Синташтинский могильник у с. Беляевка в степном Приуралье по данным биоархеологии

DOI:

Могильник у с. Беляевка, исследованный Оренбургской археологической экспедицией в 2021–2023 гг., расположен на территории степного Приуралья, в Беляевском районе Оренбургской области, на краю современного коренного берега реки Урта-Буртя, левобережного притока р. Урал, недалеко от места их слияния (рис. 1). К моменту начала раскопок большая часть памятника была утрачена в связи с разрушением его территории руслом р. Урта-Буртя. Визуально курганные насыпи на могильнике не фиксировались, поэтому первоначально было сделано предположение о том, что он носил грунтовый характер. Однако изучение палеопочв показало, что здесь имели место быть сооружения из грунтовых конструкций, возведенные над погребениями [Khokhlova et al., 2026]. Всего было выявлено два таких сооружения, под которыми находились погребальные площадки, окруженные рвами (рис. 2). В общей сложности в пределах двух площадок и за рвом погребальной площадки № 2 обнаружено 12 захоронений. Из них 9 (№ 1, 5–12) отнесены к синташтинс-кой культуре Приуралья, одна яма (№ 4) оказалась пустой, культурная принадлежность одного комплекса (№ 2) не определена, но с большой долей вероятности оно также дати- руется начальным этапом позднебронзовой эпохи, погребение № 3 являлось впускным и относилось к эпохе раннего железного века.

Изученные погребения синташтинской культуры приблизительно одновременны, впускных комплексов этого времени не обнаружено. Не для всех захоронений удалось проследить особенности погребального обряда: однако, полностью либо частично сохранившиеся комплексы дают представление о нем. В погребения помещались один, два, реже три индивида в позе адорации, как правило, на левом боку. В погребении 1 женский индивид покоился в позе скор-ченно на правом боку, лицом к мужскому. Скелеты ориентированы головами на ЮВ, либо на ЮЗ. Погребальный инвентарь разнообразен – он представлен керамическими сосудами, украшениями, металлическими орудиями труда, роговыми деталями конской упряжи, каменными орудиями металлургического производства. Погребения и сопровождающий инвентарь отражены на рисунке 3.

Антропологические останки выявлены в погребениях 1–3, 6, 9–12 (рис. 3). Кроме того, кости скелета человека были обнаружены в составе некоторых жертвенных комплексов, а также в виде разрозненных фрагментов собраны в обрыве берега р. Урта-Буртя. В настоящий момент в научный оборот введены только данные по погребению 1 [Купцова, Ха-ляпин, 2023; Купцова, Усачук, 2024; Купцова, Медникова, 2025]. Между тем в настоящей статье результаты изучения антропологических останков в значительной степени дополнены. Данные по остальным захоронениям публикуются впервые. Целью данной работы является ввод в научный оборот биоархе-ологической информации, полученной по всем антропологическим останкам, собранным в процессе изучения могильника. В общей сложности обследованы останки 18 индивидов (17 синташтинских и 1 эпохи РЖВ). Отметим, что биоархеологический анализ для группы синташтинской культуры степного Приуралья проведен впервые.

Материалы и методика

Изучены все антропологические останки, происходящие с территории могильника, как из закрытых погребальных комплексов, так и разрозненные части скелетов, оказавшиеся вне пространства погребений в результате того, что большая часть некрополя была разрушена рекой.

Обследование скелетных останков человека производилось в лабораторных условиях, на базе Института археологии РАН. Оно включало визуальный осмотр, оценку сохранности, измерения скелетов по стандартной ос-теометрической программе [Алексеев, 1966], описание палеопатологических проявлений и регистрацию индикаторов физиологического стресса. Половозрастная идентификация осуществлялась в соответствии со стандартной методикой [Standards for Data Collection ... , 1994; и др.]. Производилась палеопатологическая диагностика [Ortner, Putschar, 1981; и др.]. В ее рамках применялась цифровая микрофо-кусная рентгенография. Она была выполнена с использованием приборной базы ЦКП для археометрических исследований при ИА РАН на оборудовании производства ЗАО Элтех-Мед, система визуализации Продис. Скан.

