Снаряжение верхового коня из средневекового погребения на реке Иджим в Усинской котловине

В предыдущие годы в двух номерах «Вестника НГУ» были опубликованы результаты изучения уникального для средневековой археологии Саяно-Алтая погребения взрослой женщины и новорожденного ребенка в сопровождении шкуры коня. Оно обнаружено в кургане 4 на площади могильника Саяны-Пограничное-4, входившего в зону проектируемого строительства железной дороги Кызыл – Курагино. Объем полученных в ходе раскопок материалов намного превышает рамки одной статьи, поэтому в отдельных публикациях было представлено детальное описание погребального устройства, рассмотрены гипотезы об этнокультур- ной принадлежности памятника и приведена характеристика предметов из состава личного инвентаря [Амзараков и др., 2015; 2025]. Данная статья посвящена анализу типологически разнообразного предметного комплекса из состава конского снаряжения.

Результаты исследования

Крупные кости скелетов ребенка и женщины находились в непотревоженном состоянии, однако первичный контекст расположения большинства предметов сопроводительного инвентаря оказался нарушен. Еще в процессе разбора каменного заполнения могильной ямы была обнаружена массивная позолоченная подвесная бронзовая бляха. Мелкие изделия – накладки и наконечники ремней оголовья коня – оказались частично перемещенными грызунами и вынесенными на достаточно большое расстояние за пределы могильной ямы в разветвленную систему подземных нор. Они были найдены в процессе полного разбора всех выявленных на площади кургана нор.

На первоначальных местах у черепа женского скелета были обнаружены бронзовые серьги со следами позолоты. Большинство крупных предметов находилось в районе ног. Среди них стремя, удила, псалии, скопление накладок на ремни и подвесные бляхи различных форм и размеров, железная подпружная пряжка (рис. 1, 1 ).

Часть крупных изделий из бронзы (бляхи, кольца на железных удилах и псалии) намеренно разрушена ударами тяжелого предмета, вероятнее всего, непосредственно в могильной яме, где были разрезаны и ремни конской упряжи. Это обстоятельство еще сильнее завуалировало первичный контекст расположения предметов и не позволило провести детальную реконструкцию системы украшений конской амуниции изделиями из художественного металла. Стоит отметить, что рядом с черепом и длинными костями ног лошади и скелетом ребенка не обнаружено ни одного изделия, все они были приурочены к телу умершей женщины.

Предметы снаряжения верхового коня. Обнаруженные в захоронении 78 предметов конского снаряжения можно разделить на приспособления для посадки всадника (седло, подпружная пряжка, стремена), управления конем (удила и псалии) и украшения уздечного набора.

Седло. Деревянная основа седла в погребении не сохранилась. О его наличии свидетельствует ремонтное крепление, состоящее из двух железных пластин, соединенных пробоями. Крепление использовалось для стягивания треснувшей луки или полки седла (рис. 1, 6 ). Самостоятельного хронологического значения оно не имеет.

Подпружная пряжка прямоугольно-овальной формы с язычком на вертлюге (рис. 1, 5 ). По классификации Б. Б. Овчинниковой, она относится к группе железные , разряд В , раздел I , тип 2 . Пряжки подобного типа связаны с определенной формой седла и в конском снаряжении древних тюрков Саяно-Алтая и Монголии появляются около VIII в. [Овчинникова, 1990, с. 121–122, рис. 49, 22–29 ].

В алтайских погребениях с конем три подпружные пряжки на вертлюге зафиксированы на могильнике Узунтал [Савинов, 1984, рис. 4, 2–4 ], две – в потревоженном захоронении женщины в кургане 2 на могильнике Юстыд XIV [Кубарев, 2005, табл. 44, 10 , 45, 9 ]. У енисейских кыргызов пряжки с язычком на вертлюге были обнаружены в чаатасе за р. Ташебой и в составе Тюхтятского клада, что позволяет расширить хронологические рамки их использования до IX–X вв. [Евтюхова, 1948а, рис. 15, 136].

