Социальные факторы криминализации Петербурга второй половины XIX века (ретроспективный анализ управленческого коллапса в сфере миграции)

Введение .

Вторая половина XIX века для Санкт-Петербурга стала периодом трансформации, социального усложнения и стремительного демографического прироста. Город, задумывавшийся как имперская витрина, административная столица и символ государственного порядка, оказался включен в процессы, которые не подчинялись прежней логике бюрократического конструирования пространства. Этому способствовал комплекс социальных факторов, среди которых наиболее существенными являлись:

• –    отмена крепостного права;

• –    развитие промышленности;

• –    технологический прогресс;

• –    специфика коммуникационной архитектуры;

• –    расширение рынка труда;

• –    растущая потребность столицы в дешевой рабочей силе.

Показательно, что изменения инициировались не только пребывающими в город, но и предприимчивыми представителями богатых сословий, подключивших капитал в процесс стихийной застройки.

В результате, Петербург все менее был городом учреждений и все более становился городом прибывающих, «снимающих углы», работающих сезонно, сохраняющих связь с деревней, но уже не живущих в деревенском порядке.

Таким образом, естественным образом сформировались предпосылки для изменения социально-демографических характеристик населения, что, в свою очередь, повлияло на ряд социальных процессов, складывавшихся в городе, включая области культуры, экономики, социальноправовых отношений, и, прежде всего – качественно-количественных характеристик социальных нарушений, фиксируемых на уровне города.

Исследовательский интерес к этому кейсу состоит не только в историческом описании городского роста, но и в социальной аналитике формирования и функционирования универсальных механизмов маргинализации городского пространства. Фактически, здесь начинает работать принцип: криминализация возникает не там, где появляется миграция как таковая, а там, где миграционный поток разрушает старые формы социального контроля быстрее, чем публичное управление создает новые формы включения.

Как таковая, проблема заключалась не в приезжих крестьянах, а в том, что город получил массу новых жителей, но продолжал мыслить их как временных рабочих, «пришлых», административно учитываемых, но социально не устроенных.

Материалы и методы . В ходе исследования применяются классические методы научного анализа, такие как анализ, сравнение, абстрагирование, дедукция и синтез. Также в рамках работы применяется исторический подход и теоретические положения структурного функционализма.

При исследовании поставленной проблемы для нас важны два понятия, через которые мы рассматриваем ее: «управленческий коллапс» и «аномия».

Понимание недостаточно эффективной управленческой функциональности основывается в настоящем исследовании сквозь призму работ выдающихся теоретиков урбанистики Петербурга, таких как Дж.Х. Бейтер [1], Д.Р. Брауэр [2], Э.Дж. Экономакис [3] и Р.Э. Зельник [5], а также О.В. Смуровой [12], Л. Лурье, А. Хитрова [8] и Б.Н. Миронова [11]

Опираясь на работы этих авторов, мы пришли к выводу о том, что управленческий коллапс для Петербурга второй половины XIX века означает не полное отсутствие власти, а гораздо более тонкое явление – власть видит движение населения, но не понимает, как превратить его в устойчивую городскую интеграцию.

Процесс естественной криминализации городского пространства мы рассматриваем в контексте исследования Дж. Нойбергера [4] и Б.Н. Миронова [10], тогда как возникновение и рост аномии – в контексте классических исследований Р.К. Мертона [9] и Э. Дюркгейма [6; 7].

Различие в понимании аномии здесь не противоречит исследовательской логике, напротив, мы полагаем, что в Петербурге второй половины XIX века на начальном этапе наличествовал рост аномии в дюркгеймовском смысле (прошлые ценности – ценности крестьянской общины разрушены, а новые еще не оформлены); в дальнейшем, наличествовало усиление аномии в мертоновском смысле (Петербург принимал новых горожан, но не предоставлял институциональных механизмов достижения социального успеха).

Обсуждение . Результаты .

Статистика городских переписей убедительно показывает масштаб миграции. По данным переписи 1869 года, в Петербурге проживало 667963 человека, из них крестьян обоего пола – 207007. К 1890 году численность населения достигла 954400 человек, а число крестьян – 501746; таким образом, крестьяне стали не периферийной группой, а одной из главных социальных масс столицы [11]. При этом городская повседневность воспроизводилась преимущественно людьми, для которых Петербург не был наследуемым жизненным миром. Они входили в город (зачастую экстремально) через рынок труда, казарменное жилье, артель, землячество, трактир, фабрику, лавку, двор, но далеко не все- гда через школу, семью, гражданскую общину и легальные институты самоуправления.

Крестьянская миграция в Петербург была неоднородной, но имела устойчивую географию и социальную логику. Существенную роль играли выходцы из Ярославской, Костромской, Тверской, Новгородской, Псковской, Архангельской и других губерний северо-западного и центрального пояса России [12].

