Смешное и серьезное: ироническая и метафизическая перспективы в стихотворениях И.А. Бродского для детей

Brodsky; poems for children; irony; “Maramzin’s collection”.

Говорить о стихотворениях И.А. Бродского для детей как о части творческого наследия поэта обычно не принято. Как отмечает И.Э. Бернштейн, «комментирование текстов, адресованных читателям младшего возраста, – практика сравнительно новая и малораспространенная» [Бернштейн 2016].

На сегодняшний день нет единого издания, которое собрало бы под одной обложкой все «детские» стихотворения поэта. Они не включены и в поэтический подкорпус Национального корпуса русского языка. Наиболее полный источник стихотворений Бродского для детей сегодня – самиздатское «Марам-зинское собрание», подготовленное В.Р. Марамзиным в 1972–1974 гг., а наиболее развернутый комментарий к «детским» стихотворениям поэта содержится в статье слависта Якова Клоца (Яша Клоц) «Иосиф Бродский: стихи для детей», вышедшей в 2008 г. [Клоц 2008]. Яков Клоц первым говорит о неопубликованных стихотворениях Бродского и обозначает основные моменты, связанные с ними, отмечая, например, «соответствие» стихотворений поэта «Тринадцати заповедям детских поэтов» К.И. Чуковского. Нельзя не упомянуть и статью известной переводчицы О. Мяэотс «Детский остров Иосифа Бродского» 2011 г. (журнал «Библиотека в школе») [Мяэотс 2011]. Вслед за Я. Клоцем она делает обзор нескольких стихотворений И.А. Бродского для детей, в том числе неопубликованных.

Однако со времени публикации этих статей с лирикой И.А. Бродского для детей «произошло» несколько важных событий.

Во-первых, в 2011 г. вышел, а в 2019 г. был переиздан двухтомник «Стихотворения и поэмы» с комментариями Л. Лосева, куда вошли 17 стихотворений Бродского для детей.

Во-вторых, в 2011 г. в издательстве «Азбука» вышел наиболее полный сборник стихотворении Бродского для детей «Слон и Маруська», включивший 21 поэтический текст и «послесловие» историка детской литературы Е.О. Путиловой (сборник неоднократно переиздавался, в том числе в 2022, 2023, 2024 гг.).

В-третьих, 17 «детских» стихотворений Бродского были включены в трехтомник «Четыре века русской поэзии детям» Е.О. Путиловой [Путилова 2013] – большой труд, вышедший в 2013 г. М. Яснов отмечает: «…мне представляется очень важным «антологическое» возвращение в нашу детскую литературу <…> уникального “детского” собрания Иосифа Бродского» [Яснов 2015, 58–59].

Наконец, в 2010-х гг. стихотворения И.А. Бродского для детей стали выходить отдельными изданиями и небольшими (от 2 до 8 стихотворений) сборниками. Самой «издаваемой» оказалась «Баллада о маленьком буксире»: в 2010 г. она вышла в издательстве «Розовый жираф» в рамках проекта в поддержку благотворительных фондов, в 2018 г. – в издательстве «Азбука» (переиздана в 2023 г.), в 2022 г. – в издательстве петербургского книжного магазина «Подписные издания».

Кроме того, в 2021 г. в журнале «Звезда» были опубликованы стихотворения Бродского, написанные для дочери Анны-Марии («Стихи для Нюши»), в переводе Андрея Олеара: «Кот-проглот», «Император», «Кто открыл Америку», «Сказка», «В кафе “Шлем и клинок”», «Моей дочери» [Олеар 2021, 110– 116]. Очевидно, что Бродский заимствует в них образы ранних стихотворений, хотя не повторяет их абсолютно. В переводах А. Олеара сохраняется стиль позднего Бродского: анжамбеманы, сложный синтаксис, эксперименты в области рифмы, повышенный «градус» иронического высказывания.

Появление этих изданий открывает новые аспекты творчества Бродского и позволяет нам продолжить разговор о стихотворениях поэта для детей, начатый Я. Клоцем, Л. Лосевым, О. Мяэотс и Е.О. Путиловой.