Стремена (2 экз.) железные, с выделенной пластиной с прорезью для привязывания ремня-путлища. Форма округлая, диаметр ок. 18 см, ширина закругленной подножки с отчетливо выраженной невлюрой 6,5 см. Морфологическое отличие между стременами лишь в высоте пластин и наличии орнаментации на одном из них (рис. 1, 2, 3). Парадное стремя (очевидно, левое) инкрустировано серебряной проволокой по железу в технике тауширования. Орнаментом с обеих сторон покрыты шейка стремени, дужки, внутренняя и внешняя стороны подножки. При этом если форма стремени характерна для тюркских древностей, то орнамент является образцом китайского декоративного искусства, испытавшего влияние индийского и иранского художественных стилей. Небольшие по площади изображения на внутренней части подножки и части дужки со сложной, композиционно насыщенной орнаментацией (рис. 1, 3, 4). На наш взгляд, орнаментация саяно-пограничного стремени выполнена в стилистике «барокко периода позднего Тан».

Рис. 1. Могильник Саяны-Пограничное-4. Курган 4, погребение 1, погребальный инвентарь:

1 – расположение сопроводительного инвентаря; 2 , 3 – железные стремена; 4 – стремя с прорисовкой декора; 5 – подпружная железная пряжка; 6 – ремонтное крепление седла; 7 – железные удила с бронзовыми позолоченными кольцами; 8 – бронзовые позолоченные псалии после реставрации

Fig. 1. Sayany-Pogranichnoye-4 burial ground. Mound 4, burial 1, grave goods:

1 – arrangement of accompanying goods; 2 , 3 – iron stirrups; 4 – stirrup with decorative details; 5 – iron girth buckle; 6 – saddle repair fastening; 7 – iron horse bit with gilded bronze rings; 8 – gilded bronze cheekpieces after restoration

По классификации Б. Б. Овчинниковой, оба стремени из кургана 4 принадлежат к виду 2а. В степной полосе Евразии они были распространены в хронологическом диапазоне VI– IX вв., а на Саяно-Алтае существовали вплоть до XII в. Ссылаясь на наблюдения венгерского исследователя И. Диенеша, она отмечала, что именно стремена вида 2а (крупные, тяжелые, «безопасные») были принадлежностью «знатных людей» и получили распространение у тюрков-тугю [Овчинникова, 1990, с. 108–109, 112, рис. 47, 1–4 ].

Развивая тезис о социальной значимости украшенных цветными металлами стремян с выделенной пластиной, отметим, что для территории Среднего Енисея и ближайших сопредельных регионов они составляют небольшую, но весьма показательную серию. С территории Минусинской котловины в нее входят стремя из тайника у кургана № 5 Уйбатского чаатаса [Евтюхова, 1948б, рис. 14, 16], стремена из могилы 1 Ташебинского чаатаса и из кургана 5 могильника Капчалы I [Левашова, 1952, рис. 1, 40 ], стремя из д. Утинская [Кызласов, Король, 1990, рис. 26] и два из фондов Красноярского краевого краеведческого музея [Макаров, Баташов, 2007, с. 93]. В Тарбагатае (Восточный Казахстан) в прикладе погребальнопоминального каганского комплекса Елеке сазы, датируемого в пределах середины VII – середины VIII в., было обнаружено несколько стремян, инкрустированных методом насечки (таушировки) растительными орнаментальными мотивами, образующими изобразительные ряды [Самашев, 2022, с. 178–179, рис. 7]. С территории Сухэ-Баторского аймака в Восточной Монголии происходит пара стремян с орнаментированными растительным орнаментом дужками [Батсайхан, Эрдэнэбилэг, 2015, с. 178]. Украшенное растительной орнаментацией стремя входило в состав погребального инвентаря захоронения знатного воина из могильника Балык-Соок I в Горном Алтае [Кубарев, 2024, с. 100, рис. 3, 1–4 ].

Удила железные, с витыми соединенно-кольчатыми звеньями, заканчивающимися двумя кольцами, расположенными под углом 90° относительно друг друга. В меньшие из них вставлены бронзовые кольца для повода (рис. 1, 7 ). Химический анализ бронзовых колец показал высокое содержание олова и свинца.

