Сюжетная динамика в рассказе А. П. Чехова "Соседи"

Sinyakova L. N. Plot Dynamics in A. P. Chekhov’s Short Story “The Neighbours”. Vestnik NSU. Series: History and Philology , 2018, vol. 17, no. 9: Philology, p. 153–159. (in Russ.) DOI 10.25205/1818-7919-2018-17-9-153-159

Сюжет рассказа «Соседи» (1892) представляет собой вариант чеховского сюжета о «прозрении» [Цилевич, 1976. С. 71–80]. По мнению Л. М. Цилевича, «эволюция темы прозрения находит особенно интенсивное сюжетное выражение в видоизменении финальной ситуации – ситуации порога: от безысходности <…> до перехода рубежа между старой и новой жизнью» [Там же. С 70–71]. В. Б. Катаев назвал подобные сюжеты сюжетами «открытия» (жанр – рассказ «открытия»): «Его герой, обыкновенный человек, погруженный в будничную жизнь, однажды получает какой-то толчок – это обычно какой-нибудь пустячный случай, “житейская мелочь”. Затем происходит главное событие рассказа – открытие. В результате опровергается прежнее – это наивное, или прекраснодушное, или шаблонное <…> представление о жизни. Жизнь предстает в новом свете, открывается ее “естественный” порядок: запутанный, сложный, враждебный. Развязка также одинакова во всех случаях: герой впервые задумывается» [Катаев, 1979. С. 11]. Добавим: результатом такого прозрения, или откровения, становится попытка изменения ценностной картины мира героя .

В рассказе «Соседи» ценности ведущего персонажа – Ивашина изначально неопределенны и диффузны. В процессе сюжетного развертывания они становятся более оформленными и приобретают иное качество: вместо постулата о моральном превосходстве над другими действующими лицами появляется идея о собственном несовершенстве. Попытка разрешения конфликта с соседом представлена как переход героя от сомнения к разочарованию – таковы эмоциональные маркёры изменения его ценностной позиции.

Коллизию произведения составляет столкновение позиций Ивашина «до» и «после» объяснения с соседом. Любой сюжет решает определенную тематическую задачу. Поскольку «тема есть некоторое единство» [Томашевский, 1996. С. 179], конструирующее произведение как целое, определим главную тему рассказа «Соседи» как тему вины. Тематическому концепту ВИНА придается разный смысловой объем и качество в персональных границах действующих лиц: Ивашина, его сестры Зины, сбежавшей к соседу Власичу, и самого Власича. Фабульно тематический комплекс вины (в рассказе в него входят темы проступка, судьбы, тревожности, раскаяния и прощения) воплощен в истории о несостоявшемся действии Ивашина и предыстории о бегстве Зины. Сюжет рассказа («художественно построенное распределение событий в произведении») [Там же. С. 181]) может трактоваться как движение и усложнение этой темы.

Исходной ситуацией в произведении является ситуация неспособности к «отмщению», «наказанию» виновных. Сестра Ивашина уже неделю как покинула дом, а им до сих пор ничего не предпринято. Преисполненный желания свершить «возмездие», ведущий персонаж изначально двойствен как в этой «соседской» (по сути, бытовой) ситуации, так и в самоопределении в целом: несмотря на «честные, хорошие убеждения», он «всякий раз приходил к такому же заключению, что и глупая няня, то есть, что сестра поступила дурно, а Власич украл сестру» [Чехов, 1986. С. 54] 1. Наносной либерализм («он всегда стоял за свободную любовь!» (С. 54)) сталкивается в мироощущении героя с традиционной моралью – и уступает ей место.

Главным деструктивным фактором в миропорядке, по мысли Ивашина, является «либерализм» (в устаревшем значении слова: «свободомыслие, вольнодумство»): «Один обольстил и украл сестру, <…> другой придет и зарежет мать, третий подожжет дом или ограбит… И все это под личиной дружбы, высоких идей, страданий!» (С. 57). На конверте адресованного матери письма от сестры – «в оболочке письма и в почерке, и в недописанном слове “Превосх.” («Ее Превосх. Анне Николаевне Ивашиной». – Л. С .) было что-то вызывающее, задорное, либеральное. А женский либерализм упрям, неумолим, жесток…» (С. 54); «Он вообразил Власича и Зину, как они оба, либеральные и довольные собой, целуются где-нибудь под кленом…» (С. 57). Ивашин стремительно утрачивает веру в либеральные идеалы: «Они будут говорить, что это свободная любовь, свобода личности; но ведь свобода – в воздержании, а не в подчинении страсти. У них разврат, а не свобода!» (С. 58–59).

