль становится лейтмотивом всего повествования.

По словам Нури, символом Ахеменидской Персии (первой Персидской империи и древнего Персидского царства в Западной Азии, основанного Киром Великим в 550 г. до н. э.) был белый лотос, как явствует из барельефов в Персеполе (одной из столиц империи Ахеменидов, выросшей в VI–V веках до н. э. на юго-западе Ирана). Однако Хедаят превратил белый цвет, несущий позитивное значение, в темно-синий, имеющий негативные коннотации. Эта замена, с учетом символической связи лотоса с древним Ираном, тоже «работает» на значимый для романа образ синяка, с входящими в его семантическое поле образами ранения и боли, и ярко отражает те чувства, которые автор испытывает в связи с утратой Ираном его былого величия [He-dayat 2011, 19].

Орнаментами из плюща и ипомеи, представляющей собой в природе густой вьющийся куст, традиционно украшались древнеиранские храмы, посвященные Митре. Похожие мотивы встречаются также в более поздний период на изразцах иранских мечетей. Упоминает о них и рассказчик «Слепой совы»: «Мои глаза смотрели на глазурованные изразцы и резьбу на стене мечети, которые навевали на меня приятные сны» [Hedayat 1936, 100–101]. Подобные орнаменты, состоящие из декоративных изображений вьющихся стеблей, ветвей, деревьев, растений, цветов, бутонов и листьев, носят название Khatai (хатаи). Они символизируют восходящее движение человеческой души к небу и солнцу, имеют древнее происхождение и широко распространены в иранском искусстве в целом. Среди прочего, хатаи используются для украшения пеналов, потому неслучайно именно на пеналах рассказчик «Слепой совы» (художник) рисует свою картину, элементом которой является цветок «нилуфар».

Между образом «нилуфар-э кабуд» в романе и узорами хатаи несомненна тесная связь, особенно с учетом того факта, что изобретенное Хедаятом название цветка делает акцент на всех оттенках голубого, синего и фиолетового цветов, которые играют такую важную роль в искусстве росписи пеналов. Голубой / синий как символ неба, духовности и мира является преобладающим цветом и в мотивах хатаи изразцов иранских мечетей. Хедаят не только отлично знал древнеиранское искусство, но и сам занимался живописью. Созданные Хедаятом картины и рисунки опубликованы его племянником Джахангиром Хедаятом в книге под названием «Одинокий олень» [Hedayat 2012]. Таким образом, логично предположить, что художественные традиции древнего Ирана оказали существенное влияние на творческое мышление Хедаята-писателя.

Восходящие и спиралевидные движения узоров хатаи, символически стремящиеся к небу и божественности, напоминают вьющиеся стебли ипомеи.

В то же время используемое Хедаятом сочетание «нилуфар-э кабуд», которое обладает семантической расплывчатостью и может указывать на разные цвета, идеально для аллюзии на орнаменты традиционной иранской росписи, поскольку узоры хатаи состоят из разных видов цветов, причем доминирует среди них лотос, который тоже обозначается на фарси лексемой niloufar . Лотос, как известно, растет из грязи и ила. В романе несколько раз возникает упоминание о том, что цветы, носящие название «нилуфар-э кабуд», растут в грязи.

Лотос имеет тесную связь с митраизмом – древней иранской религией, основанной на поклонении божеству справедливости, согласия и солнечного света Митре, известному с индоиранских времен. На древних изображениях рождения Митры это божество появляется из бутона, который некоторые исследователи считают бутоном лотоса [Yahaghi 2007, 42].

Наибольшее распространение образ лотоса получил в мифологии Египта, Индии и Китая, выступая в качестве одного из способов изображения мирового яйца, рождающего вселенную: «…боги, особенно в Египте и Индии, выходят из цветка лотоса» [Мелетинский 2006, 202]. Этот цветок считается священным и в Индии, где он ассоциируется с творением и символизирует четыре элемента: землю, воду, огонь и ветер. Многие индийские и буддистские боги изображаются сидящими или стоящими на цветке лотоса.

Голубой лотос («небесная голубая лилия») почитался в Египте как символ жизни и бессмертия. Этот цветок с опьяняющим ароматом является мощнейшим галлюциногеном и обладает способностью изменять сознание, расширяя рамки восприятия, потому у древних египтян он считался проводником в загробный мир, символом возрождения и вечной жизни.

Возможность подобных трактовок вполне могла входить в планы Хедаята, хорошо знакомого с символическим наполнением образа лотоса как в индийской, так и египетской мифологии.