По классификации Б. Б. Овчинниковой, удила относятся к разделу II , отделу Б , типу 9 . Оценивая сложность изготовления, она предположила, что витые звенья были изготовлены в результате сгиба и перевитости одного прута [Овчинникова, 1990, с. 93, рис. 41, 21 ]. Существует мнение, что витые удила появляются во второй половине II тыс. до н. э. И. Л. Кызла-сов отметил, что на территории Хакасии они были широко распространены в IX–X вв., но уже «в XI в. представляют большую редкость». При этом в Южной Сибири развитие форм стержней шло от витых к гладким, и основу генезиса составляли витые стержни с развернутыми в разных плоскостях кольцами на их окончании [Кызласов, 1983, с. 26, рис. 5, 2 ; табл. II, 9 ].

Псалии (2 экз.) бронзовые литые позолоченные, цельные со щитком для нащечного ремня узды, имеющим два отверстия, длина стержня S-видной формы 17,0 см, сечение овальное. Одна из них с сапожковидным завершением, вторая с простым завершением. Обе псалии сломаны на две-три части, включая отломленные щитки (рис. 1, 8 ). Форма псалий соответствует изделиям VIII–IX вв., однако материал для этого времени архаичен. Рассматривая взаимосвязь стремян с выделенными пластинами с элементами управления конем, Б. Б. Овчинникова отметила, что они входили в набор со всеми типами удил, однако S-видные и прямые псалии могли быть только железными [Овчинникова, 1990, с. 112]. Саяно-пограничный комплект является, на наш взгляд, редким, если не единственным в Южной Сибири сочетанием железных витых удил с бронзовыми позолоченными псалиями.

Помимо удил, управление конем осуществлялось с помощью упряжи, состоящей из оголовья, повода и, судя по большому количеству металлических украшений, нагрудника (ремня, охватывающего грудь лошади и соединенного с полками седла и подпругой). Тройники в уздечный комплект саяно-пограничного захоронения не входили.

Декоративно-функциональные детали упряжи.

Пряжки – 4 экз., из них три однотипные: бронзовые позолоченные, цельнолитые, оваль-но-рамчатые, с неподвижным прямоугольным коротким щитком, имеющим мысовидное окончание. Размеры 3,4 × 2,3 см, железные язычки утеряны, сохранились фрагменты кожаных ремней, к которым пряжки крепились с помощью шпеньков и тонкой бронзовой подложки (рис. 2, 1–3 ).

Рис. 2. Могильник Саяны-Пограничное-4. Курган 4, погребение 1, украшения сбруи: 1–4 – бронзовые позолоченные пряжки; 5–13 – бронзовые позолоченные наконечники ремней; 14–23 – бронзовые позолоченные накладки

Fig. 2. Sayany-Pogranichnoye-4 burial ground. Mound 4, burial 1, harness decorations: 1–4 – gilded bronze buckles; 5–13 – gilded bronze belt tips; 14–23 – gilded bronze overlays

Б. Б. Овчинникова выделяет подобные пряжки в тип 10 , вариант б и относит их к VII – началу IX в. По ее мнению, в Саяно-Алтае они массово встречаются в древнетюркских захоронениях с конем, но в качестве поясных применялись довольно редко [Овчинникова, 1990, с. 26, 28, рис. 22, 28 , 29 ]. В саяно-пограничном погребении 4 все три пряжки обнаружены рядом с конской гарнитурой, но напрямую связать их с ремнями оголовья или узды не представляется возможным. Варианты их использования могут быть разные. Отметим, что в джаргалантинском кургане 2 «две бронзовые пряжечки и ременной наконечник» были найдены у левого стремени погребенной лошади, и это указывает на то, «что стремя не было закреплено, а его можно было подтягивать или удлинять по мере надобности» [Евтюхова, 1957, с. 216].

Четвертая пряжка (рамка и язычок утеряны) относится к другому типу. Она также бронзовая позолоченная, но с подвижным щитком – прямоугольным коротким, с мысовидным концом, его размеры 1,7 × 1,9 см (рис. 2, 4 ).