Чувствуя себя «жестоким, виноватым и несчастным» (С. 55), герой дезориентирован: «Честные убеждения не помогали, а здравый смысл подсказывал, что мучительный вопрос можно решить не иначе, как глупо <…>» (С. 56). Ср.: «И он упрекал себя в бездействии, хотя и не знал, в чем собственно должно было заключаться действие» (С. 54). Отметим испытываемое героем ситуативное чувство вины в качестве сюжетного повода к дальнейшим событиям. Как мы убедимся, чувство вины станет в финале конститутивным в структуре личности героя; пока же он испытывает тревогу по поводу своего неумения ответить на вызов обстоятельств. По сути, человек с позицией нефиксированной вины (и несобранной картины мира) намерен производить суд над другими «виноватыми».

Впрочем, истоки нефиксированной вины можно обнаружить в характере героя: «Ему шел только двадцать восьмой год, но уж он был толст, одевался по-стариковски во все широкое и просторное и страдал одышкой. <…> Он не влюблялся, <…> любил хорошо поесть, поспать после обеда, поговорить о политике и возвышенных материях… В свое время он кончил курс в университете, но <…> мысли, которые теперь каждый день бродили в его голове, не имели ничего общего с университетом и с теми науками, которые он проходил» (С. 55). Характеристика персонажа вполне укладывается в чеховскую модель нереализованной личности. Отсюда ощущение собственной несостоятельности.

Наконец, испытывая побуждение не только к действию, но и к подвигу, стремясь защитить порядок вещей, Ивашин отправляется к Власичу: «В душе у него происходила целая буря. Он чувствовал потребность сделать что-нибудь из ряда вон выходящее, резкое, хотя бы потом пришлось каяться всю жизнь» (С. 57). В небе между тем собирается гроза, которая сопровождает дальнейший разговор участников истории. Этот своего рода иронический параллелизм по отношению к душевному состоянию главного персонажа подсвечивает его «недеяние» как проявление сущности «обыкновенного человека». Гроза разразилась, а Ивашин так ничего и не предпринял. Герой вершит события, а негерой им подчиняется.

Приехав к соседу с «дуэльным» поводом – объясниться, отчего к тому сбежала сестра, Ивашин убеждается, что, как он и предчувствовал, «несчастные, безответные люди – самые несносные» (С. 58) и наказывать их не имеет смысла. Коллизия вины – невиновности персонажей дублируется бытийной ситуацией вины человека. Вина становится определяющим фактором судьбы, что подтверждается вставными фрагментами. Две вставные истории – о женитьбе Власича из жалости на бывшей содержанке батальонного командира и о жестоком арендаторе-французе – формируют претекстовую («во вкусе Достоевского») и метатипическую («Хома Брут») коннотацию сюжетной ситуации незаконного союза. Кроме того, образ Власича эксплицируется в качестве варианта метатипа Дон Кихота. Выстраивается система сверхтипических проекций персонажа в сюжетных событиях. «Достоевский» (т. е. сюжет Достоевского о испытании идеи), «Хома Брут» и «Дон Кихот» вовлечены в логику оправдания «виновных» персонажей – Власича и Зины.

«Странный брак во вкусе Достоевского», по определению Ивашина, заставляет испытывать жалость к страдающему за чужие грехи Власичу (С. 64). При этом последний не обладает свойственной героям Достоевского способностью «заявить своеволие». Он бездарен и невыразителен. Ивашин недоумевает, как сестра Зина смогла увлечься таким человеком. Основная черта Власича – вторичность его идеологии и поведения. По наблюдению А. С. Собенникова, «герои Чехова не идеологи, они знаки известных читателю идеологем» [Собенников, 1997. С. 26]. Ивашин определяет незадачливого соседа как Дон Кихота: «Он – Дон Кихот, упрямый фанатик, маньяк» (С. 65). Однако это тот вариант метатипа, который единственно возможен в русской провинции 1880–1890-х гг.: обладающий хаотической энергией и неспособный к движению или осуществлению «высших целей» 2. В восприятии Ивашина Дон Кихот Власич несостоятелен: «Ни здоровья, ни красивых мужественных манер, ни светскости, ни весёлости, а так, с внешней стороны, что-то тусклое и неопределенное. Одевается он безвкусно, обстановка у него унылая, поэзии и живописи он не признает, потому что они “не отвечают на запроcы дня”, то есть он плохо понимает их <…>»; «У него нет ни талантов, ни дарований и нет даже обыкновенной способности жить, как люди живут» (С. 63). Наконец, «Петр Михайлыч считал Власича хорошим, честным, но узким и односторонним человеком. В его волнениях и страданиях, да и во всей его жизни, он не видел ни ближайших, ни отдаленных высших целей, а видел только скуку и неумение жить» (С. 65).