В Иране лотос является одним из важных национальных символов. Он широко использовался в орнаментах древнего искусства и архитектуры. В древнеиранской мифологии этот цветок был символом богини воды Анахиты (а также плодородия, жизни, мудрости и исцеления, которые ассоциируются с водой) и играл важную роль в ее ритуалах. В росписях на посуде периода Сасанидов (224–651 гг. н. э.) Анахита часто изображается с лотосом в руках. Приход лета в древнем Иране отмечался праздником, известным как niloufar , во время которого вода благословлялась и освящалась [Dehkhoda 2006, 236].

С приходом зороастризма niloufar становится символом Ахура Мазды, создателя всех вещей и властителя мира. Его изображали держащим цветок лотоса. Потому для зороастрийцев лотос является знаком божественного дара, который человек получает, достигнув совершенства. В ходе археологических раскопок в гробнице Кира Великого были обнаружены остатки резьбы с изображением цветка лотоса как символа Ахура Мазды в головах гробницы [Stronach 2000]. Лотос можно часто увидеть в руках скульптур царей и старейшин в Персеполе. Поскольку этот цветок растет из воды – источника жизни, – он символизирует также возрождение и бессмертие, поэтому в древней Персии скорбящие украшали свои головы цветами лотоса.

«Нилуфар-э кабуд» в «Слепой сове» – необычный цветок уже потому, что для его обозначения автору потребовалось придумать новое, прежде не существовавшее в языке обозначение. Его держит неземная девушка, которая «выше всего земного и находится за пределами материального мира и никак с ним не связана» [Hedayat 1936, 11]. Понятно, что образ этого цветка вбирает в себя все те множественные специфические смыслы, которые были рассмотрены выше и которые не могли не быть заложены Хедаятом, бывшим глубоким знатоком древностей и хранителем смыслов древней иранской культуры.

Любопытно заметить, что выбранный Хедаятом образ несуществующего в природе неземного цветка лазурного / голубого / сине-фиолетового цвета вызывает невольные ассоциации с голубым цветком Новалиса из его неоконченного романа «Генрих фон Офтердинген». Удивительным образом в ряде важных моментов перекликается с романом немецкого романтика и сюжет романа Хедаята. Образы романа Новалиса были во многом навеяны любовью к Софи фон Кюн, с которой он был помолвлен, но с которой не смог соединить свою жизнь, так как девушка умерла в пятнадцатилетнем возрасте. Образ Софи как символ неземной любви проходит красной нитью через все творчество Новалиса. Здесь видится созвучие с образом ангелоподобной девушки в романе «Слепая сова», с которой повествователь мечтает соединиться, но которая умирает.

На смерть Софи Новалис написал «Гимны к ночи», где ключевыми образами стали свет и тьма (день / ночь), жизнь и смерть. Эти темы выделяют в романе Хедаята как центральные и исследователи творчества иранского писателя [Mousavi, Homayoun 2009; Jalalavand-Alkami 2015; Zabihnia-Omran 2015].

Опираясь на легенду о средневековом миннезингере Генрихе фон Офтердингене, Новалис изображает становление своего героя как поэта и его стремление к постижению идеала. Голубой цветок, который, согласно немецким легендам, указывает на клады, но открывает их место лишь достойным, становится в романе многозначным символом, олицетворяющим некий недостижимый идеал, иную реальность, тоску по несбыточному, уход от тягот земной жизни, познания всего неизведанного.

Голубой цветок, явившийся Генриху во сне, «рос у ручья, касаясь его своими широкими, блестящими листьями» [Новалис 2003, 9]. Образ ручья присутствует и в романе Хедаята в повторяющейся сцене со стариком и девушкой, подающей ему цветок. А блестящие широкие листья цветка в описании Новалиса заставляют рисовать в воображении цветок, похожий на лотос. Когда Генрих приблизился к нему, «цветок вдруг зашевелился и вид его изменился; листья сделались более блестящими и прижались к растущему стеблю, цветок склонился к нему и лепестки образовали широкий голубой воротник, из которого выступало нежное личико» [Новалис 2003, 9]. Этот эпизод вызывает ассоциации с появлением Митры из бутона лотоса.

Доказательств знакомства Хедаята с произведением Новалиса найти не удалось. Однако исключать этого знакомства, учитывая начитанность Хедаята в области европейских литератур, тоже невозможно.

