Социальные ожидания в обществе как механизм ресоциализации участников боевых действий

Александр Григорьевич Караяни, доктор психологических наук, профессор, профессор кафедры военно-психологической работы, академик военных наук, член-корреспондент РАО, член Экспертного совета Комитета Государственной Думы по обороне 1; ;

Аlexandr G. Karayani, Doctor of Science (in Psychology), Professor, Professor at the chair of Military and Psychological Work, Academician of Military Sciences, Corresponding Member of Russian Academy of Education, member of Expert Council of the State Duma Committee on Defence 1; ;

Sergey А. Protsenko, Candidate of Science (in Psychology), Director of Centre of Development and Analytics of the Institute of Higher School of Public Administration of Russian Presidential Academy of National Economy and Public Administration 2; ;

Актуальность, значимость и сущность проблемы. Завершение военных событий всегда ставило перед воюющими сторонами ряд чрезвычайно актуальных и социально важных задач, связанных с поствоенной реинтеграцией общества.

Во-первых, по окончании военных конфликтов появляется необходимость в осуществлении организованного психологического возвращения участников боевых действий в мирную жизнь и перевода их психики с военного на мирный режим функционирования. Эта задача обозначается в разных государствах как «социально-психологическая реадаптация» (Россия) [1–3], «декомпрессия в третьем месте» (Великобритания, Канада и др.) [4–7], «шлюзование» (Франция, Бельгия) [7], «транзит» (США) [8].

Во-вторых, остро встает задача мягкого, бесконфликтного встраивания ветеранов боевых действий в сложную социальную структуру дезинтегрирован- ного военными событиями общества, «перекрестного» овладения ветеранами и их социальным окружением социальными нормами друг друга, а также новыми ценностями и правилами обращенного к миру социума. Совокупность этих процессов обычно квалифицируется как социализация.

В-третьих, безусловно, потребуется большая работа по оказанию медико-психологической помощи ветеранам, страдающим различными психическими расстройствами, связанными с пережитыми ими боевыми психическими травмами, утратой боевых товарищей, ранениями, ампутациями, нахождением в плену и т. д.

Это кластер задач принято относить к психологической реабилитации ветеранов боевых действий.

В-четвертых, необходимо проектировать ресоциализацию как часть социальной функции государства — в виде перехода от модели «гарантирующего поставщика услуг» к модели «создателя экосистемы социальных норм». В такой экосистеме законодательные гарантии и экономические стандарты являются не конечной целью, а стартовой платформой для запуска самоорганизующихся процессов в обществе, что в итоге и составляет основу подлинного государственного суверенитета и устойчивого доверия.

Вопросы социально-психологической реадаптации и психологической реабилитации ветеранов боевых действий достаточно подробно освещены в психологической литературе [1–3; 9; 10]. Однако проблемы послевоенной ресоциализации ветеранов остаются, по существу, неисследованными. Наиболее важными из этих проблем являются следующие.

Во-первых, в научном пространстве сложилось одностороннее, усеченное видение психологических последствий участия военнослужащих в боевых действиях. Большой и многообразный пласт психологических проявлений, отмечаемых у ветеранов боевых действий, по существу, сводится к посттравматическому стрессовому расстройству. И это несмотря на то что, по самым строгим оценкам, уровень посттравматического стрессового расстройства (далее — ПТСР) у ветеранов боевых действий в Великобритании, Израиле, Нидерландах не превышает 4% от общего числа участников, а у американских военнослужащих находится в пределах 12%. В России, по данным Национального медицинского исследовательского центра психиатрии и неврологии им. В. М. Бехтерева, прогнозируются ПТСР в пределах 3–11% непосредственных участников боевых действий [1; 9].

Между тем исследования показывают, что в общем потоке ветеранов боевых действий, кроме страдающих ПТСР, выделяются категории лиц: устойчивых;

испытывающих посттравматический рост; переживающих кризис реадаптации; «оставшихся на войне». Кроме того, по особенностям маршрутов возвращения в социум выделяются такие социальные группы, как военнослужащие и сотрудники силовых ведомств, добровольцы, мобилизованные, заключившие контракты с Минобороны России из мест лишения свободы, раненые и инвалиды, ветераны-женщины и др. И все они отличаются «точками», способами и социальнопсихологическими эффектами входа в мирное общество.

Во-вторых, сложилась практика, когда ресоциализация рассматривается преимущественно со стороны активности ветеранов боевых действий, их движущих сил (потребностей, мотивов, ценностей, стратегий и т. д.).

Позиция общества и его роль в интеграции ветеранов в свою социальную структуру остается слабо осмысленной в научном отношении, хотя потенциал социума в этой сфере чрезвычайно велик. Такое положение дел — наследие советской эпохи, когда общество было преимущественно ценностно-ориентационно монолитным по отношению к ветеранам боевых действий. Сегодня российское общество дефрагментировано. В нем есть не только социальные группы, поддерживающие специальную военную операцию (далее — СВО), но и те, которые выступают против. Как обеспечить ресоциализацию ветеранов в таком неконсолидированном обществе?

В-третьих, исследованные схемы психологического возвращения ветеранов боевых действий, используемые за рубежом, в России не применяются, а собственные схемы проходят сложный путь научного осмысления и становления.

В-четвертых, наш опыт взаимодействия с руководителями регионального и федерального уровня показал, что управленческие системы здравоохранения, социальной защиты, занятости и экономики сталкиваются со значительными трудностями в диагностике проблем в реабилитации, ресоциализации и реадаптации. Эти ситуации носят характер «неразрешимых» (messy problems) с точки зрения имеющегося инструментария, поскольку их основная сложность часто состоит даже не в поиске решения, а в том, чтобы четко и полно сформулировать саму проблему.