Известно, что первой публикацией Бродского в СССР была «Баллада о маленьком буксире» [Бродский 1962, 7] – стихотворение, «усилиями <…> Л. Лосева “протащенное в печать” и опубликованное (в сильно отредактированном и почти вдвое сокращенном виде) в 1962 г. в детском журнале “Костер” (№ 11)» [Клоц 2008]. По замечанию И.Э. Бернштейна, «детлит стал местом своего рода эмиграции для взрослых писателей, чьи тексты не могли преодолеть рогаток цензуры» [Бернштейн 2016, 109]. Для «неофициальных» поэтов детская литературы была одной из немногих (если не единственной) возможностью публиковаться и зарабатывать на поэтическом творчестве.

Однако хронологически поэзия Бродского, безусловно, начинается не с детских стихотворений. К моменту публикации «Баллады о маленьком буксире» уже написаны «Рождественский романс», восхитившая А.А. Ахматову «Большая элегия Джону Донну», «От окраины к центру» и другие произведения [Бродский 2019, I, 114–126]. Неудивительно, что, как отмечает Я. Клоц, в «детских» стихотворениях Бродского обнаруживается «ряд параллелей с его “взрослой” поэтикой» [Клоц 2008]. Так, Бродский использует в стихотворе- ниях свой излюбленный прием – анжамбеман, делая его средством создания иронии («Там куплю себе слона / И скажу: – Поедем на / остров…» [Бродский 2022, 142]). Также в детской лирике повторяется любимый Бродским прием «списков»: как и в «Большой элегии Джону Донну», в «Самсоне, домашнем коте» и «Чистом утре» создаются галереи героев и предметов. В стихотворении «Как небесный снаряд…», как и в «Пилигримах», прием «списка» усиливает впечатление преодоления пространства. В стихотворении «Кто открыл Америку» появляется иронический, даже доходящий до абсурда «портретный» хаос, сопоставимый со «зрелым» текстом Бродского «Представление». Не случайно, говоря о детских писателях 60-х гг. XX в., И.Э. Бернштейн отмечает:

В силу своей бескомпромиссности поколение «оттепели» не поступалось эстетическими принципами и не снижало планку требовательности к себе. С детьми они говорили на равных, без скидок на читательскую неискушенность, не выдумывая «доступный» художественный язык [Бернштейн 2016, 110].

Действительно, по утверждению Л. Лосева,

…детские стихи не были ни в коей мере для Иосифа Бродского халтурой. <…> Так, в споре с редактором, который предлагал убрать из зимнего стихотворения слово «Китеж» как непонятное детям, он ответил: «А по-моему, не может быть ничего лучше для русского ребенка, как спросить у отца: “Папа, а что такое – Китеж?”» [Лосев 1981, 67].

К утверждению Л. Лосева присоединяется и О. Мяэотс:

Стихи Бродского для детей поражают уважительным отношением к ребенку и серьезным профессиональным подходом к этой работе – без скидок на малолетство адресата. <…> Возможно, Бродский не придавал такой работе большого значения, но и халтурить не умел! [Мяэотс 2011, 27].

Неудивительно, что среди понятных детям лексики, тематики и образности в художественном мире «детских» стихотворений Бродского появляются «взрослый», иронический, рефлексивный, даже метафизический планы, а в структуре текста – едва уловимая языковая игра, «удлиненные» строки, нехарактерные для «детских» стихотворений ритм и рифмовка, анжамбеман и вставные конструкции. Однако одним из главных (хотя, безусловно, не единственным) приемов «детской» лирики Бродского становится ирония.