Параллельно производился отбор образцов для радиоуглеродного анализа, исследования прижизненной мобильности (соотношения изотопов стронция) и изучения древней ДНК. Для изотопного анализа Sr86/Sr87 для индивида 1 (объект 1) был отобран первый моляр нижней челюсти, для скелета 2 – второй моляр, что дает возможность оценить особенности геохимической ситуации, в которой проживали эти люди на протяжении примерно первых десяти лет жизни. Масс-спектрометрическое исследование соотношения изотопов стронция в соответствии с ранее опубликованным протоколом [Киселева и др., 2021] выполнялось на базе Института геологии и геохимии Уральского отделения РАН под руководством Д.В. Киселевой.

Кроме того, для двух образцов из погребения 1 мы привлекаем данные, полученные при изучении древней ДНК. Она была выделена в лаборатории исторической генетики МФТИ в соответствии с ранее опубликованной методикой [Энговатова и др., 2023]. Генетически было подтверждено антропологическое определение половой принадлежности (табл. 1).

Также привлекались результаты таргет-ного секвенирования (NGS Y-хромосомы и митохондриальной ДНК), которое осуществ- лялось с помощью специально разработанной панели зондов для обогащения выбранных участков генома с использованием метода гибридизации. Кастомная панель маркеров включала 700 SNP Y-хромосомы локуса NRY, полную митохондриальную ДНК и 100 SNP, связанных с предсказанием фенотипических признаков. Контроль качества полученных библиотек производился на приборе Agilent Bioanalyzer 2100 с помощью набора реагентов High Sensitivity Kit (Agilent Technologies) по протоколу производителя.

РезультатыИндивид 1 (погр. 1, скелет 1).

Пол женский, возраст – 40–44 года.

Сохранность: фрагменты ребер, позвонки грудного и поясничного отделов, левые плечевая, лучевая, локтевая (кости предплечья разрушены в нижней трети и имеют заостренные очертания, диафиз и эпифиз локтевой разрушены вертикально), изолированный фрагмент нижнего эпифиза правой локтевой, отдельно – фрагмент нижней трети левой лучевой кости, левая ключица, разрушенные бедренные, фрагменты большеберцовых костей (без следов окрашивания), фрагмент крестца, парные тазовые, надколенник.

Череп был взят монолитом, после расчистки в лабораторных условиях установлено, что сохранилась правая часть свода и отдельные фрагменты лицевого скелета, к сожалению, не позволяющие произвести реконструкцию внешнего облика.

Патологические проявления: наблюдается парадонтоз, зубной камень. На телах поясничных позвонков сильные краевые разрастания, имеются узлы Шморля (последствия хрящевых грыж, вызванных элеваторными физическими нагрузками). На сохранившейся головке правой бедренной кости – проявления артроза (рис. 5, Б ). Отмечен далеко зашедший остеопороз.

На правой тазовой кости сильно выражены преушковидная и межкостная борозды – возможное следствие гормональных изменений после перенесенной беременности [Kelley, 1979; Pany-Kucera et al., 2019].

В центральной части правой теменной кости наблюдаются последствия полностью зажившей обширной трепанации, выполненной задолго до смерти индивида (рис. 4).

Дефект костной поверхности подокруглой формы, диаметром 25 х 27 мм, слегка вытянут в переднезаднем направлении. Его края идут под углом примерно 45 градусов в задней части и более пологие (30 градусов) в передней. Операция производилась в технике скобления (так называемый scraping), и, как считается, это наиболее щадящее воздействие при совершении подобных рискованных процедур, создававшее больше шансов для благоприятного исхода [Медникова, 2001]. В данном случае, судя по краям краниального дефекта, «оплывшим» в процессе заживления, «пациентка» могла находиться в положении сидя лицом к оператору. Скобление проводилось до внутренней компактной пластинки на глубину до 4 мм. Примечательно, что в двух местах области понижения костной поверхности имеются очаги прободения в полость эндокрана, основное – в задней части дефекта. Это позволяет отнести данную трепанацию к категории «хирургических» по классификации Поля Брока [Медникова, 2001], хотя подавляющая часть трепанационного дефекта осталась закрыта нижним слоем компакты. Со стороны эндокрана видно, как близко пролегал венозный синус, кровотечение из которого могло создать угрозу в момент прободения свода черепа. Микрофокусная рентгенография с разным увеличением (рис. 4, В ) показывает, вместе с тем, полное заживление и отсутствие каких бы то ни было осложнений.

Длина тела реконструирована по размерам плечевой кости (формула Троттер, Глезер для европеоидов) – 166,5 см.

Индивид 2 (погр. 1, скелет 2).

Пол мужской, возраст – 35–44 года.