Наконечники ремней (9 экз.) разнообразные по форме и орнаментации. Бронзовые позолоченные, небольшие по размерам, изготовлены методом техники ручного тиснения (басма), крепились на концах ремней при помощи шпеньков и подложки в виде пластины или шайбы (шпеньковый способ) (рис. 2, 5–13 ). Выделяется наконечник индивидуальной формы (под-овально-пятиугольный), прикрепленный к ремню с помощью трех шпеньков и бронзовой подложки. Лицевая сторона украшена плохо различающейся низкорельефной фигурой животного на позолоченном фоне (рис. 2, 5 ). Точные аналогии нам не известны, можно лишь отметить, что стилистика изображения близка к рельефному рисунку на одной из сбруйных блях (рис. 4, 5 ).

Четыре «фестончатых» бронзовых наконечника с вертикальным ребром по центру и железной подложкой (рис. 2, 6–9 ) (по Б. Б. Овчинниковой – тип 4 , зубчатые с мысовидным завершением) входят в один декоративный ансамбль с накладными бляхами (рис. 3). Б. Б. Овчинникова отметила, что в разных регионах концевики подобной формы датируются в пределах второй половины VII – начала VIII в. [Овчинникова, 1990, с. 89, рис. 40, 23 ].

Еще четыре бронзовых позолоченных наконечника имеют прямой верхний край и мысо-видное завершение. Всю центральную часть занимает низкорельефное изображение шестилепестковой цветочной розетки (рис. 2, 10–13 ). Благодаря подложкам сохранились фрагменты кожи. Особенно хорошо система крепления прослеживается на наконечнике с четырехлепестковой бляшкой на длинном шпеньке, которая вместе с бронзовой обоймой жестко фиксировала соединение ремней (рис. 2, 13 ).

Накладные бляхи овальной формы (10 экз.) бронзовые позолоченные, размеры 2,8 × 1,7 см. Изготовлены методом техники ручного тиснения, крепились на уздечных ремнях при помощи двух шпеньков. Центральную часть лицевой стороны занимает низкорельефное изображение восьмилепесткового цветка (рис. 2, 14–23 ). Аналогичный технический прием и художественный мотив прослеживается на вышеописанных наконечниках ремня с шестилепестковым цветком, что позволяет считать, что все они происходят из одной мастерской.

В близкой стилистической манере изготовлены 18 четырехлепестковых накладок на уздечный набор из Копенского чаатаса [Евтюхова, 1948а, рис. 42], украшения «парадного сбруйного набора верхового коня средневекового аристократа» из клада, обнаруженного у с. Катюшкино в Республике Хакасия [Бородовский, Оборин, 2019, с. 336–337, рис. 1, 1 , 2 , 4 , 4, 1 , 2 , 4 ] и бляхи из древнетюркского погребения в кургане 29 могильника Юстыд XII [Кубарев, 2005, рис. 21, табл. 31, 1–3 , 5–7 ].

Накладные фестончатые бляхи вытянутой лепестковидной формы (24 экз.) бронзовые, размеры 3,0–3,5 × 1,5 см. Изготовлены методом техники ручного тиснения, и, судя по размерам и качеству исполнения, для этого применялось не менее двух матриц. На ремнях бляхи крепились при помощи двух-трех шпеньков, железных подложек и шайб. Лицевая сторона разделена по вертикали рельефной полосой (см. рис. 3). Близкие аналогии, выполненные из золота и серебра, встречаются в различных регионах Южной Сибири и в Забайкалье (па- мятники хойцегорской культуры IX–X вв.) [Овчинникова, 1990, с. 88, рис. 40, 26–28]. Отметим находку фестончатых блях «довольно грубого литья» в Копенском чаатасе [Евтюхова, 1948а, с. 38, рис. 58]. В контексте анализа всего саяно-пограничного предметного комплекса особый интерес представляют находки из рассмотренного выше погребения в кургане 2 на могильнике Джаргаланты в Монголии [Евтюхова, 1957, с. 215, рис. 5, 5], погребений Горного Алтая и Тувы. В кургане 28 могильника Юстыд XII [Кубарев, 2005, табл. 28, 1, 3–5, 35, 3] 10 золотых фестончатых блях украшали сбрую коня в погребении 30-летнего «знатного тюрка» в кургане МТ-57-XXVI в Монгун-Тайге [Грач, 1960, рис. 27].