Как известно, ирония основана на несовпадении ожидаемого и реального; утверждает «в теоретическом отношении – несоответствие между идеей и действительностью, действительностью и идеей; в практическом отношении – между возможностью и действительностью, действительностью и возможностью» [Кьеркегор 1993, 194]. Ирония в стихотворениях Бродского – отклик свободного сознания на реальность, комментарий к ее абсурдности. Не случайно М. Яснов утверждает: «В XX столетии детская поэзия больше всего заговорила о свободе и несвободе. Часто – эзоповым языком» [Яснов 2015, 54]. При этом ирония может быть практически незаметной, особенно для ребенка:

так, летчик летит «из России на Камчатку» [Бродский 2022, 20], а ювелир отличает «серебро от изумруда» [Бродский 2022, 23]. Автор иронизирует и над типичным гражданином страны: «Я проехал страны все» [Бродский 2022, 19], «У меня сокровищ груды: / и брильянты, и сапфир» [Бродский 2022, 23] – пожалуй, любому советскому взрослому будет понятна абсурдность таких высказываний.

Вне всяких сомнений, стихотворения Бродского для детей, как справедливо утверждает Я. Клоц, имеют «двухуровневую адресацию», которая предполагает переключение «детского» и «взрослого» планов [Клоц 2008]. То, что неочевидно для ребенка, оказывается очевидным для взрослого. Детство – это особый способ восприятия мира, где игра, творчество, смех, юмор, абсурд, фантазия становятся формами познания действительности. У Бродского же рядом с детским сознанием, как мы уже отметили, существует «иронический наблюдатель», который выявляет несоответствия фантазии и действительности, игры и реальности. Отсюда и двуплановость – точнее даже многоплановость – стихотворений Бродского для детей. Один план стихотворения может быть ориентирован на детское сознание, второй – на взрослое; один – на широкую аудиторию, второй – оказаться автобиографичным, понятным только близким друзьям поэта. Один план может быть связан с традиционной для советской детской лирики оппозицией «хорошо – плохо», второй – говорить о сложности мира и выявлять одиночество героя в нем. То, что в одном плане оказывается отрицательным качеством, в другом – становится положительным.

Одно из самых ироничных стихотворений Бродского для детей – «Лева Скоков хочет полететь на Луну…» [Бродский 2022, 11–12], рифмованный текст, маскирующийся своим оформлением под прозаический (рифму здесь можно назвать формой игры). Герой Леша Боков «обращается через журнал» к тем, кто, как и он, ищет друзей. Сначала мальчик описывает своих одноклассников, давая им нелестные характеристики: «Дураки они все». Впрочем, одноклассники отвечают ему взаимностью, называя его «троечником», «треплом» и «Ле-жебоковым». В самом деле, Леша Боков не отличается особенными талантами и прилежанием: «лучше я отправлюсь домой и залягу в кровать», «тройки по физике, по литературе». Он тяготится обществом одноклассников: «Что-то все это не по мне», «С ними скучно мне, тошно, неинтересно», – и осознает свою непохожесть на других. Если в начале своего повествования герой предстает самоуверенным, бойким парнем, насмешливо относящимся к интересам сверстников: «Скоро мозги у Женьки от кино этих сточатся», – то в финале герой раскрывается как фантазер и даже лирик, которому не с кем разделить радость от простых мальчишеских дел («посвистим и поспим, пожуем… поплюем…») и который отчаянно нуждается в друге. Очевидна многоплановость иронии этого текста. С одной стороны, Леша Боков ироничен в своей неприязни к одноклассникам и их занятиям, что выражается в разговорных словах и каламбурах: «Что-то Пташкин-военный мне кажется тошненьким. Интереснее с кошкой болтать мне, чем с Кошкиным». С другой стороны, сам герой становится объектом авторской иронии, развенчивающей его самоуверенность: «Предлагаю тому, кому это захочется, свое интересное, умное общество», «у меня лишь в приятелях вроде нехватка» (подчеркивающая неуверенность частица «вроде» контрастирует с последующей эмоциональной речью героя, которая выявляет его отчаянную потребность в дружбе: «Приезжайте хоть утром, хоть в сумрак ночной…»). Но есть и третий план: и герой, и поэт как бы одновременно иронизируют над типичной жизнью советского школьника и совет- скими реалиями в целом – например, над ажиотажем вокруг темы покорения космоса (вероятнее всего, стихотворение было написано в 1960-е гг. – в разгар «космической гонки»). Они высмеивают «пионерский ажиотаж» вокруг этого события: «Пусть уж Скоков с видом ошпаренным мчится в дом пионеров на встречу с Гагариным». Леша Боков очевидным образом не вписывается в «систему», презрительно относится к тому, чем одержимы все остальные (космос, война, кино). Ценности героя определяются не пионерским строем, а личной свободой («Сходим к знакомой кошке к реке») [Бродский 2022, 11–12]. Если вспомнить о том, что сам Бродский оставил школу в восьмом классе, герой стихотворения может восприниматься отчасти автобиографическим (Л. Лосев в «Опыте литературной биографии» замечает: «…школа отложилась в памяти [Бродского – Е.Т.] как источник скуки и других неприятных ощущений» [Лосев 2008, 29]).

