Символика сна Гостомысла в романе М. Д. Каратеева «Ярлык великого хана»

Автор исторического романа работает не только с достоверными, но и с легендарными источниками. К последним можно отнести и вещий сон посадника Гостомысла о плодовом дереве, выросшем из чрева его дочери, упомянутый в новгородской Иоакимовской летописи (далее – НИЛ1) и пересказанный в историческом романе М. Д. Каратеева «Ярлык великого хана» (1958), входящем в цикл «Русь и Орда» (1958–1967).

Цель работы – изучение особенностей символики сна Гостомысла как варианта политической легенды в историческом романе М. Д. Каратеева

«Ярлык великого хана». Из цели работы вытекают следующие задачи: 1) рассмотреть сон Госто-мысла как вариант политической легенды о первых князьях; 2) кратко охарактеризовать роль вещих снов (в частности, сновидений о дереве) в древнерусской литературе; 3) наметить основные подходы к включению сна Гостомысла в русских исторических романах и 4) изучить, как этот сон встраивается в идейный пласт романа М. Д. Каратеева «Ярлык великого хана».

Специфика НИЛ как объекта исследования заключается в дискуссионности сведений, представленных в ней [1: 6–34]. Знавший о слож- ной репутации НИЛ, М. Д. Каратеев сопровождал пересказ эпизодов из нее критическими комментариями [15: 87–89], в том числе и сон Го-стомысла, символичность которого встраивалась в идею романа и всего цикла. Изучение этого эпизода в романе еще не проводилось, в этом состоит новизна нашей работы.

МИХАИЛ ДМИТРИЕВИЧ КАРАТЕЕВ КАК АВТОР ИСТОРИЧЕСКИХ РОМАНОВ

Михаил Дмитриевич Каратеев (1904–1978) – русский писатель «младшего», «незамеченного» поколения первой волны эмиграции [7: 26]. Основная часть его творчества представлена историческими романами и научными трудами по истории Древней Руси – циклом «Русь и Орда» (1958–1967) и сборниками очерков «Из нашего прошлого» (1968) и «Арабески истории» (1971). Они отразили активную гражданскую и просветительскую позицию автора, основанную на понимании самобытности исторического пути России, ценности ее истории и культуры: «За неуважение к своему прошлому приходится платить дорогой ценой»2. Эта установка доминировала в среде русского зарубежья: «…куль-турно-историческая память служила важным элементом национальной идентичности» [8: 84].

Своими главными задачами при создании исторических романов писатель считал, во-первых, восстановление «справедливости» в отображении ключевой эпохи в русской истории – периода правления Дмитрия Донского. Великий московский князь, по его мнению, был «национальным героем, чьим гением Русь была выведена из феодального хаоса на прямой великодержавный путь»3. Во-вторых, ознакомление читателя с неизвестной ему ранее историей русских княжеств [2]. Наконец, устранение некоторых ошибок, которые возникли при поверхностном чтении летописей его предшественниками. Эти задачи во многом определили фактографич-ность романов М. Д. Каратеева, их «единодержавную направленность», «промосковскую» и «антинорманнскую» концепции [2]. Последняя была связана с историческими взглядами писателя, который не принимал норманнскую теорию происхождения русской государственности и считал НИЛ текстом хотя и не полностью достоверным, но все же отразившим некоторые факты из древней русской истории4.

ИОАКИМОВСКАЯ ЛЕТОПИСЬ

В РЯДУ ДРУГИХ ТЕКСТОВ

НИЛ была введена в научный оборот В. Н. Татищевым, пересказавшим фрагменты из нее в своей «Истории Российской»5. Отсутствие первоисточника и оригинальность сведений обусловили сравнение ее с такими известными мистификациями, как Краледворская и Зеленогорская рукописи, и отношение к ней как к фальсификации (А. Л. Шлёцер, Н. М. Карамзин, Е. Е. Голубинский, М. Горлин и др.).