В соответствии с системным подходом перед управленцами встала задача восстановить все недостающие элементы и структуру изначально неполно определенных проблем, включая их альтернативы и возможные решения. Таким образом, цель смещается с поиска простых проектных решений к проведению анализа с той степенью точности, которая адекватна природе самих проблем. Следует учитывать и то, что риск принятия решений в таком контексте чрезвычайно высок, поскольку он требует детального модели- рования будущего состояния системы. А чем дальше простирается временной горизонт планирования, тем выше неопределенность и, следовательно, тем больший риск вынуждено принимать лицо, ответственное за решение. В сфере ресоциализации этот риск выражается в потенциально непоправимых социальных потерях в различных областях и сферах деятельности.

Данное обстоятельство порождает сложный вызов для руководителей, для принятия которого необходимы принципиально иные управленческие способы, инструменты, механизмы и, что важнее, иной тип мышления, отличный от привычных подходов. Решение проблемы в этом случае становится поиском нового системного качества ресоциализации, направленным на вскрытие скрытой логической структуры. Причем неизвестной нередко является сама такая структура. Именно это дает основания классифицировать проблемы ресоциализации как качественные и слабоструктурированные (ill-structured), имеющие смешанный и неопределенный характер и требующие системных решений.

От решения этих проблем в существенной мере зависит процесс возвращения участников боевых действий в мирный социум.

С учетом вызванной СВО острой актуальности проблемы ресоциализации экс-комбатантов, ее огромной социальной важности и слабой научной осмысленности она выделена в качестве предмета настоящего исследования.

Цель — выявление характера влияния социальных ожиданий на ход и возможный исход ресоциализаци-онных процессов.

Материалы и методы

Методами исследования избраны анализ научной литературы и интернет-публикаций, невключенное наблюдение и беседы с ветеранами боевых действий. Дизайн исследования: смешанный, поисково-описательный. На первом этапе проведены качественные полуструктурированные интервью с ветеранами. На втором этапе выполнен пилотный количественный опрос курсантов-психологов военного вуза (n=48), включавший четыре дихотомические позиции; участие было анонимным и добровольным. Аналитическая стратегия охватывает описательную статистику, расчет доверительных интервалов и логистическую регрессию для оценки связей между установками и демографическими характеристиками.

Результаты и обсуждение

Изучение научных публикаций по исследуемой теме свидетельствует о том, что социальные пространства войны и мира кардинально различаются социальными ценностями, нормами, правилами, ритуалами, традициями, социальными статусами и ролями, языками общения людей, внутригрупповыми санкциями, социальными ожиданиями и т. д. Это разные соци- альные миры, и полноценный переход из одного мира в другой невозможен без овладения его социальными реалиями и без «врастания» в него посредством отождествления (идентификации) себя с ним.

Выживание на поле боя современных войн невозможно без радикальной перестройки психики, нервной системы и без боевой социализации, т. е. без овладения участником боевых действий боевой культурой, ценностями, нормами, правилами, набором боевых ролей (штурмовик, оператор дрона, связист, медик, командир танка и т. д.), без обретения им новой идентичности — идентичности бойца, члена боевого коллектива [1; 10; 11].

Идентичность рассматривается специалистами как один из важнейших аспектов личностного самоопределения и самосознания человека, особенно в изменяющихся ситуациях. Она ориентирует человека в системе ценностей, отношениях с другими индивидами и группами, моделях поведения, определяет критерии оценки окружающего мира и самооценки [12].

Идентичность — это определенная ценностноролевая сосредоточенность человека. Она «встраивает» комбатанта в систему социальных связей и отношений боевой обстановки. Вместе с тем она в значительной степени «извлекает» участника боевых действий из социальной структуры мирного времени. На войне не может быть размытой идентичности. Это ведет к тому, что «выключаются» и «забываются» мирные социальные роли, такие как муж, отец, студент и т. д., трансформируются или «угасают» некоторые мирные социальные ценности, идеи, принципы, идеалы, цели (толерантность, саморазвитие, свобода).

Такие ценности, как представления о добре и зле, цели и смысл жизни, личная безопасность [13] и т. д., также претерпевают изменение. В процессе боевой социализации рождается воин.

Соответственно представлениям о новом себе и идентификации с боевыми товарищами формируются новые, адекватные военной обстановке стиль и тон общения комбатанта (уверенность в себе, энергичность, напористость, громкость, открытость, лаконичность, прямота и бесхитростность речи), а также своеобразный, обусловленный боевой жизнью лексикон.

Боевой лексикон выполняет в военной обстановке важнейшие функции: 1) сжатое выражение мыслей в сообществе тех, кто разделяет особый опыт; 2) ограничение круга «своих», зоны доверия; 3) поддержку групповой идентичности и сплоченности посредством фиксации того, что «мы — команда», «мы — вместе», «мы — настоящие мужчины» и т. д. 2

Лексикон и порой вкрапливающаяся в него представленная в сокращенных формах нецензурная лек- сика дают возможность выиграть время в боевой коммуникации и, следовательно, выжить. Пространные «мирные» выражения заменяются короткими словами «полка», «передок», «элбээс», «открытка», «турист» и т. д. Их краткость уточняется и оттачивается в процессе употребления.

Однако в мирных условиях «застрявший» боевой лексикон и коммуникационная специфика ветеранов могут служить основой для взаимонепонимания с окружающими [14], для категоризации общества на «мы» и «они» и затруднения ресоциализации.

При возвращении в мирную жизнь после окончания военной миссии плоды боевой социализации не всегда гармонично вписываются в социум мирного времени. Как показывает практика, необходима ресоциализация ветеранов боевых действий, т. е. их социализация в обществе путем принятия социальных норм, ценностей, правил социальных групп [1; 2].

Ресоциализация — это процесс кардинального личностного преображения индивида при его «переключении» с одного мира на другой [15, c. 254–255], в ходе которого «зрелый индивид принимает тип поведения, отличный от принятого им прежде» [16, c. 692].