Очевидны переклички «Левы Скокова…» с циклом Бродского «Из “Школьной антологии”» (любопытно, что «Лева Скоков…» начинается с «луны», а «Школьная антология» ей завершается: «И я услышал, полную печали, “Высокую-высокую луну”» [Бродский 2019, I, 199] – тексты словно образуют композиционное кольцо). В этом цикле стихотворений Бродский рисует психологические портреты своих – уже реальных – одноклассников, рассказывая об их жизни и давай им разнообразные характеристики, включая иронические («Ложась в постель, как циркуль в готовальню, / она глядит на флотскую шинель» [Бродский 2019, I, 195]), саркастические и даже откровенно ядовитые («Витийствовал в уборной по вопросу / прикалывать ли к кителю значок» [Бродский 2019, I, 191]). Так, продолжая рассуждения о том, что в «детской» лирике Бродского проступает его «взрослая» поэтика, можно говорить о том, что «Лева Скоков хочет полететь на Луну…» представляет собой «ироническую» портретную галерею, в целом характерную для лирики Бродского.

Выразительный иронический «автопортрет» самого Бродского представлен в стихотворении 1965 г. «Самсон, домашний кот» [Бродский 2019, II, 375–376]. Л. Лосев в комментариях к стихотворению отмечает, что, начиная стихотворение строчкой «Кот Самсон прописан в центре...», Бродский «скорее всего, имеет в виду собственный адрес – дом Мурузи. В одном из вариантов стихотворение начиналось “Рыжий кот”. “Котом” называли Бродского в молодости родители и некоторые близкие друзья» [Бродский 2019, II, 624]. Возможно, неслучайно в имени кота первый слог – «сам», оба имени, кота и поэта, очевидно, имеют древнееврейское происхождение, да и название дома Бродского начинается со слога «мур». Сам Бродский – должно быть, не без удовольствия – мог подписаться: Джозеф О’Кис. Например, в «Марамзин-ском собрании» так подписан эпиграф к стихотворению «500 одеял», якобы взятый из поэмы некого О’Киса: «Тра-ля, тра-ля, тра-ля-ля! / Приближается земля / Сходит кошка с корабля…» [Бродский 1972–1974, л. 72].. В комментарии к стихотворению в «Марамзинском собрании» значится следующее:

Джозеф О’Кис – шутливая подпись автора на некоторых рисунках, в письмах <…> В др. экз. весь этот эпиграф помещен в конце стих., отчеркнутый от основного текста и заканчивающийся еще строкой из одного слова «Мяу» [Бродский 1972–1974, л. 24 комментариев].

Говоря об истории публикации «Самсона…», Я. Клоц цитирует Л. Лосева:

…этот текст предлагался автором для публикации в «Костре», но сразу же был отвергнут редакцией. Совершенно неприемлемым показалось, например, место и условия проживания кота Самсона («возле церкви», «из окна квартиры частной») [Клоц 2008].

Стихотворение было опубликовано только в 1989 г. в журнале «Искорка» [Бродский 2019, II, 624].