История о французе-арендаторе, который в сороковых годах жил в том самом имении, в котором теперь обитал Власич, по отношению к основному сюжету может трактоваться как сюжетный вариант «жестокий отец / брат – провинившаяся дочь / сестра». Рассказчиком является Власич, который непроизвольно мифологизирует историю об Оливьере, замучившем некоего бродягу за то, что тот посмел влюбиться в его дочь. «Как-то проходил здесь по дороге один из благодушнейших сынов бродячей Руси, что-то вроде гоголевского бурсака Хомы Брута. <…> Одни говорят, что бурсак (непонятно, кем на самом деле являлся бродяга, но Власич его «зачисляет» в бурсаки, опираясь на авторитетный гоголевский текст. – Л. С .) волновал крестьян, другие же – что его полюбила дочь Оливьера» (С. 67). Бродягу убили по приказанию Оливьера, а сам арендатор скрылся в Эльзасе.

Сопричастность Власича этой истории очевидна в переходе от плана «исторического прошлого» к плану биографическому: «Портрет его дочери валяется у нас теперь на чердаке»; «Мой отец хорошо помнил и Оливьера, и его дочь. <…> я думаю, что бурсак все вместе: и крестьян волновал, и дочь увлек. Может быть, даже это был вовсе не бурсак, а инкогнито какой-нибудь» (С. 67).

По-видимому, Власич невольно отождествляет себя с героическим «Брутом», а семья Ивашина выглядит в его представлении неким собирательным «Оливьером». Ивашин догадыва- ется, что история «бурсака» выполняет функцию символического сверхтекста по отношению к актуальным событиям. Он воспринимает этот рассказ в качестве романтизированного оправдания связи сестры и соседа. Поэтому история бродяги кажется ему неуместной. «И почему вдруг заговорили об Оливьере?» – недоумевает он (С. 68).

Вставные истории о нелепой женитьбе Власича – Дон Кихота и местном «Хоме Бруте» убеждают Ивашина, что человек обречен на страдание. Упоминание о том, что в теперешней комнате Зины застрелился дед Власича, а в столовой, в которой расположились хозяева и гость, засекли насмерть «Хому Брута», подтверждает его идею о всеобщем несчастье. Власич признается, что назвал свою совместную жизнь с Зиной счастьем «подчиняясь, так сказать, литературным требованиям. В сущности же ощущения счастья еще не было» (С. 68–69). Зина постоянно терзается мыслями об оставленном доме, брате и матери; она «мучилась; глядя на нее, и я мучился», поясняет Власич (С. 69).

Вновь возникает метонимический образ круговой вины и фатальной недостижимости счастья. Фиксируется основное событие рассказа – изменение в результате эмоционального опыта мироощущения самого Ивашина: «Но Петр Михайлыч чувствовал, что произошла какая-то перемена в нем самом» (С. 68). Переход Ивашина от позиции правоты общих мест и ритуалов к позиции смиренного понимания «врага» (приехал обвинять, но понял, что нет виновных) осуществляется и в акте сопереживания положению «преступников», и посредством внутреннего разрушения идиллического образа прошлого. Герой вспоминает опустевший дом, понимая, что ход событий непреодолим: «То, к чему он больше и больше привязывался с самого раннего детства, <…> ясность, чистота, радость, все, что наполняло дом жизнью и светом, ушло безвозвратно, исчезло и смешалось с грубою, неуклюжею историей какого-то батальонного командира, развратной бабы, застрелившегося дедушки… И начинать разговор о матери или думать, что прошлое может вернуться, значило бы не понимать того, что ясно» (С. 68).

Постепенно, пройдя этапы проникновения в чужие истории (несчастливый брак Власича из гуманных побуждений, жестокая расправа над бродягой – не то бунтовщиком, не то предметом любви «барской» дочери) и исповедальные признания Зины и Власича, а также собственного потрясения от невозвратности домашнего «рая», – Ивашин обращается к осмыслению своего места в мире. Во-первых, он утешает Зину тем, что она права и «хорошо поступила» (С. 71), косвенно подтверждая неправоту «общих мест». Во-вторых, он понимает, что ничего не изменил в сложившихся обстоятельствах: «Я – старая баба. <…> Ехал затем, чтобы решить вопрос, но еще больше запутал его. Ну, да Бог с ним!» (С. 71). В-третьих, виноват также он сам, потому что человек есть существо виновное от природы: «он видел самого себя, малодушного, слабого, с виноватым лицом…» (С. 71). «Оливьер поступил бесчеловечно, но ведь так или иначе решил вопрос, а я вот ничего не решил, а только напутал. <…> Он говорил и делал то, что думал, а я говорю и делаю не то, что думаю; да и не знаю наверное, что собственно я думаю…» (С. 71).