Рис. 3. Могильник Саяны-Пограничное-4. Курган 4, погребение 1, украшения сбруи: 1–24 – бронзовые фистончатые накладки

Fig. 3. Sayany-Pogranichnoye-4 burial ground. Mound 4, burial 1, harness decorations: 1–24 – bronze fist-shaped overlays

Подвесные бляхи (9 экз.) бронзовые, литые, гладкие и орнаментированные. Размеры от 7,4 ×6,1 до 6,1 × 3,5 см, при толщине 2–3 мм. Форма листовидная, хотя зачастую ее определяют как сердцевидную.

Гладкие бляхи (4 экз.) плоские, луженые, с округлой петлей для подвешивания, по краям разрывы (рис. 4, 1–4 ). В Минусинской котловине наиболее представительная серия из семи гладких блях обнаружена в кыргызском кургане 1 могильника Капчалы I [Левашова, 1952, с. 128, рис. 1, 28 , 29 ]. Другой крупный набор (19 экз.) «кресаловидных» и «сердцевидных» блях происходит из Кузнецкой котловины. Они обнаружены в погребениях с кремациями и в жертвенных комплексах некрополя IX в. н. э. Ваганово I (курганы № 2, 5 и 7) [Бобров и др., 2010, с. 45, рис. 31, 18 , 36 , 37 , 40 , 42 , 37, 5 , 52, 1–5 , 30–38 ]. Дополняют эту коллекцию находки пяти массивных бронзовых блях из могильника Сапогово (курганы № 13, 16 и 19) [Илюшин и др., 1992, с. 24, рис. 35, 17 , 42, 13 , 49, 13 , 14 , 51, 32 ].

Рис. 4. Могильник Саяны-Пограничное-4. Курган 4, погребение 1, украшения сбруи:

1–4 – бронзовые луженые подвески; 5–9 – бронзовые позолоченные орнаментированные подвески

Fig. 4. Sayany-Pogranichnoye-4 burial ground. Mound 4, burial 1, harness decorations:

1–4 – tinned bronze pendants; 5–9 – gilded bronze ornamented pendants

Б. Б. Овчинникова, выделив гладкие листовидные бляхи в тип Б , отметила, что в Южной Сибири они встречаются в погребениях, совершенных по обряду трупосожжения, а в погребениях с конем они известны только в Монголии [Овчинникова, 1990, с. 88, рис. 40, 14 ]. Очевидно, к этому списку следует добавить и погребения со шкурой коня из Усинской котловины.

Орнаментированные бляхи (5 экз.) позолоченные, разбиты на несколько частей, на четырех изделиях петли для подвеса обломаны. Среди них выделяется рельефная бляха с утраченными частями. На покрытую мелкими пуансонами центральную зону нанесено изображение двух изогнутых в прыжке кошачьих хищников. Размеры 6,5 × 4,5 см, толщина до 3 мм (рис. 4, 5 ). У двух идентичных блях (рис. 4, 6 , 7 ) центральную часть занимает рельефное изображение лепесткового цветка, в который вписан в оттиск шестиугольника. Размеры 6,5 × 5,4 см, толщина до 2 мм. От четвертой бляхи сохранился крупный фрагмент с рельефным желобком по краю и рисунком, напоминающим крупное соцветие цветка. Размеры 5,5 × 4,8 см, толщина до 2 мм (рис. 4, 8 ). Пятая бляха с объемными изображениями двух оппозитных кошачьих хищников (судя по наличию грив и кисточек на хвостах, – львов), расположенных сверху и снизу. Хищник в нижней позиции повернул голову к верхнему, поза которого передана в прыжке с раскинутыми лапами (рис. 4, 9 ).

Подчеркивая особенности подвесных орнаментированных блях, отметим, что в тайнике, обнаруженном в центральной части кургана № 6 Копенского чаатаса, находилось 13 экз. подвесных блях листовидной формы с вырезанными краями, «отделанными рельефным спирально-растительным узором», и с изображением «разъяренных львов» [Киселев, 1951, с. 586–587, табл. LVII, 9 ]. Предметы из тайника Копенского чаатаса имеют практически детальное совпадение с украшениями седла и сбруи из катюшкинского клада [Бородовский, Оборин, 2019, с. 338–339, рис. 1, 8 , 3].