Сохранность: череп, нижняя челюсть, фрагмент мыщелка плечевой кости со следами старого разруба; правая локтевая с выраженными следами контаминации медными окисла-ми в нижней трети; левая локтевая разрушена в верхней метафизарной части, фрагменты лучевых костей плохой сохранности, кости предплечья и отдельные элементы кисти со следами медной патины, парные бедренные, правая большеберцовая с разрушенным верхним эпифизом (окрашена охрой или киноварью).

На основной фаланге большого пальца при визуальном осмотре были зафиксирова- ны возможные последствия рубленой травмы, но проведенное радиологическое исследование не подтвердило эту версию.

Длина тела реконструирована на основании измерений бедренных костей (формула Троттер, Глезер для европеоидов) – 172,5 см.

Индивид 3 (погр. 1, скелет 3 (?)).

В вышедшей в печать публикации погребение 1 обозначено как парное [Купцова, Уса-чук, 2024, с. 117], однако разбор антропологических останков в лабораторных условиях показал, что здесь также присутствовала кость третьего индивида.

Останки представлены фрагментом правой большеберцовой кости взрослой женщины. Эпифизы и поверхностный слой сильно разрушены.

Индивид 4 (останки, собранные в обрыве внешнего рва ритуальной площадки 1).

Останки мужчины 25–35 лет подверглись сильной эрозии. Их сохранность: фрагмент большеберцовой кости с саблевидной формой диафиза, малоберцовая, правые таранная и пяточная кости.

Индивид 5 (погр. 2).

Сильно разрушенный диафиз правой бедренной кости взрослой женщины (?).

Индивид 6 (погр. 3).

Останки младенца (по размерам костей скелета около 3 месяцев).

Сохранность: фрагменты черепа, парные плечевые, бедренные, большеберцовые, лопатки, элементы таза, позвонков, ребра.

Встречены палеопатологические проявления цинги – оссифицированные гематомы на эндокране и на поверхности нижней челюсти (синоним: болезнь Моллера-Барлоу), диафизы большеберцовых костей изогнуты в переднем направлении, что не исключает рахит (табл. 2).

Индивид 7 (погр. 6).

Мелкие фрагменты трубчатых костей и таранная кость мужчины (?) старше 30 лет.

Индивид 8 (погр. 8).

Мужчина (?) 35–39 лет.

Сохранность: 2 фрагмента центральной части нижней челюсти, парные разрушенные плечевые, верхний фрагмент левой локтевой кости, мелкие фрагменты стенок трубчатых костей.

Зубы стерты на 1/3 коронки, присутствует зубной камень, последствия парадонтоза и одонтогенного остеомиелита.

Индивид 9 (погр. 9).

Пол женский (?), возраст – 30–39 лет.

Сохранность: парные бедренные, больше- и малоберцовые (разр.), кости стопы, фрагменты таза, парные пяточные, таранная, 5 метатарзальная кость левой стопы, разрушенная фаланга стопы. Без видимых патологий.

Индивид 10 (погр. 10, скелет 1).

Сохранность: фрагменты черепа и посткраниального скелета, изолированные закладки постоянных зубов ребенка. Рентгенографически определен его возраст около 3 лет (рис. 5, Д ). Окружность середины диафиза бедренной кости – 46 мм.

Индивид 11 (погр. 10, скелет 2).

Сохранность: фрагменты нижней челюсти с молочными зубами, изолированная закладка первого моляра верхней челюсти (?), корень не сформирован, элементы грудной клетки (ребра), взятые в монолите.

Микрофокусная рентгенография подтвердила принадлежность останков ребенку 3– 4 лет (рис. 5, Е ). Длина левой бедренной кости не менее 170 мм, окружность середины ее диафиза 52 мм.

Индивид 12 (погр. 11, скелет 1).

Останки первого индивида из погребения 11 представлены разрушенными фрагментами диафизов плечевой, левой локтевой, бедренной, парных большеберцовых костей ребенка до года. Ему же, очевидно, принадлежат очень мелкие фрагменты свода черепа. Диафизарная длина бедренной кости – 73 мм, окружность середины диафиза – 22 мм, что позволяет определить возраст смерти данного индивида в первые месяцы после рождения.

Индивид 13 (погр. 11, скелет 2).

Останки второго индивида из погребения 11 принадлежат ребенку постарше, но также возрастной категории infantilis 1. Они представлены изолированным диафизом бедренной кости и фрагментом височной кости со слуховым проходом. Окружность середины диафиза бедренной кости – 35 мм.