Затем следует переоценка собственного существования: «…вспоминая свою жизнь, (Ивашин. – Л. С .) убеждался, что до сих пор говорил и делал не то, что думал, и люди платили ему тем же, и оттого вся жизнь представлялась ему теперь такою же темной, как эта вода (в пруде, мимо которого проезжал герой. – Л. С .) <…> И казалось ему, что этого нельзя поправить» (С. 71).

Как всегда у Чехова, «индивидуализация» (поэтический принцип, выраженный в известном призыве героя «Скучной истории» о необходимости «индивидуализировать каждый отдельный случай») распространенной ситуации бегства не только приводит к появлению несвойственных главному персонажу мыслей о собственном несчастье, но и имплицирует эк- зистенциальную проблематику, прежде всего – состояния непонимания и тревоги. Создается параллельный основному сюжет. Он «держится» на пережитом опыте разобщения с самим собой и «потери» себя: «это было мучительно» (С. 54), «упрекал себя в бездействии, хотя и не знал, в чем собственно должно заключаться действие» (С. 54), «это невыносимое состояние не может продолжаться вечно» (С. 56), «Ему было страшно и за себя и за сестру» (С. 59), «И Петр Михайлыч почувствовал всю горечь и весь ужас своего положения» (С. 58), «На душе у него было тяжело» (С. 80) и т. п. Однако решающий поворот от «эмоции» к «экзистенции» выражен в состоянии потрясения, основой которого стал сдвиг в ценностном мировоззрении, – когда герой «чувствовал, что произошла какая-то перемена в нем самом» (С. 68). Обратим внимание на несовершенный вид глагола, подразумевающий процессуальность пограничной ситуации, которую переживает действующее лицо. Длительность возвращения к своей человечности экстраполируется во внесюжетное время.

Таким образом, сюжет рассказа можно назвать реверсивным – герой, который едет обвинять «виновных», сам испытывает в финале чувство вины. Сюжетная динамика заключается в «возврате» к исходной ситуации, но в измененном, зазеркаленном виде: ее событийное содержание заключается в изменении самоощущения героя «до» и «после» встречи с «виноватыми». Эта замкнутость сюжета на самое себя и его одновременное усложнение фиксируется героем как неспособность к действию и моральному осуждению: «…Я вот ничего не решил, а только напутал» (С. 71). Столкновение «общей» и частной точек зрения (семантически выражающее переход от инварианта к варианту сюжета), обозначение сюжетной вариантности посредством метатипических (Достоевский, Дон Кихот, Хома Брут) и сверхтипических (Оливьер) коннотаций в сюжетной динамике анализируемого рассказа усложняет сюжет, обнаруживая его основное содержание: изменение нравственной позиции героя.

Список литературы / References

Катаев В. Б. Проза Чехова: Проблемы интерпретации. М.: Изд-во МГУ, 1979. 376 с.

Kataev V. B. Proza Chekhova: problemy interpretatsii [Chekhov's Prose: Problems of Interpretation]. Moscow, MSU Publ., 1979, 376 p. (in Russ.)

Собенников А. С. «Между “есть Бог” и “нет Бога”…»: ( о религиозно-философских традициях в творчестве А. П. Чехова). Иркутск: Изд-во Иркут. ун-та, 1997. 223 с.

Sobennikov A. S . «Mezhdu “Est’ Bog” i “net Boga»: o religiozno-filosofskih traditsiyah v tvorchestve A. P. Chekhova [God Exist vs God Doesn't Exist: On Religious and Philosophical Traditions in Chekhov's Works]. Irkutsk, Irkutsk University Publ., 1997, 223 p. (in Russ.)

Созина Е. К . О «сырости водосточных труб»: философско-антропологическое измерение творчества Чехова в контексте поколения восьмидесятников // Критика и семиотика. 2006. Вып. 10. С. 82–97.

Sozina E. K. O “syrosti vodostochnykh trub”: filosofsko-antropologicheskoe izmerenie tvorchestva Chekhova v kon-tekste pokoleniya vos’midesyatnikov [On Wetness of Drain Pipes: The Philosophical-Anthropologic Dimension of Chekhov's Works in Context of 80s Generation]. Kritika i semiotika [Critic and Semiotics]. 2006. Iss. 10, p. 82–97. (in Russ.)

Томашевский В. Б. Теория литературы. Поэтика. М.: Аспект Пресс, 1996. 334 с.

Tomashevskii V. B . Teoriya literatury. Poetika [Theory of Literature. Poetics]. Moscow, Aspekt-Press Publ., 1996, 334 p. (in Russ.)

Цилевич Л. М . Сюжет чеховского рассказа. Рига: Звайгзие, 1976. 238 с.

Tsylevich L. M . Syuzhet chekhovskogo rasskaza [Plots of Chekhov's Short Stories]. Riga, Zvaigaize Publ., 1976, 238 p. (in Russ.)

Received

20.09.2018