Согласно другой точке зрения, НИЛ является скорее компиляцией6 из разных летописных сводов, в том числе позднейших7. Это заметно на материале сна посадника Гостомысла, который входит в сюжет сказания (или легенды) о призвании варягов, «одного из самых спорных текстов в историографии, посвященной истории Руси» [13: 514]. Развитие этого сказания в восточнославянских летописях (Никоновской, Воскресенской летописях, в «Степенной книге» и др.) П. С. Стефанович относит к XVI–XVII векам. По его мнению, оно содержит в себе два «мифа»: «политико-династический» (Рюрик и его потомки как законные правители Руси) и «этногенетический» [12: 328–329], выходящий на первый план с XVII века.

Создание имеющих сходную структуру политических легенд было развито в литературе Смутного времени. Для объяснения передачи власти от законного правителя непрямому наследнику использовались сюжетные схемы, содержащие мотивы «пророческого предсказания в преддверии смерти», «отсутствия прямого наследника престола», «называния имени преемника», «родства и передачи власти дальнему родственнику» [16: 116, 119].

ВЕЩИЙ СОН О ДРЕВЕ

В ДРЕВНЕРУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

Вещий сон, предсказывающий судьбу государства и посланный его главе, встречается в письменных памятниках античности и средневековья [11: 30]. На средневековом Западе так называемые королевские сновидения считались одними из самых достоверных (например, сон Карла Великого в «Песне о Роланде») [5: 336, 360]. В древнерусской литературе подобный вещий сон встречается не часто. К самым известным относятся сновидение князя Святослава в «Слове о полку Игореве» и родственный ему сон древлянского князя Мала в «Летописце Переяславля Суздальского» [11: 30]. Чаще всего предсказателями будущего становились «служители культов, языческого и христианского» [4: 103]. Вместе с тем с приходом христианства церковью «вера в сновидения осуждается» [10: 172], а сами сны «вытесняются из области государственной и политической идеологии в область бытовую» [9:

91]. В частности, в текстах древнерусской литературы с XIII века сны теряют свою значимость и используются как средство развлекательности («Александрия») [4: 116–117], уступая место видениям и политическим легендам, поданным как исторический факт.

Сон, заключающий в себе пророчество о рождении будущего правителя государства, в котором фигурируют образы женщины и древа, выделен А. Л. Топорковым как один из мотивов мировой литературы («мотив чудесного дерева, выросшего из тела женщины»). Исследователь подробно останавливается на вариантах этого мотива в исландских сагах, античной и византийской литературе. Мы лишь кратко перечислим некоторые из них: сон мидийского царя Астиага из «Истории» Геродота о виноградной лозе, предрекший рождение Кира Великого; сон весталки Сильвии о рождении Ромула и Рема в «Фастах» Овидия (о двух пальмах), сны Рагнхильд в «Саге о Хальфдане Черном» (о дереве, выросшем из иглы с ее платья), сновидение матери византийского императора Василия I Македонянина (о золотом дереве, выросшем из ее груди) и др. [14: 250–262]. Говоря о сне Гостомысла в НИЛ, А. Л. Топорков ссылается на А. П. Толоч-ко, который считал этот эпизод «калькой сюжета, известного у Геродота» [14: 257], и резюмирует: «Во всяком случае, ни в каких других текстах о первых русских князьях данный мотив не встречается» [14: 257].

СОН ГОСТОМЫСЛА В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

Сюжет сказания о призвании варягов активно разрабатывался в сочинениях историков, писателей и драматургов XVIII–XIX веков: А. П. Сумарокова («Синав и Трувор» (1750)), Екатерины II («Историческое представление из жизни Рюрика» (1786)), Я. Б. Княжнина («Вадим Новгородский» (1793)), М. Н. Макарова («Повести из русских народных преданий» (1834)), К. Ф. Рылеева (неоконченная дума «Вадим», 1821–1823) и др. Сон Го-стомысла из НИЛ почти не привлекал внимание писателей и историков этого периода. Его стали активно пересказывать авторы исторических романов 2-й половины XX – начала XXI века. Отношение к этому эпизоду и его интерпретация колебались от уверенности в его достоверности до понимания его символической природы. Сон мог становиться несомненным историческим фактом из биографии Рюрика («Рюрик» Г. Ф. Пе-треченко (1994), «Князь Гостомысл – славянский дед Рюрика» В. Седугина (2011), «Рюрик. Полет сокола» М. Н. Задорнова и Ю. и В. Гнатюков

(2013)) или осознаваться как вымысел, благодаря которому Рюрику удалось закрепить права на престол (в романе А. Гусарова «Из варяг в греки» (2019), славянском фэнтези «Гиперборей»8 Ю. Никитина и др.).