Любопытно, что вариант стихотворения, представленный в «Марамзинском собрании» [Бродский 1972–1974, л. 92–94], отличается от публикуемого. Например, он начинается с канцеляризма: «Данный кот прописан в центре…» [Бродский 1972–1974, л. 92] и вызывает ассоциации с началом некого официального документа.

Образ кота Самсона в стихотворении Бродского, безусловно, автобиографичен. Кот «красив и безработен» (в «Марамзинском собрании» бескомпромиссно и более иронично: «конечно, безработен» [Бродский 1972–1974, л. 92] – разумеется, это отсылка к «делу о тунеядце Бродском»). Кот свободно «слоняется» по крышам, пока ученики занимаются в школе, и отстраненно наблюдает за действительностью, при этом многое замечая и подмечая. Он представляется счастливым «тунеядцем», напоминая фантазера Лешу Бокова, которому было интересно «плевать в потолок». Кот Самсон, как и Леша Боков, наслаждается своей свободой от каких-либо внешних порядков и ощущает радость от жизни: «мурлычет, погружаясь в беспорядочные грезы» (уход в них автор подчеркивает многоточием). Глядя на происходящее с высоты (физически и морально), кот, «обеспеченный ночлегом» тем не менее осознает несправедливость жизни («тот – поужинал в помойке»), видит неравенство в обществе (едва ли не крамольная мысль) и «сочувствует коллегам», хотя и понимает, что не может никому помочь [Бродский 2019, II, 375–376]. В «марамзинском» варианте возникает еще и реминисценция из «Бесов» Пушкина: «тучи вьются в беспорядке», которая только подчеркивает запутанность и «неоднородность» бытия.

Как отмечает А. Ранчин, «свойственные Бродскому “взгляд с высоты” и “каталогизация” увиденных вещей связаны именно с помещением поэта “на место Бога”» [Ранчин 2001, 144]. В «Самсоне…» такой «способ зренья» (использованный Бродским, скажем, в «Большой элегии Джону Донну») иронически передоверяется ленивому коту: «По земле идет полковник», «В небе – восемь голубей», «тот – водичку пьет из Мойки, / тот – поужинал в помойке» [Бродский 2019, II, 375].

Критиковавший Бродского Э. Лимонов в своих «ядовитых наблюдениях» (1984) утверждал:

Почти все стихотворения [Бродского – Е.Т .] написаны по одному методу: недвижимый философствующий автор обозревает вокруг себя панораму вещей. <…> Во всех без исключения стихах его автор-герой пребывает в состоянии меланхолии [Лимонов 2022, 110].

В стихотворении «Самсон, домашний кот», где образ меланхоличного кота является очевидным автопортретом Бродского, «ядовито» указанные Лимоновым особенности становятся стержнем автоиронического высказывания.

Финал стихотворения: «Кран ворчит на кухне сонно: / “Есть ли совесть у Самсона?..”» [Бродский 2019, II, 376] – звучит, на первый взгляд, осуждающе. Однако, принимая во внимание общий иронический характер стихотворения о Самсоне, а главное – обстоятельства жизни самого поэта («суд над тунеяд- цем Бродским»), можно с уверенностью утверждать: то, что внешне звучит как осуждение и назидание, в фундаменте имеет насмешку над условностями, стереотипами и несвободой человека делать то, что ему представляется важным (в случае с Бродским – писать и переводить стихотворения). П.В. Ащеулова, вслед за Я. Клоцем говоря о двуплановости «детских» стихотворений Бродского, справедливо замечает, что в «детской» версии «Самсона…» симпатии читателя явно не должны оказаться на стороне кота, рассуждающего «о тех злоключениях, которые переживают его уличные “коллеги”» [Ащеулова 2011]. Следовательно, финальный риторический вопрос призван как бы вынести коту Самсону «приговор», привести читателя к мысли о том, что у Самсона «нет совести». «Взрослый» же план стихотворения, отражающий факты биографии Бродского, оставляет симпатии читателя (особенно лично знакомого с поэтом) на стороне Самсона. Финальный риторический вопрос ироничен по отношению к приписываемому Бродскому «тунеядству» и сам становится приговором тем, кто выносил приговор. Кот Самсон словно воплощает «внутреннюю эмиграцию» поэта, а все стихотворение становится своеобразной пародией на «судилище».