Для некоторых ветеранов оказывается трудным «вспомнить» или освоить социальные роли повседневной жизни [4] (внутрисемейные, профессиональные, общественные и т. д.), что может порождать напряжение и конфликтные ситуации в различных сферах их жизни. Таким ветеранам приходится вновь учиться быть мужем, отцом, подчиненным, участником дорожного движения и т. д.

Специалисты утверждают, что большая часть жизни воина — это проявление сформировавшихся у него боевых привычек (закрепившихся и автоматически воспроизводимых действий и поведенческих паттернов). Они рассматривают самого бойца как совокупность боевых привычек. Такие привычки так же необходимы для выживания участников боевых действий, как вода, пища, боеприпасы и топливо [17]. Боевые привычки обладают большой инерцией и могут выступать своеобразными барьерами на пути социализации.

Боевая идентичность обостряет у ветеранов ряд потребностей, прежде всего из комплекса «4П» [1; 9; 10]. Ветеран боевых действий испытывает потребности: 1) быть понятым относительно мотивов своего участия в военном событии («Я воюю за трех матерей: мою матушку, мать моих детей и Родину-мать»); 2) быть признанным («Я честно и с достоинством выполнил свой долг»); 3) быть принятым в общество с возвышенным социальным статусом («Я защитник Родины, ветеран боевых действий»); 4) быть поддержанным в своих мирных начинаниях и сохранении своих физических, социальных и психологических возможностей («Я готов созидать»).

С. А. Проценко в результате изучения ветеранов СВО дополняет этот потребностный ряд до пяти «П», включая в него потребность в перспективе [3], потребность видеть мирные перспективы своего ратного труда и верить, что «все было не зря».

Ресоциализация как процесс вхождения ветеранов в различные мирные сообщества зависит от степени удовлетворения ими этих важных потребностей. Если они не удовлетворяются обществом, это может вызывать у ветеранов негативные чувства и переживания (ощущение безразличия, холодности, отчужденности и даже враждебности социума), желание получить понимание в активно «принимающих» сообществах (секты, криминальные сообщества, группы, сформированные по принципу «ты меня уважаешь?», и т. д.), ограничить рамки своих интересов ветеранскими организациями, уйти в девиантные формы активности (алкоголизм, наркомания, криминал, самоизоляция), перестроить социум в соответствии с военными представлениями о справедливости [1; 9] и т. д.

В процессе ресоциализации ветерана могут поджидать серьезные ресоциализационные проблемы [1; 9]. Если, выполняя военную миссию, воин знал, что и ради чего это делает, зачем живет, кто друг и кто враг, то в мирной обстановке он может испытывать кризис смысловой пустоты и дезориентации. Там, на театре военных действий, его боевой опыт был востребован и служил основанием для высокого статуса и гордости. Здесь же, в мирной жизни, наработанный им в боевых условиях ценнейший опыт, его прошлое оказываются ненужными, а его боевой статус попросту «обнуляется». Достигнутый в боевой обстановке уровень материального благополучия в мирных условиях кажется недоступным. Ветеран боевых действий испытывает своеобразную финансовую абстиненцию.

Там, «за ленточкой», воина всегда окружали боевые товарищи, знающие цену коллективизму, взаимопомощи и взаимовыручке, всегда прикрывающие его фланги и тыл. Здесь ощущаются пустота и отсутствие социальной опоры. Из товарищей по мирным увлечениям почти никого не осталось: кто сменил место жительства, кто погиб, кто завел семью, кто сколотил на войне состояние и стал малодоступен для общения и т. д. Формируется чувство одиночества. Это ярко и образно показал Э. М. Ремарк в своем романе о драматических военных и поствоенных психологических проблемах ветеранов «На западном фронте без перемен». В боевом коллективе жизнь шла по определенному распорядку. О многих вопросах жизнедеятельности заботились командиры и специальные должностные лица. В мирной жизни перед ветераном, как ему кажется, предстают многие разнообразные и сложные проблемы (правовые, социальные, медицинские, психологические и др.).

Неоднократно подчеркивалось, что возвращение с войны — это сложный, стрессогенный, а нередко и травматогенный процесс психологической реадаптации [1; 3; 9–11; 18], связанный с трансформацией боевой идентичности, и успешность в решающей степени определяется обществом.

Так, Э. Эриксон, рассматривая факторы развития идентичности, обращал внимание на важнейшую роль среды, культуры и социального окружения с его ожиданиями, надеждами, которые индивид может оправдать или не оправдать [19]. Считаем необходимым подчеркнуть, что идентичность, ценностные ориентации, социальные установки и поведение человека, занимающего социальную позицию «ветеран боевых действий», в значительной степени определяется содержанием социальных ожиданий. Под социальными ожиданиями понимаются «распространенные в группе или в обществе представления о должном поведении, разделяемых всеми оценках и эмоциях, значимости или неважности тех или иных событий» [20]. Социальные ожидания также рассматриваются как субъективные ориентации (совокупность социальных установок, элементов знаний, стереотипов поведения, оценок, убеждений, намерений и т. д.), разделяемые членами социальной группы (или общества в целом) относительно предстоящего хода событий, обеспечивающие познавательную, эмоциональную и поведенческую готовность индивидов к этим событиям [17].

В данном исследовании социальные ожидания трактуются как совокупность нормативных (инъюнктивных) и описательных (дескриптивных) представлений, распространяемых на макро-, мезо-и микроуровнях социальной среды (медиапространство и государственная политика; организации и профессиональные сообщества; семья и ближайшее окружение). Эти представления задают рамки доступных ветерану моделей поведения и вариантов идентификации. Реадаптация понимается как процесс восстановления и перенастройки биопсихосоциальных механизмов функционирования, обеспечивающий возвращение к требованиям мирной среды (регуляция сна и эмоций, бытовые и профессиональные навыки, коммуникативные практики). Ресоциализация трактуется как более широкий, целенаправленный процесс освоения и переосмысления норм мирного общества и пересборки ролевого репертуара, опосредованный указанными ожиданиями; при этом реадаптация выступает необходимым, но не всегда достаточным условием успешной ресоциализации.

