Социально- и лингвофилософские аспекты миграционного существования в паттерне «Миграционно-лингвистическая инициатива» (MLI)

,

,

Введение . В динамичных обстоятельствах жизни современного социума миграция обретает форму человеческого существования, сталкивающегося с проблемой установления социального порядка, который выкристаллизовывается на пересечении «становящегося поведения» и «готовых норм» (Метелёв, 2011), свойственных как культуре, онтологически близкой природе мигранта, так и социальному контексту, с которым мигрант интегрируется. И.С. Метелёв полагает, что «миграцию» необходимо переосмысливать как полную социальную форму, которая включает видовое качественное разнообразие ее проявлений. Введение ученым в качестве единицы социально-философского анализа этого феномена терминологической единицы «миграционное существование» позволяет сосредоточить внимание на социальном, жизненном мире человека в универсальности исторических проявлений, многомерности перемещений (передвижений), доказывающем «изменчивость представлений о типах социально-человеческого существования, различных сообществах, в их «правилах» и эволюционном развитии» (Метелёв, 2011: 77). Единое миграционное существование становится реальностью, что обусловливает значимость философского анализа процессов миграционности, направлениями которого должны стать «призрачность» миграционного опыта, научные онтологии путешествий и странствий, тематика «дома» и «дороги» (Метелёв, 2011: 77), проблематика языкового существования мигранта и мигрантского языкового коллектива. В таком случае становится очевидным иной - социально-философский - ракурс рассмотрения мигранта как языковой личности. А.В. Сахарова предлагает в качестве модели языковой личности, базирующейся на единстве лингвистики, психологии и философии, «рассматривать личность носителя языка через речевую деятельность, представленную в виде триадичной структуры: интенция – высказывание – оценка»¹, опираясь на аналогию, проводимую Т.Е. Владимировой между языковой личностью и деревом. Т.Е. Владимирова уподобляет корни дерева этико-эстетическим ценностным представлениям, ствол – возникающим интенциям, «а тесно переплетенные между собой ветви кроны символизируют язык, речь и дискурс как способы бытия “человека говорящего”» (Владимирова, 2012: 31).

Социальные преобразования начала ХХ в. сосредоточили внимание ученых на роли речевой деятельности – бытии «человека говорящего» - в формировании нелингвистической реальности. В своей социальной роли речевая деятельность различается, как полагали представители Пражской лингвистической школы, в зависимости от связи с внелингвистической реальностью (Тезисы Пражского лингвистического кружка…, 1967): речевая деятельность, или деятельность коммуникативная, дифференцируется позиционно либо как функция общения (если направлена к обозначаемому), либо как функция поэтическая (если направлена к самому знаку). В функции речевой деятельности как средства общения выделяется биномная конфигурация, или два центра тяготения: «ситуативный», контролируемый практическим языком (дифференциация языкового состояния осуществляется через использование дополнительного лингвистического контекста), и «концептуальный», функционально структурируемый теоретическим языком, или языком формулировок (формируется замкнутое целое с использованием слов-терминов и фраз-суждений, создаваемое для обретения языком точности и полноты). При этом в качестве задачи первостепенной важности «пражисты» полагали теоретическое познание современной нормы литературного языка (Общие принципы языка культуры…, 1967). Целью теоретического вмешательства в развитие языка, в частности языка литературного, является «стремление к стабилизации, которое определяется целесообразностью (функциональная точка зрения), вкусом данной эпохи (точка зрения общеэстетическая) и соответствием подлинному состоянию современного литературного языка (синхронная точка зрения)» (Общие принципы языка культуры…, 1967: 397).

Конец ХХ и начало ХХI в. ознаменованы глобальными миграционными процессами, что обусловливает актуальность размышлений о языковой и когнитивной «мобильности» - способности социума и обслуживающих его теоретических парадигм оперативно реагировать на происходящие трансформации и предлагать адекватные в складывающейся эпистемической ситуации концептуальные каркасы. В этом плане заслуживает внимания эпистемологический проект «Миграционно-лингвистическая инициатива» (MLI) Токийского университета иностранных языков (TUFS). Сочетание общеэстетической и синхронной точек зрения представлено в «твердом ядре» (в терминологии Имре Лакатоса (Лакатос, 2001)) данной исследовательской программы ‒ полифункциональной научно-образовательной системы «Миграционная лингвистика».