Ни у кого из исследователей не вызывает сомнений принадлежность крупных блях к украшению конской упряжи. Для Южной Сибири нам известен лишь один случай, когда посеребренная подвеска была использована в качестве украшения человека [Савинов и др., 1988, с. 98, рис. 12, 6 ].

Материалы саяно-пограничного погребения, включающие яркие и неординарные предметы, содержат потенциальные возможности для выбора самых разных исследовательских направлений. В контексте задач данной статьи остановимся на вопросах гипотетической реконструкции расположения украшений на конской узде.

В разные годы исследователями были предложены различные варианты реконструкции уздечного набора. Л. А. Евтюхова отмечала, что по расположению бляшек на сбруе северной лошади из могилы 2 могильника Джаргаланты хорошо прослеживается общая схема ее убранства [Евтюхова, 1957, с. 215, рис. 5, 4 ]. Барнаульские исследователи пришли к выводу, что максимальный набор украшений из подвесных блях мог состоять из 13 экз., а с учетом налобной подвески из 14 экз. Реконструируя расположение украшений на оголовье и нагруднике из могильника Джаргаланты, они представили схему, на которой на налобный ремень помещали три бляхи листовидной формы: крупная в центре и две по краям налобного ремня на уровне глаз лошади. На нагруднике подвешивалось пять блях: одна по центру и по две по бокам. Графические и скульптурные изображения тюркских всадников из китайских памятников VII–VIII вв. позволяют отметить ситуации, при которых украшались суголовье и нагрудник или суголовье и накрупник. Подобная схема могла быть заимствована тюрками в Китае в эпоху Второго Восточно-тюркского каганата (682–744 гг.) [Горбунова, Тишкин, 2005, с. 46–48, рис. V, 2 ].

Опираясь на наблюдения коллег, мы можем предположить, что, помимо небольших накладных бляшек овальной и фестончатой формы и наконечников ремней, оголовье узды из саяно-пограничного погребения украшало четыре подвесные позолоченные орнаментированные бляхи: три на налобном ремне (одна с изображением животных в центре и две парные по сторонам от нее) (рис. 4, 5–7) и одна на наносном ремне (рис. 4, 8). На нагруднике помещалось пять блях: одна со львами по центру и по сторонам от нее по две гладких луженых (рис. 4, 1–4, 9). При этом мы не исключаем, что возможны и другие варианты реконструкции.

Хронология предметного комплекса определялась по данным сравнительно-типологического и радиоуглеродного методов датирования.

Что касается сбруйных украшений, то для копенских блях предложены временные рамки VI–VIII вв. [Киселев, 1951, с. 586–587]. Погребение в Джаргаланты датировано VII–VIII вв., однако с учетом всего предметного комплекса, включая монеты, может быть отнесено к VIII–IX вв. [Евтюхова, 1957, с. 215]. Время существования конских украшений из алтайских памятников приходится на второй период древнетюркской культуры (период Б, начинающийся с VII в.), а в Кузнецкой котловине ограничено IX в. [Тишкин, Горбунова, 2003, с. 60; Бобров и др., 2010, с. 45].

На наш взгляд, наиболее обоснованна точка зрения Д. Г. Савинова, включившего гладкие листовидные бляхи, найденные в Монголии, Минусинской котловине и Приобье, в ранний древнетюркский предметный комплекс. Бляхи, украшавшие нагрудный и подшейный ремни, по его мнению, появились у населения Южной Сибири в VIII–IX вв. [Савинов, 1984, с. 39, табл. IV, 13 , V, 9, XI, 16 ].

Сложнее определить точное время бытования витых удил в комплекте с бронзовыми пса-лиями. Если витые удила встречаются с VII в., а на территории Минусинской котловины «господствуют в IX–X вв.», то в XI в. они «представляют большую редкость» [Кызласов, 1983, с. 26]. На наш взгляд, бронзовые позолоченные псалии служат примером использования ритуальной архаики. Их включение в один комплект с витыми удилами с позолоченными кольцами можно рассматривать как желание соблюсти единство стиля в оформлении «золотой узды».