ИНТЕРПРЕТАЦИЯ СНА ГОСТОМЫСЛА

В РОМАНЕ М. Д. КАРАТЕЕВА

В отличие от указанных выше романов, посвященных правлению первых русских князей, «Ярлык великого хана» изображает другой исторический период – татаро-монгольское иго, в условиях которого идея, выраженная в этом символическом сне, не теряет своей актуальности.

В основу сюжета романа легли не только материалы древнерусских летописей, но и семейные предания М. Д. Каратеева о его предках – карачев-ских князьях9 [7: 402]. Главный герой романа – ка-рачевский князь Василий Пантелеймонович – из-за интриг его дядьев Андрея и Тита Мстиславичей лишается своей вотчины и едет в Белую Орду. По пути он заезжает в Муром, где гостит у князя Юрия Ярославича, называясь карачевским боярином Василием Снежиным. Князь Юрий, догадываясь, кто перед ним, и видя взаимную симпатию своей дочери и молодого «боярина», рассказывает ему сюжет из древнерусской истории, который становится проверкой убеждений и знаний как хозяина, так и его гостя.

Сон новгородского посадника Гостомысла является одним из эпизодов в рассказе о череде русских правителей, предваряет эпизод призвания Рюрика по предложению Гостомысла и объясняет государственную значимость этого решения. В эпиграфе к главе он представлен в виде точной цитаты из сочинения В. Татищева, а в тексте самой главы – в речи муромского князя в пересказанном виде:

«У Гостомысла было четыре сына и три дочери. Сыновья все поумирали и потомства не оставили, а дочери были выданы за соседних князей. И когда почуял Гостомысл близость смерти, стал он думать, кому передать княжение? Вестимо, он понимал, что, если еще при жизни своей этого дела не урядит, – начнется усобица и вновь придет в упадок Новгородская земля.

И вот, когда размышлял он об этом, привиделся ему сон: будто из чрева средней его дочери Умилы выросло великое дерево, сенью своей покрывшее и плодами напитавшее всю славянскую землю. И волхвы, коих позвал Гостомысл, так ему растолковали этот вещий сон: надлежит княжить в Новгороде сыновьям Умилы, и потомство ее принесет славу и процветание славянскому народу…»10.

В романе пересказ фрагментов НИЛ герой сопровождает своими критическими коммен- тариями (иногда совпадающими с авторскими оценками тех же фрагментов в его исторических работах). Этот эпизод не исключение. Осознавая его «символический» характер, М. Д. Ка-ратеев через своего персонажа допускает мягкие оговорки. Прежде всего, сама ситуация сновидения объяснена психологически:

«Вестимо, он понимал, что, если еще при жизни своей этого дела не урядит, – начнется усобица и вновь придет в упадок Новгородская земля. И вот, когда размышлял он об этом (курсив наш. – Р. Т. ), привиделся ему сон…» (215).

Ответственность за толкование сна перекладывается на волхвов, которые «так ему растолковали этот вещий сон» (215). Вместе с тем само решение Гостомысла на фоне рассказа НИЛ о войне со скандинавами и долгом восстановлении Новгородской земли выглядит логичным. Желая избежать усобиц при дележе власти, Го-стомысл решает отдать престол единственному оставшемуся мужскому родственнику по прямой линии – своему внуку Рюрику.

Комментируя услышанный рассказ, князь Василий Пантелеймонович высказывает важную для идейного замысла романа мысль: «Стало быть, род наш чуть не со времен Христа над славянами княжит!» (215). В эпизод сна Гостомысла в летописи вложены две идеи: политическая и религиозная. Они объединены утверждением славянских корней единого княжеского рода, представителям которого предначертано Богом править на Руси. При этом само правление оценивается как благополучное и «дающее добрые плоды». Эталоном духовной личности в миру в древнерусской литературе всегда изображался князь, он же и был гарантом нерушимости православной веры и на уровне удельного княжества, а позднее – и всей Русской земли. Поэтому фраза «плодами напитавшее всю славянскую землю» (215) означает не только «экономическое» благополучие государства, но и незыблемые основы его морали и религии.