Повествователь «Слепой совы» начинает разрисовывать пеналы, чтобы хоть как-то убить медленно тянущееся время своей жизни: «Я всегда рисовал кипарис, под которым, поджав ноги, завернувшись в плащ, сидит сгорбленный старик, похожий на индийского йога. На его голове тюрбан, указательный палец левой руки он в знак удивления приложил к губам. Какая-то высокая девушка в черном, склонившись, подает ему цветок лотоса. Их разделяет ручей. Видел ли я когда-нибудь прежде эту сцену? Привиделось ли мне это во сне? Не знаю! Знаю лишь, что, сколько бы я ни рисовал, это всегда была одна и та же сцена, тот же сюжет» [Hedayat 1936, 10].

Многократное воспроизведение в романе сюжета со стариком, прекрасной девушкой и цветком, который она протягивает ему через ручей, напоминает повторение, характерное для узора или мотива орнамента, совсем как в узорах хатаи. Правда, в отличие от хатаи, где это повторение стереотипно, в «Слепой сове» оно всегда имеет небольшие вариации. Так, в первом случае старик в удивлении прижимает указательный палец к губе, во втором грызет ноготь того же пальца; в третьем сидит под кипарисом один, потому что ангелоподобная девушка уже мертва; в четвертом держит в руке какой-то музыкальный инструмент, вроде сетара, а красивая девушка, похожая на танцовщицу в индийском капище, стоит перед ним со скованными цепью руками, как будто ее привели насильно и заставили танцевать перед стариком; в пятом – старик положил себе палец в знак удивления в рот, а перед ним танцует высокая девушка в черном, в руках у нее «нилуфар-э кабуд», их разделяет ручей.

Цветок упоминается то как «куст нилуфар-э кабуд», то как «нилуфар-э кабуд, лишенный аромата» [Hedayat 1936, 39]. Здесь показателен образ цветка, лишенного аромата, который, если учитывать возможность его трактовки как египетского лотоса, славящегося сильным чарующим ароматом, задает оксюморонность, сюрреалистичность описываемой картины, что придает особенный трагизм изображению мира, где вещи утратили качества, в которых сосредоточена сама квинтэссенция их сущности.

Одним из важнейших символических образов романа является кувшин, украшенный фиолетовой глазурью. Его старик, роющий могилу для неземной девушки, найдя в земле, оставляет на память рассказчику. На одной стороне этого кувшина имеется цветочный орнамент из «нилуфар-э кабуд», в который вписано женское лицо: «В середине ромба было ее изображение… Удлиненное женское лицо с огромными черными необычайно большими глазами. Они упрекали меня, как будто я совершил непростительный грех, сам того не подозревая» [Hedayat 1936, 47].

Сходство с узорами хатаи достигается в романе и за счет имеющей своеобразный ритм повторяемости в тексте образа «нилуфар-э кабуд», который изображается то как заполнивший всю прелестную лощину между горами, над которой возвышается замок, построенный из больших тяжелых камней, то как ползучее похожее на виноградную лозу вьющееся растение: «Позади них были дома <...> с узкими и кривыми окнами, из которых росли цветы “нилуфар-э кабуд”, которые вились по дверям и стенам» [Hedayat 1936, 24]. Земля описывается как покрытая зарослями цветов «нилуфар-э кабуд», лишенных аромата. Когда рассказчик представляет себе, как идет по незнакомым переулкам, его окружают дома необычных геометрических форм – призм, конусов и кубов, с маленькими темными окнами, а их стены и двери густо увиты «нилуфар-э кабуд». Стебли этих цветов обвивают подножья деревьев, буквально «душат» их и заставляют падать на землю [Hedayat 1936, 24].

Таким образом, символический образ цветка, изображаемого Хедаятом, носит амбивалентный характер: он сочетает в себе высокое и низкое, прекрасное и безобразное, блаженство и боль, жизнеспособность и смертельную угрозу, смерть и бессмертие, величественное прошлое Ирана и удушливое настоящее. В первой половине XX в. многие иранские интеллектуалы искали свои идеалы в национальной культуре до арабского завоевания и связывали отсталость современного им Ирана с господством арабов. Как и они, Хедаят с презрением относился к арабскому миру, исламской религии и сожалел об утрате былой славы персов. В семантическое поле «нилуфар-э кабуд» входят восхитительные орнаменты древнеиранского искусства, очарование старины, боль от утраты связи с нею, образы синяка, раны, увечья, скованности по рукам и ногам, удушья, безвыходности, безжизненности, смерти.