Индивид 14 (погр. 12).

Пол мужской (?), возраст – 40–44 года.

Сохранность: разрушенный череп, нижняя челюсть, парные плечевые, локтевые, лучевые (разр.), бедренные, больше- и малоберцовые, ребра, разрушенные позвонки, ключица, кости стопы.

Генерализованная патология с поражением позвонков, суставных поверхностей, пяточных и таранных костей. Cribra orbitalia не присутствует, кости свода черепа без травматических повреждений. На эндокране встречены арахноидальные лизисы. На фрагменте верхней челюсти можно видеть утрату передних зубов верхней челюсти с облитерацией альвеолярного отростка, также на верхнем небе наблюдаются множественные пороти-ческие изменения.

Дифференциальная диагностика включала онкологическое или инфекционное заболевание.

Индивид 15 (кость человека, найденная на погребальной площадке 2 вне погребального пространства на квадрате С20).

Разрушенная фаланга кисти взрослой женщины (?).

Индивид 16 (кость человека, найденная в жертвенном комплексе, обнаруженном в пределах ритуальной площадки 2, квадрат У22).

Пол – женский (доступно единичное измерение: наименьшая ширина лба 91 мм). Возраст – около 15 лет.

Лицевой скелет (лобная, носовые кости и верхняя челюсть разрушены), что препятствует измерениям, но в целом очень грациль-ный. Отдельно присутствует трехкорневой моляр с закрытыми корнями, стертой жевательной поверхностью коронки и зубным камнем. Признаков анемии не встречено. Имеются надглазничные вырезки.

Индивид 17 (кость человека, найденная в жертвенном комплексе в пределах ритуальной площадки 2 вне погребального пространства, квадрат У21).

Пол – мужской. Возраст – ювенильный (?) (швы черепа не облитерированы).

Лобная кость с надглазничными вырезками, в этой выборке отмеченными еще у одного индивида (индивид под № 16). Без видимых патологий.

Индивид 18. Фрагменты черепа (подобраны на берегу реки, где оказались в результате разрушения могильника).

Пол – мужской, возраст – 25–35 лет.

Сохранность: фрагменты свода черепа, подвергнувшиеся значительным тафономическим изменениям. Единственное доступное измерение – наименьшая ширина лба – 100 мм.

Обсуждение

Материалы из раскопок синташтинских памятников ранее служили поводом для комплексных междисциплинарных исследований, обсуждавших теоретические подходы развития такого направления, как «археология образа жизни» [Корякова и др., 2019]. Данные, полученные при исследовании нового синташ-тинского комплекса, позволяют нам обратиться к характеристике повседневной жизни представителей этого населения с опорой на антропологический источник, в рамках контекстуального биоархеологического подхода.

Антропологические материалы из раскопок могильника Беляевка немногочисленны и их сохранность зачастую фрагментарна. Из этой выборки следует исключить хорошо сохранившиеся останки младенца раннего железного века (индивид 6 (?), погр. 3). Поэтому наши наблюдения, к сожалению, носят мозаичный характер и применение статистических методов для этих материалов не приведет к достоверным результатам. Единичные определения по материалам парного погребения 1 свидетельствуют, например, что реконструированная длина тела могла быть несколько выше по сравнению с синташтинцами из раскопок Большекараганского могильника [Lindstrom, 2002]: 172,5 см для мужчины (на фоне средней 171,5 см) и 166,5 см для женщины (при среднем значении 163,25 см). Но, учитывая высокую индивидуальную изменчивость признака, делать из этого далеко идущие выводы относительно более полноценного питания этих людей в процессе роста было бы неправильно.

Всего обследованы останки 17 синташ-тинцев: 7 мужчин, 6 женщин, 4 детей. Возможно, топографические особенности захоронений отражают социальную структуру общества в соответствии с возрастными классами. Так, выделяются пары трехлетних детей в погребении 10 и детей до года – в погребении 11, на квадратах У21 и У22 (в южной части ритуальной площадки № 2) – останки юноши и девушки 15–19 лет. В погребении 1 открыты захоронения мужчины и женщины, с точки зрения объективных погрешностей в определении биологического возраста, сорокалетних ровесников. В погребениях 8 и 9 – останки мужчины и женщины предшествующей возрастной категории: 30–39 лет.