MLI, по оценке создателей теоретико-эмпирической языковедческой инновации1, представляет глобализированное общество, понимаемое как «мир без границ», в котором мигрантам приписывается новый социальный статус –«мостов прогресса», а многоязычие, которое они приносят, рассматривается как торжество разнообразия в полифоничном социуме. Подобный взгляд на «класс» мигрантов определяет направление работы MLI, которая сосредоточена на: а) языке; б) его влиянии на миграционный процесс; в) трактовке миграционного существования в качестве актуализации языкового бытия. В проводимых MLI исследованиях теоретизируются вопросы миграции и языка с использованием междисциплинарных подходов и методологий (Borlongan, 2019; 2022a; 2022б; 2022в; 2023; Borlongan, Lim, 2024; Borlongan, Vilog, 2024; Dumlao et al., 2024; Go et al., 2021), включая социальную философию, философскую антропологию и философию культуры.

Методы и принципы исследования . Миграционная лингвистика, или лингвистика миграции, понимаемая в рамках MLI в качестве междисциплинарного и многомерного исследования миграционного существования с учетом языковых аспектов в контексте динамичного процесса мобильности людей, решает несколько актуальных для синхронного состояния социума и языка задач: 1) систематическое исследование миграции как социального процесса с акцентом на взаимном влиянии языка и миграционных потоков; 2) использование языка, «фактура» используемого языка, а также инструменты и способы его усвоения; 3) понимание миграции как формы социальной динамики через призму языка и интенций языковой личности.

В исследовании используются методы систематизации научных концепций:

• ‒    построение научной теории (анализ того, как теория создает целостное, системное отображение определенной области действительности, представляя собой концептуальную систему, в которой в виде связей между ее понятиями и утверждениями отображаются свойства и отношения элементов реальных систем);

• ‒    объединение теорий (в рамках полифункциональной научно-образовательной системы «Миграционно-лингвистическая инициатива» для разработки междисциплинарного научного направления «Миграционная лингвистика»);

• ‒    диалектический метод (Скородумова, Табасаранский, 2021), позволяющий рассматривать современные социальные и языковые процессы в контексте влияния на них миграционных факторов в единстве противоречивых тенденций и сторон;

• ‒    функциональный подход к анализу языковых феноменов, основывающийся на понимании языка как системы средств выражения, служащей какой-то определенной цели (Тезисы Пражского лингвистического кружка…, 1967).

Как отмечали представители Пражского лингвистического кружка, теоретическое познание языка требует общей систематической и планомерной работы, основанной на строго синхронном и структурном методах. Такой подход предполагает постоянное внимание к взаимоотношениям элементов языка и их отношению ко всей системе языка данного периода, т. е. современного состояния (Общие принципы языка культуры…, 1967: 396).

В рамках предлагаемого к рассмотрению паттерна MLI, на наш взгляд, осуществляется переход от «языкового сознания» (структурной единицы познавательного процесса, исследуемого в рамках языковедческих теоретических и эмпирических концепций), к «лингвистическому разуму» – единице «исчисления» процессуальной семантики познания. Категория «лингвистического разума» как репрезентанта человеческого знания и функционального источника «лингвистического знания» рассматривается Юджином Фрименом и Генриком Сколимовским через призму эволюционной эпистемологии Карла Поппера (Фримен, Сколимовский, 2006). Оценивая объективность накопленного индивидом опыта, авторы отмечают: «Структура разума и концептуальное устройство разума отражают структуру и ограничения знания, сформировавшего его» (Фримен, Сколимовский, 2006: 263). «Качество» ментальных структур зависит от соответствующего развития науки и знания, что приводит к изменению концептуального устройства разума вместе со смещением и развитием системы знания. Совокупное содержание науки выражается через систему ее понятий и их взаимосвязей, что в аксиологии эволюционной эпистемологии К. Поппера называется «концептуальной сетью» (Фримен, Сколимовский, 2006). Функциональные границы «концептуальной сети» и «концептуального каркаса» в нашем случае определяются терминологическим сочетанием «миграционная лингвистика». Разум в процессе приобретения знаний ориентируется на определенные шаблоны мышления (ШМ) – организующие единицы знания (Фримен, Сколимовский, 2006). Полифункциональная научно-образовательная система «Миграционно-лингвистическая инициатива» (MLI) Токийского университета иностранных языков (TUFS) включает в себя конвенциональные ШМ («вариационистская социолингвистика», «идеология мобильности»), эвристические ШМ («миграционная лингвистика», «очуждение мигрантов в медийных ресурсах», «азиатские английские языки»), полимодальные ШМ (конференции, лекто-риумы, зимние и летние школы, ток-шоу и пр.). В данном исследовании мы сосредоточим внимание на конвенциональных и эвристических ШМ.