Коты и кошки – неизменные герои «детской» лирики Бродского. Они выступают в стихотворениях для детей чаще всего как образцы независимости и абсолютной внутренней свободы. Они почти всегда связаны с ироничным отношением к обыденности, позицией «над». В «Леве Скокове…» у героя есть «знакомая кошка», независимо живущая у реки. Герои «Арии кошек» воплощают самодостаточность, испытывают удовольствие быть собой: «Красоты мы необычной…» [Бродский 2019, II, 377]). А черный кот в стихотворении «500 одеял» и вовсе оказывается иронической тенью божественного: именно он связывает плывущий корабль с космосом, мирозданием: «Черный кот сидел на баке, / И хвостом он делал знаки, / И струился свет с высот…» [Бродский 2015].

Как и во «взрослой», в «детской» лирике Бродского реминисценции становятся «операторами» иронии. В названии стихотворения «Слон и Маруська» – перекличка со «Слоном и моськой» И.А. Крылова (в том числе на уровне звукового и морфемного сходства: «моська» – «Маруська»), а «звонящий» по телефону Слон, который просит о помощи, – безусловно, аллюзия на «Телефон» Чуковского («слон» – «телефон» рифмуется у обоих авторов; «чуковский» план может быть очевиден не только взрослым, но и детям). Нельзя не отметить, что «Слон и Маруська» также существует в контексте стихотворения Даниила Хармса «Бульдог и таксик» (1939), где представлена та же оппозиция: «неуклюжий большой» – «хитрый маленький» (у Бродского даже двое «маленьких» относительно слона: кошка и мышка). Сюжеты Бродского, Хармса и Крылова похожи: некто маленький пытается «обидеть» большого, но событие происходит в контексте узнаваемых советских реалий: «милиция», «Госцирк», «сотрудница Дурова». Правда, у Бродского Маруська – спасительница слона, а не его обидчик, да и опасность оказывается мнимой. В отличие от текстов Крылова и Хармса, у Бродского герой, стоящий в оппозиции к «большому», персонализирован: у умной кошки, подруги автора, разумеется, есть имя (невозможно точно сказать, случайно ли это и имя матери Бродского, и созвучие с именем возлюбленной Бродского Марианны Басмановой, с которой поэт познакомился в год написания «Слона и Маруськи»). Кошка Маруська, несмотря на «озорное» имя, гармонизирует мир, воплощает ощущение собственного достоинства, смелости, самообладания, даже величественности («как владычица Индии» [Бродский 2022, 7]).

В недатированном «Чистом утре» Бродского очевидны переклички с «Мойдодыром» Чуковского. В обоих текстах обозначается «исключение» грязнули из общества, совершается попытка пристыдить неумытого (правда, у Бродского в более мягкой форме): «Ты один не умывался / И грязнулею остался» [Чуковский 2013, 33] – «Только Маша-плакса / между них, как клякса» [Бродский 2022, 3]. Общая лексика двух стихотворений: «на рассвете», «ванна», «чистит / чисто», «клякса», «тетрадь / тетрадка» – приметы жизни обычного школьника, рутина, обыденность (возможно, не самая приятная). Правда, у Чуковского используются «приземленные» образы («самовар», «кочерга за кушаком»), тогда как даже в рамках весьма прозаической темы намечается «философичность» лирики Бродского, ее неизбежная устремленность «ввысь», в бесконечность мироздания:

Моет звезды ночь сама на рассвете. А зима умывается в весне. Речки моются во сне.

Словно пена, наяву тучки моют синеву [Бродский 2022, 3].