Практика отходничества трансформировалась из разовой в сезонную, тогда как сезонная, как правило, закреплялась в виде уязвимой оседлости. Если в первые десятилетия эскалации миграции крестьянин проводил в столице значительную часть года, зарабатывал деньги, но сохранял семью, земельную привязку, обрядовую идентичность и символический центр жизни в деревне, то ближе к началу 20-го века речь идет, скорее, о появлении новой прослойки жителей столицы. При этом последствия «двойной локальности» сохранялись.

Мигрант был уже недостаточно деревенским для прежнего общинного порядка, но еще недостаточно городским для включения в устойчивую городскую структуру. Он находился в промежуточном состоянии, которое можно назвать институциональной лиминальностью. Здесь важно то, что в городской среде формировались параллельно существующие социальные слои, реальность и повседневность которых отличалась принципиально.

Город становился пространством не только сословного соседства, но и сословного трения.

Дворянско-чиновничий Петербург, купеческий Петербург, ремесленно-артельный Петербург, фабричный Петербург и Петербург низовой уличной экономики существовали рядом, но не образовывали единого морального порядка.

В отличие от деревни, где бедность могла смягчаться плотностью родственных, приходских и общинных связей, городская бедность становилась анонимной [11]. Человек мог быть окружен тысячами людей и одновременно лишен признания, защиты и наблюдения. Возрастно-половая структура миграции усиливала напряжение городской среды. Молодой мужчина, оторванный от семьи, включенный в тяжелый трудовой режим, проживающий в перенаселенном помещении и не имеющий устойчивой перспективы восходящей мобильности, становился типичным персонажем модернизационного города.

Подобная ситуация объяснима через аномию в концепции Р.К. Мертона, но именно через его концепцию выстраивается закономерный вывод: отсутствие легальных институтов достижения социального успеха при долгом кризисе амортизируется маргинальной институциональностью.

При этом ситуация фактически развивалась без контроля и управления государственными орга- нами, когда городская полиция могла задерживать, регистрировать, высылать, надзирать, однако, она не могла заменить жилье, трудовой договор, семейную социализацию, образование, санитарный контроль, социальную помощь и институциональное посредничество между деревней и городом.

Криминализация Петербурга была связана с расширением тех социальных промежутков, где официальная норма не исчезала, но утрачивала практическую действенность. Формируясь хаотично, стихийно, в условиях аномии в городе разрасталась социальная прослойка так называемого «дна». Именно здесь локализовывались зоны повышенного риска (пьянство, мелкие кражи, уличные драки, проституция, нелегальная торговля, мошенничество, насилие в трактирах и ночлежных пространствах).

Массовая крестьянская миграция обострила проблему перенаселенных квартир, углов, коек, ночлежек, рабочих казарм и трущобных зон. Здесь важно понимать, что жилище, с точки зрения социологии повседневности – это не только физическое укрытие, но и институт нормализации повседневности. Там, где отсутствуют семейные ритмы, приватность и устойчивое соседство, где жилье превращается в место кратковременного сна, резко снижается плотность морального контроля. Эти места становились пространством альтернативной социализации. Фактически, здесь маргинализация воспроизводилась и институциализировалась, когда вчерашние крестьяне учились городским навыкам, но далеко не всегда навыкам легального поведения.

В пространстве постоялого двора, ночлежки, трактира и рабочих казарм формировалась своеобразная культура выживания, где граница между допустимым и преступным могла становиться подвижной.

Следует отметить, крестьянская миграция не разрушала город однозначно. Напротив, она строила, обслуживала, кормила и экономически оживляла Петербург. Без нее невозможны были промышленное развитие, торговля, транспорт, коммунальное обслуживание, строительство, бытовая инфраструктура. При этом сама экономика и управленческая система города способствовала возникновению криминогенных ниш. Для части мигрантов преступление становилось не выражением устойчивой криминальной идентичности, а ситуативной стратегией адаптации в условиях неопределенности. В этом смысле, мелкая преступность была не столько «профессией», сколько побочным языком городской бедности. Теневая экономика здесь зачастую соседствовала с легальной, а как таковой город, хоть и нуждался в гибком, дешевом и дисциплинируемом труде, но не обеспечивал соответствующей социальной защиты.

Основной смысл управленческого коллапса заключался в том, что город зависел от мигрантов

• ©    Бабкина Е.В., Зотов А.Ю., Плотников В.В.

функционально, но не признавал их полноценными субъектами городской жизни. Изменение урбанистики также было противоречивым: необходимо было обеспечить доступным жильем, приносящим сверхприбыль огромное количество приезжих, но, при этом они сами не воспринимались как равноценные социальные субъекты (скорее, как средства). Они были нужны как рабочие руки или как источник дохода за счет ренты, но нежелательны как социальное присутствие. Такой разрыв между экономическим включением и гражданско-институциональным исключением является одним из ключевых механизмов криминализации.

Таким образом, в рамках охваченного круга вопросов, сохраняет дискуссионный характер проблематика точной оценки уровня влияния крестьянской миграции на криминализацию Петербурга. Вместе с тем, сам факт влияния данного фактора на социально-демографические и экономические характеристики населения, условия