При конструировании ШМ MLI для разработчиков особую значимость приобрели положения социолингвистической концепции «мобильности языка» Суреша Канагараджи (Canagarajah, 2021). С. Канагараджа дифференцирует социальные феномены «миграция» и «мобильность», рассматривая мобильность как расширяющуюся парадигму, а миграцию ‒ как одну из форм мобильности. В значительной степени миграция означает перемещение социальных субъектов из одной географической локации в другую, что получает отражение в терминологическом сочетании, вводимом С. Канагараджей, ‒ «географическая мобильность». С географической мобильностью как мобильностью горизонтальной связывается предположение, что она должна обусловить вертикальную мобильность отдельных социальных субъектов в классовой структуре и, соответственно, способствовать улучшению материального положения сообществ в глобальном масштабе, что соотносится с «социальной мобильностью». С. Канагараджа полагает, что при рассмотрении перемещений социальных субъектов необходимо учитывать местность, в «контексте» которой эти перемещения осуществляются, т. е. физическую природу с ее собственными пространственно-временными ритмами. Этот аспект в концепции ученого именуется «пространственной мобильностью» и позволяет учесть тот факт, что пространство и время имеют свои собственные потоки. К потокам физической природы также относятся экологические факторы, ритмы климата, растительности и земли, что требует, как полагает С. Канагараджа, внимания к работам эпистемологов Глобального Юга, принявших теорию недвойственности и полагающих, что природа в равной степени является движущей силой и формирует человеческое мышление и поведение.

Недвойственность (адвайта) представляет собой результат слияния и гармонии внешнего и внутреннего в человеке ‒ целостность индивидуума, объединение души и ума, который не управляется воспоминаниями прошлого или проектами будущих событий, а оказывается в истинном настоящем моменте. Достижение этого состояния возможно при отказе от привычек, сложившихся в течение всего периода существования социального субъекта, «нецеплянии» за мысли трех времен (прошлого, настоящего, будущего). Подобный «настоящий» момент в значительной степени отличается от «повседневного настоящего», которое обычно «знает» социальный субъект и которое не является подлинным переживанием момента, поскольку в нем присутствуют многочисленные проекции пространства, времени, концепций и привычные иллюзии человека. Адвайта – это состояние, в котором ум не находится в проекциях ушедшего или будущего времени и пространства, пребывая «здесь», в данном моменте и месте, в самой сути происходящего и воспринимаемого. Это путь к постижению природы своего ума, открывающий горизонт чистого, незамутненного искажениями мировосприятия.

Таким образом, С. Канагараджа предлагает переосмысление господствующих структур связи мобильности и языка, вводя в парадигму изучения и формирования векторов языковой политики паттерны эпистемологии, отличной по своему содержанию от «западной», доминирующей в формировании моделей интерпретации миграционных процессов и транснационального феномена мобильности.

Томас Нейл связывает парадигму мобильности с философией процессов и, шире, с философией движения. Он утверждает: уникальность последней заключается в том, что это единственная философия, которая принимает первичность движения в качестве своей методологической отправной точки, анализируя явления в социальной, эстетической, научной и онтологической областях (Nail, 2022). В соответствии с постулатами философии движения, мир состоит из процессов, стабильное повторение которых порождает явления, которые социальный субъект может наблюдать вокруг себя, воспринимая вещи в качестве «метастабильных» паттернов неопределенного движения.