Эпизод сна Гостомысла можно рассматривать на нескольких уровнях. Прежде всего, как политическую легенду, закрепляющую исконность и легитимность власти потомков Рюрика, в частности главного героя романа – князя Василия, в результате заговора утратившего свою вотчину, но не лишившегося законного права занимать престол в своем бывшем княжестве. В восприятии изгнанника это упрочивает не только «юридически», но и «морально» его притязания, превращает его надежду на возвращение домой в его долг перед жителями Карачевского княжества.

В условиях татаро-монгольского ига идея славянских корней русской государственности звучит особенно остро, так как подчеркивает противоестественность текущих условий существования княжеской власти. Правящие издревле русские князья всего лишь выполняют функции данников Орды и подконтрольных ей наместников, имеющих очень ограниченную власть. Намеченный в романе процесс постепенного освобождения Руси включает в себя и изменения в сознании его героев, которые подготавливаются в том числе идеей, сконцентрированной в сне Гостомысла.

Символика сновидения в романе реализуется на нескольких уровнях. Во-первых, в сюжетной линии взаимоотношений князя Василия и дочери муромского князя этот эпизод становится проверкой подозрений Юрия Ярославича относительно того, кто перед ним. Эту проверку бывший карачевский князь не проходит (см. его комментарий выше): «Наш род? – удивился князь Юрий. – А мне и невдомек было, что ты тоже Рюрикова рода…» (215). Во-вторых, несмотря на изложенную «программу» о родстве русских князей и необходимости единства между ними, сам князь Юрий по политическим причинам не готов принимать в свою семью молодого гостя, пусть даже и родственника (в силу кровного родства карачевских и муромских князей): « Родниться (курсив наш. – Т. Р. ) же с изгоем нам не пристало…» (227).

Во-вторых, идея, заключенная в этом символическом эпизоде, ярко проявляется на двух уровнях – частном (уровне одной семьи) и государственном. На первом уровне братья Андрей и Тит Мстиславичи из-за собственных амбиций забывают о кровном родстве, и даже возможное убийство племянника (сына их брата Пантелеймона) не смущает главного заговорщика – звенигородского князя Андрея. Последний тем не менее вынужден открыто не высказывать своих планов из-за непримиримой позиции его брата Тита, который готов только «ограбить» своего племянника, лишив его не головы, но вотчины: «…с головы Василия здесь и волос не упадет… <…> Я не убивец и не тать!» (136).

Вместе с тем герои романа еще и правители удельных княжеств – частей некогда могущественного, но давно распавшегося Черниговского княжества: его Звенигородского (Андрей), Козельского (Тит) и Карачевского (Василий) уделов. В борьбе за карачевский «стол» Андрей и Тит прибегают к помощи золотоордынского хана Узбека, чьим прямым вмешательством и угрожают племяннику в случае, если он не подчинится его воле и не оставит Карачев. Тем самым они прибегают к обычной в период татаро-монгольского ига политике отдельных русских князей, заключавших политические договоры с ханами и приводивших татаро-монголов на земли своего «оппонента». Таким образом, автор поднимает проблему предательства со стороны правителей интересов своих княжеств и всей Русской земли, впоследствии развитую в других романах цикла «Русь и Орда» в русле объединительной политики Московского княжества.

ВЫВОДЫ

Являясь отражением мотива чудесного дерева, выросшего из тела женщины, сон Гостомысла в НИЛ, как и другие подобные эпизоды у Геро- дота, Овидия, в скандинавских сагах, заключает в себе пророчество о рождении будущего правителя. Входя в сказание (легенду) о призвании варягов, он становится частью «политико-династического» (по определению П. С. Стефановича) мифа, развитого в XVI–XVII веках. Сон Госто-мысла реализуется в качестве эпизода биографии Рюрика в исторических романах 2-й половины XX – начала XXI века как не нуждающийся в доказательствах, реальный факт биографии князя. В романе М. Д. Каратеева «Ярлык великого хана», посвященном эпохе татаро-монгольского ига, идея династии, преемственности власти «по крови», роли князей в трудах во благо Русской земли звучит особенно актуально. В перспективе она воплощается и в образе «древа российского государства», надежными «ветвями» которого становятся его светские и духовные деятели.