Понимание места социальных ожиданий в ресоциализации ветеранов боевых действий важно потому, что они обладают мощным потенциалом влияния на поведение людей и социальных групп.

В соответствии с методологической оптикой, предложенной К. Поппером, актуальный опыт, актуальные действия и поведение человека в существенной степени определяются совокупностью предустановок. «Ожидания — это такое предвосхищение, которое встроено в жизнедеятельность, обеспечивает ее структуру, направление, целостность» [21, с. 11].

Социальные ожидания помогают прогнозировать поведение членов сообщества [20], в том числе ветеранов, по механизму: что ожидается, то и прогнозируется. Это происходит и за счет применения обществом социальных санкций, выступающих средством социального контроля за соответствие им. Внутригрупповые санкции трансформируют ожидания в социальные нормы, обладающие уже элементом обязательности их исполнения, включают меры воздействия на членов группы за их нарушение.

А. Н. Леонтьев рассматривал ожидания в структуре личности в виде ролей, т. е. своеобразных программ, отвечающих ожидаемому поведению человека, занимающего определенное место в структуре той или иной социальной группы [22, c. 170]. Иными словами, образ ветерана боевых действий и представления о его должном поведении, которые складываются в общественном сознании, побуждают его вести себя в соответствии с ними.

Итак, социальные ожидания «во многом определяют смысл и траектории поведения личности, участвуют в регулировании действий людей и социальных групп, а также демонстрируют их умонастроения и мироощущения, ценностные ориентации и установки» [16, с. 71]. Они влияют на формирование идентичности, жизненных мотивов и целей, социальное поведение и взаимодействие людей. Неспособность соответствовать социальным ожиданиям может формировать у человека чувство неполноценности, дистресс, внутриличностный конфликт и т. д.

Взаимосвязь социальных ожиданий и идентичности ветеранов боевых действий хорошо обнаруживается в реальных военных событиях. Так, после войны во Вьетнаме и Ираке в общественном сознании американцев создавался образ ветеранов как психотравматиков, агрессивных типов, не способных в полной мере управлять своим поведением и представляющих угрозу для окружающих. Например, в популярных СМИ утверждалось, что более 100 000 (из 466 985 участников войны) ветеранов войны возвращаются из Ирака в американское общество психически больными, с ПТСР и другими психическими расстройствами, «вызванными боевым стрессом и кровопролитием», психически неуравновешенными, предрасположенными к распространению глобального насилия в обществе. Для повышения эмоционального воздействия подобных сообщений к цифрам по ПТСР добавлялась статистика по черепномозговым травмам, ампутациям и другим инвалидизирующим травмам. В противовес данным реальных исследований указывалось, что более 60% участников боевых действий возвращаются с повреждениями мозга. Как и после войны во Вьетнаме, утверждалось, что умственно неполноценные ветераны возвращаются в мирное общество и не могут приспособиться к нему, демонстрируют склонность к насилию и употреблению психоактивных веществ [17, с. 46–47]. Стоит ли удивляться катастрофически выраженному среди американских ветеранов страху перед психиатрической стигматизацией и отказам обращения большей части нуждающихся в помощи ветеранов к психологам и психиатрам [11]?!

Известные американские военные психологи Б. А. Мур, А. Хоупвелл и Д. Гроссман развенчивают эти вредные мифы о «сумасшедшем ветеране» и показывают, что они целенаправленно фабриковались заинтересованными политическими группами. По их оценкам, процент ветеранов вьетнамской войны, страдающих ПТСР, был произвольно увеличен в 3 раза, а количество лиц, получивших компенсацию по этому диагнозу, в два раза превышает количество лиц, принимавших участие в реальных боевых действиях. На самом же деле ветераны боевых действий имеют лучшее образование, показывают гораздо более высокую способность адаптироваться к жизни и менее склонны к насилию и тюремному заключению, достигают больших успехов при возвращении в мирную жизнь, чем люди без боевого опыта [17].

Мифы о психически нездоровом ветеране широко распространяются и в интересах многочисленных фармацевтических компаний, медицинских и реабилитационных структур. Они давно превратились в бизнес, квалифицируемый как money maker [23]. Это приводит к тому, что простые граждане информируются преимущественно о патологических последствиях участия в боевых действиях. По оценкам М. Селигмана, более 90% курсантов главного американского военного вуза — военной академии Вест-Пойнт (США) — слышали о посттравматическом стрессе, который относительно мало распространен, но менее 10% слышали о посттравматическом росте, который встречается гораздо чаще [18].

Между тем статистика свидетельствует о следующем. Лишь около 4% участников боевых действий страдают ПТСР в Великобритании, Нидерландах, Израиле [9; 24] и других странах. В ходе СВО в России среди военнослужащих некоторых силовых ведомств, принимающих активное участие в боевых действиях, за 3,5 года не отмечено развернутых форм ПТСР. Десятки тысяч участников СВО активно задействуются в федеральной и региональных программах «Время героев», и в процессе их отбора не фиксируются психические расстройства.

Не зря Президент России В. В. Путин считает ветеранов «подлинной элитой» страны 3.

Рис. Влияние социальных ожиданий на общественные представления о ветеранах и идентичность ветерана боевых действий ( Fig. The influence of social expectations on public perception of veterans and identity of veterans of combat operations)

Но нагнетание «патологической послевоенной истерии» не становится меньше от знания этих фактов. Американский, «патологический», взгляд на психологические последствия участия в боевых действиях транслируется исследователями в разных странах. Не являются исключением и некоторые российские специалисты, утверждающие, что «все участники боевых действий — психотравматики», что 95% (65%, 42%) страдают посттравматическим стрессовым расстройством. При этом они нередко переносят данные цифры из зарубежных публикаций, в том числе посвященных насилию в семьях, над женщинами и детьми, психологическим аспектам умирания от рака и т. д.