Результаты и их обсуждение. Современный человек, как отмечает Т. Нейл (Nail, 2022), чувствуя ускорение и нестабильность жизненного ритма, пытается не отставать от темпов технологических изменений. Это трансформирует его мышление и влечет за собой перемены в социальном и физическом окружении. Ученые прогнозируют в ближайшие пятьдесят лет удвоение глобальной миграции, рост переселения населения в города и мегаполисы, что приведет к формированию новой планетарной парадигмы – «движения», или синтетического описания жизни, основанного на общем опыте растущей мобильности, перемещений и нестабильности. «Мы вступаем в поразительную новую эпоху, когда каждый аспект жизни – в науке, обществе, технологиях и самой природе – все больше определяется движением и мобильностью. Философия движения – это попытка понять новый дух нашего времени, как мы сюда попали, последствия этих перемен и как мы можем лучше двигаться вместе» (Nail, 2022: 11).

Современная миграция – это феномен, обусловленный историей перемещений, изменением возможностей трудоустройства, геополитическими сдвигами, глобальным неравенством и чрезвычайными климатическими ситуациями¹. Мигрируя, люди осваивают новые социальные, культурные, политические и языковые пространства, в ходе чего меняется их идентичность в зависимости от корней (наследия и происхождения), маршрутов (путешествий, мобильности, пересечения границ), принадлежности (интеграции, отчуждения) и языка (общения, идентичности, власти, выживания). А.М. Борлонган представляет «лингвистику миграции» как новую дисциплину в дискурсе социальных и гуманитарных наук, номинация которой была введена им в англоязычный теоретический дискурс (Borlongan, 2022a). Автор подчеркивает деятельностный характер языка, являющегося незаменимым фактором в структуре миграционного процесса. В своей структурной целостности миграция может стать возможной благодаря языку, который используется для «наведения мостов», установления связей и посредничества между всеми другими детерминантами и переменными, участвующими в процессе. Использование языка в социальных коммуникациях снимает осложнения в выявлении предполагаемой вариативности коммуникации и социальной ситуационной семантики. В свою очередь, миграция как социальный процесс может многое «рассказать» о социальных функциях языка, в частности, о детерминантах, факторах и переменных, которые часто упускаются из виду при использовании, освоении и изучении языка коренным населением. Предвосхищая возможные комментарии, касающиеся абсолютного тождества номинаций научного направления в японском и германском научных дискурсах, А.М. Борлонган подчеркивает очевидное и поразительное сходство, существующее между немецкой концепцией миграционной лингвистики и новой дисциплиной, предлагаемой им (Borlongan, 2023). Оба теоретических паттерна посвящены: а) языку в контексте миграции; б) социолингвистике контактов в процессе миграции; в) структурным последствиям миграции. Однако, как констатирует японский лингвист, рассматриваемая им лингвистика миграции гораздо шире по охвату и масштабу, чем немецкая Migrationslinguistik , сосредоточившая, по его мнению, свое внимание на языковых аспектах, т. е. лингвистической реструктуризации и динамике контактов, или ориентированной больше в направлении микросоциолингвистики и контактной лингвистики (если сопоставить это с более ранними исследованиями языка и миграции, которые были в большей степени ориентированы на макросоциолингвистику или социологию языка).

Предлагаемая А.М. Борлонганом новая дисциплина, в его представлении, направлена на обеспечение адекватного отношения к языку в социальном контексте миграции, с учетом внутренних и внешних аспектов миграционного процесса, как средству, поддерживающему миграционное существование и формирующему новую логику социальных процессов. «Образно говоря, - как отмечает И.С Метелёв, - мигранты “мигрируют” из общества в общество, утрачивая при этом свою переходно-нейтральную характерность и перемещаясь в новую логику социальных процессов» (Метелёв, 2011: 78). В качестве фундаментального базиса лингвистики миграции рассматривается общая теория, нацеленная на изучение всех переменных, вовлеченных в миграционный процесс, а также на прагматическую реализацию ее теоретических положений и выводов. Ориентированность «Миграционно-лингвистической инициативы» (MLI) на изучение роли структурно-функциональных языковых образований в жизнедеятельности мигрантов придает ей черты социально-философской методологии. В фокусе наблюдений MLI миграционная культура является «естественной формой расширения общества, которая усиливает протяженность логики современного развития» (Метелёв, 2011: 78). «Лингвистика миграции», подобно социальной философии, предстает в качестве средства определения «узловых» пунктов миграционного процесса, его динамики и этапов изменения, в определении новых компонентов, форм социальной жизни, реализации многосторонних общественно-исторических связей.