Таким образом, рассмотренные аналогии позволяют отнести предметный комплекс из рассматриваемого нами погребения к VIII–X вв. Однако существенную корректировку в эту датировку вносят данные радиоуглеродного анализа, согласно которым с вероятностью 93,3 % захоронение женщины и ребенка могло произойти в период с 862 по 1224 гг. Даже с учетом ранней даты это на 22 года позднее завершения военного противостояния кыргызов и уйгуров.

Объяснения этого могут быть различными, включая и то, что известные по китайским летописям уйгуры не хоронили своих умерших в сопровождении шкуры коня [Амзараков и др., 2015, с. 158–159]. В то же время источники сообщают, что часть уйгурских войск и кочевий во главе с Кулуг Багом перешла на сторону кыргызов и во многом обеспечила их победу. Благодаря этому уйгурская элита, оставшись на территории Тувы после 840 г., смогла сохранить за собой ведущее место в социальной иерархии Кыргызского каганата. Вероятно, с этими событиями можно связать последующее проживание на территории Тувы различных родовых групп, носителей таких этнонимов и эпонимов, как кыргыз, уйгур, он-уйгур, ондар-уйгур, кара-уйгур [Потапов, 1983, с. 200].

Практически весь набор предметов снаряжения коня саяно-пограничного погребения обладал наибольшей престижностью в кочевом обществе. Изделия из золота, которое во все времена является социальным маркером, отсутствуют. Однако украшения и большинство деталей убранства коня изготовлены методами тауширования серебром и огневого золочения, относящимися к престижным технологиям. При всей яркости и некоторой «парадности» они типичны для материальной культуры древних тюрок и обладают всеми признаками транскультурного предметного комплекса. Возможно, часть вещей не использовалась в повседневной жизни, а являлась подношениями умершей, извлеченными из семейной или родовой сокровищницы. Оценивая инвентарь в качестве социально значимого показателя, мы можем отнести женщину и ребенка, погребенных в могиле 4, к представителям высшей аристократии. Их посмертная социальная идентичность ассоциативно сохранялась посредством ценного для семьи и дорогого для того времени предметного набора, который в ходе погре- бального обряда был преднамеренно разрушен. В литературе можно встретить различные объяснения подобной ритуальной практики: от желания уберечь захоронение от разграбления до веры в то, что сломанная вещь – это мертвая вещь, предназначенная для покойного. Разрушение конской узды привело к стиранию символической границы между профанным и сакральным содержанием этого предмета.

Заключение

По данным радиоуглеродного анализа, датировка захоронения женщины с ребенком в кургане 4, совершенного по обряду трупоположения со шкурой коня, имеет излишне широкие хронологические рамки (IX–XIII вв.). Учитывая многочисленные и очень близкие аналогии среди материалов древнетюркских памятников Саяно-Алтая и Монголии VIII–X вв., они могут быть сужены до второй половины IX – X в. (но не ранее 862 г.). При этом имеющий архаичный облик сопроводительный инвентарь, переживший время своего расцвета в VIII–IX вв., может быть намного старше своих «владельцев». В первую очередь это относится к «семейной реликвии», представленной полным комплектом снаряжения верхового коня.

Несмотря на неординарность, инвентарь из саяно-пограничного погребения является частью транскультурного предметного комплекса, составляющего «вещный мир» привилегированных слоев древнетюркского общества. Причем находки в мужских и женских захоронениях типологически близких наборов позволяют считать их гендерно нейтральными. Они не содержат каких-либо бесспорных этнических индикаторов, указывающих на принадлежность носителей обряда погребения со шкурой коня к уйгурской или тогуз-огузской этнополитической конфедерации. Наряду с находкой в могильнике Койбалы I конского снаряжения и позолоченных серебряных серег, интерпретированных как изображение богини Умай [Скобелев, 1990], предметный комплекс из Саяно-Пограничное-4 можно считать эталонным для выделения в Саяно-Алтае элитных погребений в сопровождении шкуры коня.