Для скелета 1 из погребения 1, а также для кости МРС из этого же комплекса получены данные радиоуглеродного анализа, соотношения N15 и С13 [Купцова, Халяпин, 2023, с. 242, табл. 1; Купцова, Усачук, 2024, с. 127, табл. 1], для погребений 1, 10, 12 – данные по соотношению изотопов стронция [Купцова, Медникова, 2025] (см. табл. 3 и 4).

В исследованной выборке обращает внимание наличие комплекса патологий зубочелюстного аппарата, не свойственных для эпохи бронзы в целом, и для населения, приверженного скотоводству, в частности. Это кариес, парадонтопатия, одонтогенный остеомиелит и прижизненная утрата зубов (погр. 1, скелет 1, погр. 8). Ранее в синташтинской выборке из Большекараганского могильника (суммарная численность 28 человек) Р.В. Линдестромом также были отмечены два случая абсцесса и прижизненная утрата зубов, что сближает эти материалы с группой из Беляевки [Lindstrom, 2002].

Примечательно, что, как ранее было показано по материалам раскопок Неплю-евского могильника, у постсинташтинского населения уральского региона кариес отсутствовал, что наряду со средней скоростью изнашивания жевательных поверхностей зубов говорило о низком содержании углеводов в рационе питания и о высоком содержании протеинов или крахмала [Карапетян и др., 2019, с. 32].

Наличие подобных проявлений у синташ-тицев может отражать кариесогенные особенности диеты или даже стресс, характерный для мигрантов, меняющих геохимические условия среды обитания [Бужилова, 2005]. Вместе с тем изотопные сигналы, определенные в зубной эмали погребенных в Беляевском могильнике (0,709), соответствуют местным геохимическим характеристикам (табл. 4). И на фоне контрольных образцов животного происхождения женщина из могильника Беля-евка (погр. 1) при сходстве значений дельта углерода, характеризующего растительный компонент диеты, обнаруживает резкое завышение дельта азота (табл. 3). Ранее мы предположили, что этот результат вызван употреблением в пищу продуктов речного (озерного) происхождения, что подтверждается и несколько удревненными значениями радиоуглеродной даты, полученной по кости человека, по сравнению с датой, полученной для кости животного (табл. 3). Подтверждением этому является и то, что в одном из погребений могильника был обнаружен рыболовный крючок (рис. 3,Г,2). Также обсуждалась роль рыбы в питании населения, оставившего могильник Каменный Амбар [Корякова и др., 2019, с. 47]. Между тем употребление в пищу речных продуктов может являться следствием недостатка мясной пищи (например, в результате падежа скота) [Бикбулатов и др., 2002, с. 72–73; Купцов, Крюкова, 2016, с. 186].

Таким образом, рацион питания был полноценным и статус группы из Беляевки был достаточно высок. Распространение у них заболеваний зубочелюстного аппарата, в том числе предположительно, можно связать с распространением генерализованной инфекции, возможно, присутствовавшей у сорокалетнего мужчины из погребения 12.

Касательно других палеопатологических проявлений, как и в группе из Большекараган-ского могильника [Lindstrom, 2002], были встречены дегенеративно-дистрофические изменения позвоночника у старших представителей этой выборки. Но симптом анемии cribra orbitalia, отмеченный у некоторых арка-имских детей [Lindstrom, 2002; Медникова, 2002], в материалах из Беляевского некрополя не зафиксирован.

О происхождении этой группы отчасти можно судить по результатам пилотного анализа древней ДНК (табл. 5).

По результатам таргетного секвенирования для мужчины из погребения 1 (скелет 2) была предсказана гаплогруппа Y-хромосомы R1a1a1b2a (Z94). Она типична для большинства мужчин этого культурного круга и ранее была, в частности, встречена при исследовании материалов могильника Каменный Амбар 5, а также у представителей полтавкинской и потаповской культур самарского региона [Narasimhan et al., 2019a; 2019b, Table 1 Supplementary].

Гаплогруппы митохондриальной ДНК отражают наследование по материнской линии. Митохондриальная гаплогруппа U5a1a1 демонстрирует давнее ее присутствие у населения степного коридора начиная с раннего бронзового века (например, в самарском регионе у ямников из Лопатино, р. Сок, Лужки 1 образцы I0439, I0438; у алтайских афанасьев-цев Нижнего Тюмечина 1, I5278).