Например, в одном издании отмечается, что через войну в Афганистане прошло около 600 тыс. советских военнослужащих. При этом в 1989 г. в тюрьмах содержалось около 3700 участников афганской войны, 75% семей «афганцев» распались, 70% были недовольны работой, 60% злоупотребляли алкоголем или наркотиками. По имеющимся данным, ударную силу банд 1990-х гг. нередко составляли «афганцы» [25]. Эти цифры шокируют. Но если посмотреть на них внимательно, то получается следующее: 3,7 тыс. составляет примерно 0,6% от всех участников афганской войны. Если обратиться к статистике количества заключенных, находившихся в то время в российских тюрьмах, то оказывается, что их число составляло около 0,8% от населения страны 4. Иными словами, процент заключенных «афганцев» был ниже, чем в среднем по стране. Сравнение этих показателей с некоторыми российскими регионами будет еще более благоприятным в сторону «афганцев». Приводимые данные относительно разводов в семьях «афганцев»

и их злоупотребления алкоголем просто не выдерживают критики. Трудно представить, какая организация и с какой целью могла в то драматическое время отслеживать подобную статистику. Но эти цифры, безусловно, воздействовали на общественное мнение, отношение и социальные ожидания относительно ветеранов афганской войны.

Таким образом, социальные ожидания оказывают заметное влияние на общественные представления, мнения и установки относительно ветеранов войн, а также на самовосприятие и самооценку самих ветеранов (рис.).

Более того, в случае возникновения неопределенности и противоречивости социальных ожиданий снижается эффективность совместного действия, появляются предпосылки межличностных и внутрилич-ностных конфликтов в обществе 5, могут отмечаться личностные кризисы, изменение и даже потеря идентичности, разрушение веры ветерана в свою социальную роль.

Предлагаемая теория изменений исходит из того, что на траектории реадаптации и ресоциализации ключевым узким местом выступают публичные и институциональные ожидания относительно ролей ветеранов. Целенаправленная модификация этих ожиданий на макроуровне (массовые коммуникации, нормативная повестка), мезоуровне (политики организаций и практики профессиональных сообществ) и микроуровне (семья, локальные сообщества) создает условия для конструктивной реидентификации: согласования военного (боевого Я) и гражданского элементов образа-Я, уменьшения самостигмы и расширения поведенческого репертуара в мирной среде.

Вмешательства адресуются не только самим ветеранам, но и носителям норм, от которых зависят сигналы признания и включения: работодателям и кадровым службам (антистигматизационные HR-стандарты, обучение руководителей работе с травмой и боевым опытом), образовательным организациям (психопросветительские модули о ветеранах и их компетенциях), СМИ и контент-платформам (редакционные кодексы языка достоинства, практики «историй восстановления»), местным сообществам и НКО (наставничество «ветеран — ветеран» и программы социального участия). Предусматриваются механизмы, через которые ожидания преобразуются в поведение: снижение нормативной неопределенности, ослабление ярлыков опасности и непредсказуемости, рост межгруппового контакта в совместных задачах, институциональное подкрепление желаемых ролей (служебные и предпринимательские треки, волонтерство, наставничество).

Оценка эффективности строится как многоуровневая и смешанная (количественные и качественные методы) с выделением:

• 1)    промежуточных механизмов: снижение воспринимаемой публичной стигмы и самостигмы, рост самоэффективности и ролевой ясности, расширение социального капитала (связи «ветеран — работодатель», «ветеран — сообщество»);

• 2)    изменений поведения и статуса: сокращение социальной дистанции в повседневных взаимодействиях, увеличение долей трудоустроенных и занятых обучением, рост участия в гражданских инициативах и наставничестве;

• 3)    интегративных результатов: устойчивость занятости, качество семейных отношений, субъективное благополучие, снижение потребности в интенсивной клинико-психологической помощи.

Методически предполагаются базовые и последующие замеры (до / после на уровне организаций и сообществ). Параллельно проводятся оценка внедрения и анализ неоднородности эффектов по подгруппам ветеранов (женщины-ветераны; лица с инвалидизацией; с длительной историей службы или с траекторией посттравматического роста; условно «оставшиеся на войне»; с клинически значимой симптоматикой ПТСР; находящиеся в кризисе реадаптации и др.) для последующей адаптации программ. Эти элементы вместе обеспечивают понятную логическую связку «изменение ожиданий→изменение механизмов→измеримые социальные результаты» и повышают предсказуемость эффектов в реальной практике.

Противоречивость социальных ожиданий влияет и на социальные установки членов общества.

Нами было проведено пилотное исследование с 48 обучающимися одного из вузов — будущими психологами по четырем вопросам, раскрывающим их отношение к ветеранам боевых действий, пережившим

ПТСР [11] (табл.). Ответы на вопросы оценивались в 1 балл.

Таблица. Социальные установки обучающихся по отношению к ветеранам боевых действий, % ( Table. Studets᾽ social attitudes regarding veterans of combat operatoin, %)

№ п/п	Вопросы	Ответы, %
		Да	Нет
1	Испытали бы Вы негативные эмоции при назначении Вашим начальником военнослужащего, прошедшего лечение от ПТСР?	23	77
2	Должен ли учитываться факт прохождения военнослужащим лечения от ПТСР при назначении его на вышестоящие должности?	18	82
3	Может ли военнослужащий, проходивший лечение по поводу ПТСР, работать с детьми (например, в школе)?	67	33
4	Повлиял бы факт лечения военнослужащим от ПТСР на Ваши дружеские отношения?	4	96

Из таблицы видно, что при преобладающем положительном отношении к ветеранам боевых действий (96% считают, что переживание ими ПТСР никак не повлияет на дружбу с ними, а 82% полагают, что пережитое ПТСР не является критерием в кадровой работе) каждый третий обучающийся указывает, что лица, пережившие боевое ПТСР, не должны допускаться к работе с детьми, а почти каждый четвертый не хотел бы иметь в качестве начальника ветерана с «ПТСР-прошлым».