Миграционная лингвистика имеет общие интересы с социолингвистикой, исторической лингвистикой, контактной лингвистикой, психолингвистикой и лингвистикой образования, что основывается на общем интересе к социальной истории языка этих дисциплин. Однако А.М. Бор-лонган уточняет, что миграция, прежде всего, - социальная проблема. Это обусловливает приоритетность ее рассмотрения с социолингвистической точки зрения, например, в «социолингвистике миграции» (Capstick, 2020), которая входит в конвенциональный шаблон научно-образовательной системы «Миграционно-лингвистическая инициатива» (MLI).

Тони Кэпстик в книге «Язык и миграция» предлагает подробный анализ взаимосвязи между языком и миграцией посредством изучения влияния миграции на непрерывную трансформацию и адаптацию языка, а исторический экскурс, предложенный автором, помогает понять, как язык эволюционировал (и продолжает эволюционировать) благодаря социальным практикам, возникшим в результате миграции (Capstick, 2020). Особое внимание Т. Кэпстик уделяет английскому языку, изменениям, которым язык подвергся в результате миграционных процессов.

Поль Кэрсвилл (Kerswill, 2010), обращаясь к социолингвистике, отмечает, что в своем виде вариационистской социолингвистики она представляет детище в основном одного ученого – Уильяма Лабова; соответственно, подход У. Лабова рассматривается в качестве классического ва-риационистского подхода к языковым изменениям (Labov, 1966; 1989; 1992; 2006). Исследования У. Лабова, как полагает П. Кэрсвилл, проясняют центральный предмет исторической лингвистики - изменение языковой системы (переход от состояния А к состоянию В на одном и том же языке за определенный период времени). П. Кэрсвилл подчеркивает, что открытие социально обусловленных вариаций и, что особенно важно, вывод о механизме изменений, лежащем в их основе, были основополагающими для осмысления языковых трансформаций с начала 1960-х гг. Прослеживая несколько этапов развития вариационистской социолингвистики, П. Кэрсвилл отмечает, что в данный период истории вариационистской социолингвистики можно обнаружить зарождающуюся бифуркацию, основанную на сочетании когнитивных моделей овладения языком и понимания его изменений. Хотя, по мнению ученого, интеграция вариационистской и когнитивно-ориентированной исследовательской традиций еще не достигнута, синергия между ними, вероятно, будет плодотворной (Kerswill, 2010).

Суреш Канагараджа, связывая рассмотрение миграции с анализом категории «мобильности», отмечает, что миграция людей представляет собой лишь одну из форм мобильности (Canagarajah, 2021). Как утверждает исследователь, слово «миграция» используется в качестве метафоры в том числе для обозначения потока товаров и знаковых ресурсов, акцентируя внимание на процессе перемещения из одного места в другое, что соотносится с географической мобильностью, в свою очередь, встраиваемой в триадическую структуру «социальная мобильность – пространственная мобильность – географическая мобильность» (Canagarajah, 2021). В целом мобильность рассматривается как социальная реальность, новая норма, определяющая идеологии мобильности и управляющая ими. С. Канагараджа предлагает модель, в которой пространственная, географическая и социальная мобильность согласуются для достижения равновесия между людьми, вещами и семиотическими ресурсами. Это должно привести к плюрализму, способствуя развитию разнородных миров и времен, а не к усилению равенства (рис. 1).

Рис. 1 . Модель согласования различных типов мобильности: модель «миграционного» равновесия¹

Fig. 1 . A Model for Matching Different Types of Mobility: A Model of “Migration” Equilibrium

1 Источник: (Canagarajah, 2021: 578).