Стихотворение 1965 г. «500 одеял» было опубликовано только в 2015 г. в журнале «Костер» [Бродский 2015], однако затем не вошло ни в один из сборников. Во время сотрудничества Бродского с «Костром», в 1960-е гг., произведение не публиковалось – «видимо, из-за полной чуждости советской литературе» [Клоц 2008]. Действительно, помимо абсурдистского, гротескного мира («экипаж – пятьсот старушек»), помимо отсутствия «поучительности», в детский текст «вписаны» противоречащие детской литературе метафизические темы смерти и ничтожности каждого перед судьбой и мирозданием: «Был фрегат и нет фрегата», «И сверкая, как монеты, / Из-за туч глядят планеты…» [Бродский 2015]. Очевидно, в советской стране было мало места для метафизических («упаднических») исканий и размышлений о «парадоксах судьбы». А в детской литературе никакого места для них и вовсе не находилось. Ее уделом были двоечники и отличники, хулиганы и умницы, «правильно – неправильно», научно-технический прогресс и трудящийся класс.

Но даже в описании трудящихся Бродский смел в иронических интонациях. «Рабочая азбука» 1963 г. [Бродский 2022, 18–23] продолжает традиции азбуки Маршака и других азбук в стихах. Наряду с обыденными описаниями профессий («Подворотни и углы <…> / ДВОРНИК с помощью метлы / доведет до блеска» [Бродский 2022, 19]) автор не упускает возможность создать иронические и абсурдистские: «В пять минут сломать часы / может мой приятель. / Он хитрее лисы: он ИЗОБРЕТАТЕЛЬ» [Бродский 2022, 19], «Начинает с физзарядки / утро каждый ФИЗИК» [Бродский 2022, 22], «Свет погас, не видно пальцев. / Можно кошку съесть живьем, / Наглотаться спиц от пяльцев…» [Бродский 2022, 23]. В финале автор осмысляет «я» как настоящую профессию, наряду с «агрономом», «врачом», «плотником» и другими: «Эту азбуку, друзья, / сочинил вам нынче я» [Бродский 2022, 23].

Основными приемами юмористического стихотворения «Кто открыл Америку» [Бродский 2022, 14–17] становятся повтор и подхват: школьники спорят о первооткрывателе Нового Света, перечисляя исторических личностей: «“…Она открыта Дарвином!” / “Не Дарвином, а Байроном!”» [Бродский 2022, 16]. Но, кроме разговора школьников между собой, здесь еще и ведется игра автора с читателем. С одной стороны, автор использует в финале «правильные» назидательные интонации («Прошу вас убедительно / сказать им, кто действительно / Америку открыл» [Бродский 2022, 17]). С другой стороны, оказывается, что школьники в действительности многое знают, а на перемене весело и свободно, без учительского «надзора», беседуют не о чем-нибудь, а о великих открытиях, эмоционально вовлекаясь в беседу. Кроме того, им не чуждо лингвистическое чутье («Буонапартом» – «Буонарроти»). Это тот же «Китеж» Бродского, о котором он спорил с редактором, и поэт намеренно строит свое стихотворение как веселую загадку: попробуй-ка узнать, читатель, чем в действительности занимались все упомянутые личности.

Напротив, в стихотворении «Кто открыл Америку» 1995 г. [Олеар 2021, 112–113] ни один первооткрыватель не называется по имени. Стихотворение как будто продолжает диалог с читателем, начатый в раннем тексте, однако «иронический наблюдатель» уступает место лирическому герою, транслирующему иную позицию: «Карт полно теперь этой земли, / освоена каждая миля. / Но, если честно, вы верите ли, / что все в ней уже открыли?» [Олеар 2021, 112–113].

Пожалуй, исследователи и читатели еще «не все открыли» и в стихотворениях Бродского для детей. Эти произведения являются важной частью творческого наследия поэта и характеризуются многоплановостью, иронией, метафизической рефлексией, которые открывают большие возможности для изучения «детских» стихотворений в контексте всего творчества Бродского. Анализ этих текстов позволяет не только углубить понимание творчества Бродского, но и выявить новые аспекты взаимодействия детской литературы с контекстом своей эпохи.