Безусловно, социальные ожидания будут преломляться через индивидуально-психологические особенности ветеранов, специфику (тяжесть) их боевого опыта, доминировавшую в ходе боевых действий мотивацию, степень удовлетворения их насущных потребностей и т. д. Это значит, что отличающиеся по таким характеристикам группы ветеранов (устойчивые, испытывающие рост, переживающие кризис реадаптации, «оставшиеся на войне», страдающие ПТСР, а также военнослужащие и сотрудники силовых ведомств, добровольцы, мобилизованные, ветераны-женщины, лица, заключившие контракты с Минобороны России в местах заключения, раненые и инвалиды и т. д.) [1] будут в разной степени подвергаться воздействию через социальные ожидания. Более того, все они будут в разной степени откликаться на различные ожидания. Это выдвигает в практическую плоскость важную социальную задачу формирования адресных ожиданий общества к конкретным группам ветеранов.

Не менее важным является вопрос, в каких социальных группах будет проходить ресоциализация ветеранов боевых действий. Исследователи показывают, что современное российское общество сегментировано. В нем, наряду с беспрецедентной консолидацией ядра общества (его абсолютного большинства), которая определяется как «Россия воюющая», существуют «Россия периферийная» (выживающая в ходе военных событий, но почитающая ценностью суверенитет), «Россия столичная» (ограничивающая жителей мега- полисов, стремящихся к покою и ориентированных на ценности прошлого), а также «Россия уехавшая» (объединяющая всех, кто против СВО и постулируемых ею ценностей) [26].

Другие исследователи включают в картину социального состояния нашего сегодняшнего общества «изменников» (воюющих против России идеологически и физически), «оппонентов» (высказывающихся против СВО), «ритуалистов» (лишь изображающих деятельность в пользу СВО), «утилизаторов» (использующих ситуацию с СВО в собственных, корыстных целях) [1] и т. д.

Очевидно, от того, в каких из этих групп будут проходить ресоциализацию ветераны боевых действий, будет зависеть то, какую страту они пополнят — страту активных созидателей, строителей будущего России, страту противников новых, позитивных преобразований в стране, страту «потерянного поколения» и т. д.

Из сказанного вытекает вывод: необходимо создавать и активно использовать эффективные инструменты вовлечения ветеранов в большие и малые социальные группы, нацеленные в будущее и процветание нашей страны.

Наконец, эффективность социализации ветеранов боевых действий будет зависеть от того, каким способом общество станет интегрировать ветеранов боевых действий. В. Е. Попов в свое время показал, что часть ветеранов способна успешно ресоциализи-роваться лишь через «экстремальные» социальные группы (например, силовые ведомства, профессии, связанные с риском для жизни, экстремальный спорт). Их быстрый переход из боевого пространства в мирное может быть чреват развитием дезадаптации и психических расстройств [2]. Поэтому таких ветеранов необходимо трудоустраивать в «экстремальных» профессиональных структурах.

Печальный опыт войны во Вьетнаме показал, что американское общество не справилось с ресоциализацией ветеранов. Тогда ветераны стали инициативно создавать группы взаимопомощи (рэп-группы). Некоторые из таких групп («многократные рэп-группы») обеспечивали постепенное введение ветеранов в социум. На первом этапе в этих группах встречались исключительно непосредственные участники боевых действий; на втором в них допускали участников войны, не принимавших непосредственного участия в бое-столкновениях; а на третьем — группы пополнялись уже «мирными» членами [14].

Сегодня нет необходимости ждать инициативы от ветеранов. Общество должно создавать условия для того, чтобы ветераны могли собираться, обсуждать и отреагировать свои военные проблемы, оказывать друг другу поддержку. При этом социальные ожидания должны ориентироваться не на «лечение» или

«ремонт» ветеранов, а на развитие их мирной идентичности, творческих сил и предоставление им маршрутов их приложения.

Российское общество должно направить свое внимание и на тех ветеранов, которые под воздействием неблагоприятных жизненных обстоятельств потерпят временное поражение: потеряют жилье, поддадутся влиянию алкоголя и психоактивных веществ, станут нищими, попрошайками и бродягами. При наблюдающейся беспрецедентной поддержке ветеранов государством трудно поверить, что такое возможно. Однако опыт Великой Отечественной войны, войны в Афганистане, боевых действий на Северном Кавказе показывает, что единичные подобные случаи возможны. Поэтому российское общество должно в режиме «аутрич» прийти к ним на помощь туда, где они находятся, собираются и т. д.

Задача такой помощи — опираясь на прежнюю боевую идентичность ветеранов, сформировать идентичность достойного мирного гражданина, полноценного члена общества.

Следуя принципам управления (метод решения не должен быть сложнее самой проблемы), в проектировании мы применяли не один общепризнанный, известный инструментарий или метод (например, регулярного менеджмента или проектного управления), а синтез инструментов и методологий. Это особенно важно в ситуациях, где критически необходимо распознать глубинные трудности улучшения системы. В частности, в исследовании применялся комплекс взаимодополняющих методов, включая:

• —    системное моделирование (MBSE — ModelBased Systems Engineering) для формализации процессов ресоциализации;

• —    системный анализ для выявления структурных взаимосвязей между подсистемами;

• —    институциональный анализ социально-экономических аспектов реинтеграции;

• —    коммуникативный подход, основанный на теории социальных систем [27], для проектирования интерфейсов взаимодействия.

Указанные методы применялись при анализе взаимодействия подсистем государства и общества в различных временных горизонтах — как в стратегической, так и в оперативной перспективе.

В качестве фундаментального ориентира и точки отсчета была выбрана система «государство — человек — общество», где ключевым системообразующим критерием выступает качество жизни человека в социальном пространстве.