Особое внимание в вопросах мобильности С. Канагараджа уделяет языку, подчеркивая, что западные эпистемологии мобильности оказали влияние на превалирующие конструкции прикладной лингвистики, в частности, на представления и практику преподавания языка, способствуя несбалансированному подходу к выбору места и принадлежности к нему. Доминирующими теориями языка были репрезентационалистические, в рамках которых язык рассматривается как кодирование знаний и ценностей, закрепляющихся в человеческом сознании и помогающих социальному субъекту контролировать и представлять пассивную и бессмысленную физическую природу, управлять ею. Подобные теории способствовали закреплению в лингвистике инструментализма, что позволило добиться успеха в реализации миссии телеологического прогресса. Язык при этом рассматривался как автономное, самоструктурированное, абстрактное и функциональное средство ‒ ресурс, превосходящий другие семиотические системы и способствующий рациональной деятельности человека. Изучение функциональных аспектов языка под таким углом зрения позволяет понять, по мнению С. Канагараджи, почему колониальные администраторы отстаивали английский как доминирующий язык на службе такого прогресса. Обоснование введения английского языка в Южной Азии британским администратором Томасом Маколеем в «Минутке об образовании»1 является показательным примером использования языка на службе пространственного контроля и социальной мобильности. Т. Маколей полагал, что региональные языки, к которым причислялись санскрит и арабский, уступают английскому в плане воплощения научных знаний, способствующих прогрессу, придавая языкам иерархический статус через их классификацию по степени развития во времени. С. Канагараджа высказывает предположение, что худшие формы колониальных идеологий исчезли под влиянием современных форм постмодернистской мобильности (Canagarajah, 2021).

Перемещаясь в концептуальный сегмент «эвристические ШМ», мы обращаем внимание на две публикации участников MLI: статью «Мигранты в Японии и английский язык» (Go et al., 2021), посвященную функционированию английского языка в Японии, и работу «Очуждение мигрантов в прессе: обобщение анализа репрезентации миграции в газетах основных стран пребывания мигрантов» (Dumlao et al., 2024).

Авторы статьи «Мигранты в Японии и английский язык» (Go et al., 2021) отмечают, что глобализация дала людям возможность путешествовать и даже переезжать во многие места по всему миру, что позволило странам привлекать иностранцев для временного или постоянного проживания и быть частью их общества. Япония - одна из тех стран, использующих в своих интересах навыки и таланты мигрантов, помимо различных социальных выгод, которые они приносят с собой, поэтому важно сделать их пребывание в стране максимально комфортным. Один из способов достичь этого, по мнению авторов, – правительству Японии занять определенную позицию и внедрить больше подходов, которые могли бы удержать мигрантов и мотивировать их остаться в стране. Одним из прямых путей достижения этой цели является совершенствование схем и стратегий установления связей с мигрантами и общения с ними: представляется, что в этой ситуации английский язык может быть использован в качестве основного средства общения с мигрантами.

Авторы статьи «Очуждение мигрантов в прессе: обобщение анализа репрезентации миграции в газетах основных стран пребывания мигрантов» (Dumlao et al., 2024) отмечают, что изучение нарративов средств массовой информации и их влияния на формирование общественного мнения о мигрантах и беженцах подчеркивает ключевую роль языка и настроений в конструировании образа мигрантов как других людей. Проведенный анализ с использованием инструментов компьютерной корпусной лингвистики, в частности анализа настроений и ключевых слов, позволил авторам сформировать критическое представление о том, как мигранты и беженцы изображаются в рамках различных медиа-ландшафтов, выявляя тенденции, закономерности и изменения в повествованиях средств массовой информации с течением времени. Анализ показал, что дихотомия «позитивный ‒ негативный» в изображении мигрантов средствами массовой информации имеет решающее значение для понимания образа «другого» в газетах, издаваемых в странах пребывания мигрантов. В то время как некоторые нарративы бросают вызов традиционным стереотипам, подчеркивая позитивные аспекты миграции и интеграции, другие усиливают негативные стереотипы, изображая мигрантов как часть однородной группы, связанной исключительно с проблемами и вызовами. Авторы статьи отмечают, что проведенный ими анализ продемонстрировал значимость детального освещения событий в средствах массовой информации в формировании общественного восприятия и дискурсов миграции и инаковости.