Она также была встречена в среде фать-яновского населения (у мужчины из погребения 15 могильника Никульцино, образец F-59) [Энговатова и др., 2023, табл. 3]. Не будет преувеличением констатация факта циркулирования этой гаплогруппы в среде древнеямной культуры и у их потомков смешанного происхождения.

Интерес вызывает предсказанная для мужчины из Беляевки (погр. 1, скелет 2) мт гаплогруппа K1b2b.

Ранее она также была определена для населения эпохи ранней бронзы на Алтае и населения поздней бронзы в самарском регионе (афанасьевская культура – I2069, срубная – I0235), в выборке из Ботая.

Примечательно, что ранее другая мт гаплогруппа этой ветки (K1b1a1+199) была встречена у погребенных рядом мужчин № 16 и 17 в Пепкинском кургане, и ее обнаружение подкрепляло тезис не только об их родстве по материнской линии, но и недавней миграции из Центральной Европы, где генетический след неолитических земледельцев был очень заметен [Энговатова и др., 2023]. Действительно, гаплогруппа K1b1a1 была типична еще для анатолийских неолитических земледельцев, а позднее отмечалась у носителей культур линейно-ленточной керамики и шаровидных амфор в Европе [Narasimhan et al., 2019a; 2019b, Table 1 Supplementary].

В реперной синташтинской выборке из Каменного Амбара гаплогруппа ветки К1 встречалась редко и тоже в других вариантах, по сравнению с группой из Беляевки – K1a+195, K2a5b (например, образцы I1013, I7480).

У погребенного (погр. 1, скелет 2) в могильнике Беляевка мт гаплогруппа вполне могла быть древнее и иметь «местное» происхождение по сравнению с упомянутыми носителями средневолжской абашевской культуры из Пепкинского кургана.

Тем не менее при описании случая трепанации у женщины из Беляевки в числе ближайших аналогий следует упомянуть трепанацию у мужчины из Пепкинского кургана (похороненный изолированно череп 13б в центре погребальной конструкции) [Медникова, 2001, с. 197–198, рис. 3а]. В отличие от женщины из Беляевки этот индивид был трепанирован совсем незадолго до смерти или даже после смерти (?), поскольку следов заживления или послеоперационных осложнений на его крани-уме не наблюдается. Отметим, что техника операции методом скобления идентична, хотя в случае мужчины из Пепкинского кургана операция была целиком сквозной и локализована в верхней центральной части левой теменной кости, а не на правой теменной кости, как у женщины из могильника Беляевка.

Заключение

Биоархеологическое изучение останков группы населения синташтинской культуры, оставившей Беляевский некрополь, показало, что здесь сохранились останки индивидов трех возрастных групп: infantilis I, индивидов юношеского возраста и взрослых. В небольшой по численности выборке зафиксировано присутствие комплекса патологий зубочелюстного аппарата (кариес, парадонтоз, одонтогенный остеомиелит, прижизненная утрата зубов), в целом не типичных для скотоводческого населения эпохи бронзы.

Анализ стабильных изотопов С13 и N15 вкупе с радиоуглеродной датой позволяет уверенно говорить о том, что их диета была довольно разнообразна и могла включать в том числе продукты речного происхождения.

Судя по соотношению изотопов стронция, эти люди не были мигрантами первого поколения и провели свое детство в южноуральском регионе. Пилотное исследование древней ДНК установило наличие у мужчины из погребения 1 могильника Беляевка гаплогруппы Y-хромосомы R1a1a1b2a (Z94), ранее встре- ченной не только у большинства мужчин из палеопопуляции Каменный Амбар, но и в самарском регионе – среди носителей полтав-кинской и потаповской культур. Но митохондриальные гаплогруппы (U5a1a1 и K1b2b), отражающие наследование по материнской линии, не имеют прямых соответствий в выборке из Каменного Амбара, зато распространены в ВолгоУральском регионе начиная с эпохи ранней бронзы. Следует отметить, что другой вариант гап-логруппы мт ДНК (K1b1a1+199), встреченный у двух мужчин из Пепкинского кургана, напротив, подкреплял гипотезу об их происхождении из центральноевропейского региона.

Между тем прижизненная трепанация на черепе сорокалетней женщины из Беляевки демонстрирует отчетливый параллелизм культурных традиций синташтинской и средневолжской абашевской культур, на генетическую связь которых уже не раз обращали пристальное внимание археологи, занимающиеся изучением материальной культуры двух этих образований (см., например: [Кузьмина, 1992, с. 74–76]).