Сложносоставная природа проблем ресоциализации актуализирует вопрос о роли ключевого института, способного осуществлять их метакоординацию, — института социального государства (ст. 7 Конституции РФ) как основы регулирования социальной сферы. Однако в контексте выявленных вызовов традиционная патерналистская модель, в которой государство выступает единственным субъектом формирования и реализации политики, демонстрирует свою ограниченность, поскольку не позволяет адекватно реагировать на уникальность индивидуальных ситуаций и смысловые разрывы, возникающие в процессе адаптации ветеранов.

Это обусловливает необходимость трансформации управленческой парадигмы социальной сферы, предполагающей переход от директивного регулирования к функции катализатора и публично-правового гаранта общественных инициатив:

• 1.    От гарантий к норме: эволюция социальной функции государства. Это переосмысление предполагает эволюцию социальной функции государства. Если классическая функция социального обеспечения как экономической гарантии, закрепленной в праве, является необходимой базой, то в контексте ресоциализации ее недостаточно. Наша задача — дополнить эту функцию, трансформировав ее из чисто распределительной в нормативно-формирующую. Государство должно не только законодательно закрепить стандарты обеспечения, но и создать условия, при которых поддержка ветерана становится устойчивой социальной нормой, разделяемой и воспроизводимой самим обществом, формирующей высокое качество жизни человека в социальном пространстве. Это переход от обеспечения «сверху» к культивированию практик заботы «изнутри» социального пространства, силами активного человека.

• 2.    Социальная норма как основа суверенитета и доверия. Формирование такой внутренней нормы, например уважения к ветерану как к «подлинной элите» и активному созидателю, имеет прямое отношение к укреплению суверенитета государства. Когда общество действует, руководствуясь внутренним консенсусом, а не только внешними предписаниями, это кардинально усиливает легитимность власти. Такой суверенитет основан не на принуждении, а на добровольном согласии и разделяемых ценностях. Доверие к государству растет, поскольку граждане видят, что его институты не просто исполняют формальные обязательства, а эффективно инициируют и поддерживают формирование здорового и сплоченного общества, где реабилитационная и демографическая функции социального обеспечения реализуются естественно.

• 3.    Новая экономическая функция: инвестиция в социальный капитал. Экономическая функция социального обеспечения в данной парадигме выходит за рамки простого компенсирования неравенства. Она превращается в стратегическую инвестицию в восстановление статуса полноценного члена общества и, как следствие, в укрепление социального капитала. Финан-

• совые вложения в программы ресоциализации — это вложения в предотвращение «потерянного поколения», что напрямую влияет на демографическую стабильность и экономическую продуктивность. Таким образом, государство, обеспечивая гарантии, одновременно решает макросоциальные задачи, а создаваемая им среда для появления социальных норм становится ключевым экономическим мультипликатором.

• 4.    Легитимация через со-участие: от патернализма к партнерству. Этот подход находит практическое воплощение в новой модели взаимодействия. Законодательное закрепление круга лиц и условий обеспечения остается фундаментом. Но легитимность этой системы многократно возрастает, когда государство выступает архитектором партнерств, где гражданские институты, бизнес и локальные сообщества становятся со-исполнителями реабилитационной и социальной функций. Это превращает социальное обеспечение из монолога власти в диалог, где государство суверенно не потому, что оно единственный агент, а потому, что оно признано обществом как центральный координатор общего дела.

Представленный подход позволяет выявить несколько принципиально новых смыслов в понимании роли государства и управления в процессе ресоциализации:

• 1.    Государство как рефлексивный институт и навигатор общественного диалога. Повышается роль государства в социальной политике — способность выявлять, артикулировать и легитимировать те представления о поддержке ветеранов, которые вызревают в недрах гражданского общества. Таким образом, государственный интерес конструируется не «сверху вниз», а возникает в процессе публичной коммуникации, где государство выступает навигатором и систематизатором. Его задача не навязывать готовые решения, а обеспечивать условия для продуктивного диалога, в котором рождается коллективная воля.

• 2.    Социальные ожидания как инфраструктура ресоциализации. Ключевым новым смыслом является рассмотрение социальных ожиданий не как пассивного фона, а как активного элемента социальной инфраструктуры. Институционализация этих ожиданий — через стандарты кадровой работы, образовательные программы и медиаполитику — создает каркас «социальных лифтов», «социальной мобильности» и «маршрутов интеграции» для ветеранов. Эта инфраструктура направляет и структурирует процесс ресоциализации, делая его предсказуемым и поддерживающим для всех участников.

• 3.    Управление как проектирование коммуникативных интерфейсов. С точки зрения теории ауто-пойетических систем [27] основная проблема заключается в несовместимости кодов различных социальных систем. Следовательно, управленческое мастерство

• 4.    Архитектор социального пространства (междисциплинарные, межотраслевые коллективы). Реализация данного вопроса требует формирования принципиально нового типа управленческих компетенций. Это не просто межведомственные рабочие группы, а «надотраслевые», «межотраслевые», «междисциплинарные» коллективы, или, как иначе мы вводим позицию, функцию, «архитекторы социального пространства», чья миссия — целенаправленное конструирование новой социальной реальности.

смещается от прямого администрирования к проектированию и внедрению «коммуникативных интерфейсов». Эти интерфейсы (например, межведомственные рабочие группы, общественные советы, цифровые платформы обратной связи) выполняют функцию «переводчиков», обеспечивая взаимопонимание между политикой, экономикой, здравоохранением и социальной сферой.

Их работа включает нарративное моделирование: сознательное вытеснение стигматизирующих нарративов и внедрение конструктивных (ветеран-созидатель, ветеран-лидер). Проектирование экосистемы интеграции: создание не разрозненных мер, а целостной сети «точек входа» и «траекторий роста» в профессиональной, общественной и культурной сферах. Синхронизацию коммуникативных воздействий: обеспечение согласованности сигналов, поступающих из всех каналов (СМИ, образование, корпоративная среда), для формирования непротиворечивой и поддерживающей среды.