Обсуждение дискурсов миграции и инаковости соотносится с дискуссиями о сжатии пространства и времени, цифровых коммуникациях и росте социального разнообразия, обусловливающих расширение языковых контактов, в условиях которых актуальной становится проблема языковой идентичности. Как считает С. Канагараджа, языковая идентичность представляет собой категорию изменчивую, что наиболее явственно подтверждается в случае с привилегированными горожанами, «играющими» с языками для адаптации к свободно распространяющимся мет-роэтничностям (Canagarajah, 2021). Однако ученые все еще сохраняют инструменталистскую ориентацию, рассматривая использование языка как процесс, не связанный с этическими ценностями. Придерживаясь логоцентризма и репрезентативности, они приписывают языку функцию источника знаний для управления пассивной физической природой. С. Канагараджа подчеркивает, что, признавая необходимость использования лингва франка для облегчения взаимодействия между многоязычными людьми, ученые все еще находятся в поиске базовой грамматики, способной сделать общение управляемым и контролируемым для манипулирования людьми. Исследователь также отмечает: преподаватели и политики по-прежнему считают, что языки служат прибыли и прогрессу, делая ставку в образовательном процессе на сообщества и студентов, которые хотят овладеть привилегированными языками, пользуясь лингвистическим капиталом. С. Канагараджа приходит к заключению, что, адаптируя педагогику и лингвистику к целям материального прогресса посредством географической и социальной мобильности, мы неизбежно находимся во власти рыночных сил (Canagarajah, 2021).

Т. Нейл (Nail, 2022) полагает, что парадигма мобильности внесла и продолжает вносить значительный вклад в философию движения, однако те произвольные фактические ограничения, которые накладываются на эту область, открывают возможности для появления неметафизической и нередукционистской философии движения.

Заключение . Конструирование жизненного цикла теоретической инновации (innovations-of-theory) «миграционная лингвистика», являющейся ядерным компонентом в онтологии поли-функциональной научно-образовательной системы «Миграционно-лингвистическая инициатива» (MLI) Токийского университета иностранных языков (TUFS), представляет собой теоретическое познание актуальной нормы функционирования языка в локусе локальной культуры, в качестве доминирующего аспекта которой избирается социальная форма миграционной культуры. Будучи структурным элементом социальной философии, MLI анализирует тенденции смены социальных форм (фракций) развития и определяет перспективы наполнения социокультурных ресурсов развития азиатской цивилизации. Синтез социально-философского и лингвофилософского подходов при анализе миграционных процессов позволяет осуществить более глубокое изучение различных форм отчужденности людей от традиционных социальных форм.

Теоретическое вмешательство в развитие языка и, таким образом, в социальные процессы, согласно постулатам Пражского лингвистического кружка, обусловлено стремлением к стабилизации, определяемым функциональной (целесообразностью), общеэстетической (вкусом данной эпохи) и синхронной (соответствием подлинному состоянию современного литературного языка) точкой зрения. Важными показателями характеристики языка служат интеллектуальность и аффективность лингвистических проявлений. Осуществляемая интеллектуализованная речевая деятельность имеет прежде всего социальное назначение (связь с другими), что следует учитывать при моделировании концептуального каркаса описания миграции и миграционного дискурса, а также формирования общественного восприятия дискурсов миграции и инаковости.

Описание миграционных процессов в контексте парадигмы движения предполагает, согласно исследовательской позиции Т. Нейла, учет параметра «неопределенность», особенно тогда, когда мы пытаемся говорить о чем-то, не имеющем определенных границ или полностью позитивного присутствия. В таких случаях, полагает философ, возможно использовать слова «процесс» или «становление» для обозначения события, которое не является ни определенным бытием, ни небытием. «Такой процесс, как полет ласточки за жуком по небу, не является ни полностью присутствующим, ни полностью отсутствующим» (Nail, 2022: 20). Размышляя о миграции и миграционных процессах в контексте парадигмы движения, следует принять к сведению некоторые выводы Т. Нейла, в частности:

• 1)    неопределенная материя не имеет внутренней статичной идентичности;

• 2)    внутренняя статичная идентичность более соотносима с региональной стабильностью в движении или структурой в процессе;

• 3)    движение следует рассматривать не в качестве перемещения в пустом пространстве из точки А в точку В, а в качестве непрерывной трансформации: а) протяженного пространства; б) точки А; в) точки В; г) линии, соединяющей точки;

• 4)    точка А – постоянно меняющийся процесс;

• 5)    движение и изменение всего происходит неопределенно, но по относительно стабильным повторяющимся схемам.

Невозможно не согласиться с точкой зрения И.С. Метелёва, утверждающего, что трактовка социальных связей и отношений в условиях современных коммуникаций будет неполной без анализа миграционных процессов, порождающих обновленную логику современного мира, но, на наш взгляд, по-прежнему строящуюся, как и логика Аристотеля, на языковых (грамматических) категориях, объясняющих «связность» процессов социального воспроизводства в пространстве и во времени.