Выводы

Социальные пространства войны и мира кардинально различаются действующими в них социальными ценностями, правилами, санкциями, наборами социальных ролей и социальными ожиданиями к их исполнителям.

Для полноценного перехода между этими пространствами требуется ресоциализация, т. е. усвоение всех характерных для их социальной структуры элементов. По существу, такие переходы предполагают смену идентичности в процессе боевой социализации и мирной ресоциализации. Одним из наиболее действенных инструментов этих процессов являются социальные ожидания общества относительно ветеранов боевых действий. Они могут формировать идентичность как «ветерана-героя», так и «ветерана-психотравматика».

Прикладной вывод состоит в необходимости дифференцировать вмешательства с учетом траекторной неоднородности ветеранов. Для подгрупп с посттравматическим ростом: приоритет на карьерные и предпринимательские маршруты и лидерские роли; для находящихся в кризисе реадаптации: индивидуальное сопровождение социальным координатором (оценка потребностей, построение маршрута сопровожде- ния / поддержки, согласование действий, регулярный мониторинг) и «адаптационные площадки» — это структурированные нейтральные площадки вне дома и работы (коворкинги, мастерские, ветеранские группы) с расписанием и наставником, где через малые практики включения безопасно наращивается участие и восстанавливаются мирные роли; для ветеранов с клинически значимой симптоматикой ПТСР: связка институциональной поддержки с маршрутизацией к клинико-психологической помощи; для условно «оставшихся на войне»: длительные переходные форматы, работа с идентичностью и восстановление мирных социальных практик. Такая стратификация повышает точность адресации социальных ожиданий и снижает риск вторичной стигматизации; эффект оценивается по регулярности участия и переходам к занятости / обучению.

В случае несовпадения в социальных требованиях к ветерану у него могут проявляться личностный кризис, разрушение идентичности, отрицание социальной роли «ветеран» и освоение других, в том числе и асоциальных, ролей. Последствиями подобных негативных исходов могут быть «потерянное поколение» или появление у ветеранов желания перестроить социальную реальность страны по законам военной справедливости.

Общество — творец своего будущего. Если оно желает видеть в возвращающихся с войны воинах героев-патриотов, действительную элиту страны, огромную созидательную силу, великий шанс для будущего, то в значительной степени это так и случится в соответствии с реагированием ветеранов на социальные ожидания, эффектом Пигмалиона, самореализующегося пророчества и т. д.

Если обществу удобнее видеть в ветеранах психотравматиков, агрессивных социопатов, надвигающуюся социальную проблему, то оно получит «потерянное поколение» или «поколение революционеров».

Государство выступает не просто исполнителем, а ключевым институтом, который легитимирует и закрепляет в виде политики те представления о поддержке ветеранов, что сформированы в самом обществе, — формирует государственный интерес в субъектах общества. В этом ключе главная задача системы управления не просто оказывать услуги, а фа-силитировать процесс, в ходе которого само общество формирует и отстаивает этот интерес в отношении ветеранов. Цель — формирование такого социального порядка, в котором активные граждане и сообщества занимают субъектную (т. е. активную) позицию, направленную на производство позитивных социальных ожиданий. Речь идет о переходе от патерналистской модели, где общество ждет инициативы «сверху» и винит государство в неудачах, к модели коллективного действия, где гражданские институты, профессио- нальные сообщества, СМИ и локальные группы сами становятся ключевыми агентами в формировании «государственного интереса».

Инструменты формирования общественных ожиданий должны быть институционализированы, т. е. стать устойчивыми, самовоспроизводящимися практиками коммуникации внутри каждой из подсистем (например, стандарты работы кадровых служб с ветеранами в экономике, редакционная политика в СМИ, учебные планы в образовании). Согласование этой работы на макро- (программы и стратегии), мезо- (ведомственные политики) и микроуровне (конкретные услуги и взаимодействия) представляет собой сложную операцию по сопряжению аутопойетических систем.

Успех зависит от создания «переводчиков», или «интерфейсов», которые позволяют целям социальноэкономического развития, кодируемым в терминах политики (власть / не-власть) и экономики (платеж / не-платеж), быть транслированными в логику других систем, таких как социальная помощь (помощь /отказ) или здравоохранение (здоровье / болезнь). В связи с этим подходом требуется и новый формат работы управленческих кадров из здравоохранения, образования, культуры, социального обслуживания, спорта как единой команды, ответственной за формирование и реализацию конструктивных социальных ожиданий. Участники такой команды совместно разрабатывают не просто проектные решения, а целенаправленные вмешательства, которые:

• —    транслируют позитивный, созидательный образ ветерана («подлинной элиты», агента посттравматического роста), а не стигматизирующий нарратив «ветерана-психотравматика»;

• —    создают «маршруты достойной интеграции» (в профессиональной, общественной, культурной сферах), соответствующие разным категориям ветеранов (устойчивые, переживающие кризис, «оставшиеся на войне» и др.);

• —    обеспечивают скоординированное воздействие на социальные ожидания через все каналы (СМИ, образовательные программы, корпоративные стандарты, работу на местном уровне), превращая их в механизм ресоциализации, а не в барьер.

Таким образом, управленческое мастерство в этой сфере заключается в сознательном управлении социальными ожиданиями как ключевым ресурсом, что позволяет преодолеть разрыв между государственными программами и реальными жизненными траекториями, превращая ресоциализацию из администрируемой сверху системы в подлинный совместный проект нации и предотвращая риск появления «потерянного поколения».

Область применения и перспективы. Важнейшей задачей государственных и социальных институтов, психологического сообщества страны является формирование адекватных социальных ожиданий у российского общества по отношению к ветеранам СВО. К решению этой задачи должны быть подключены ресурсы СМИ, социальных медиа, культурные и спортивные структуры, сообщества специалистов помогающих профессий и т. д. Планируется последующая валидизация опросных инструментов для измерения стигматизирующих ожиданий, социальной дистанции и нормативных представлений о ролях ветеранов.