Социокультурные причины краха рынка криптоискусства

,

,

В 2021–2022 гг. рынок криптоискусства (NFT) пережил период беспрецедентного роста. Ожидалось, что технология блокчейна радикально трансформирует арт-рынок, демократизирует его и снизит институциональные барьеры как для авторов, так и для покупателей. Однако уже к 2024 г. этот сегмент столкнулся с обвальным падением продаж. Несмотря на первоначальный ажиотаж, криптоискусство не смогло закрепиться в качестве устойчивой художественной практики, продемонстрировав типичные черты спекулятивного финансового пузыря.

В период максимального интереса к технологии появилось значительное количество научных публикаций об этом феномене, однако большинство из них затрагивало преимущественно

юридические, экономические и технологические аспекты. Исследования, направленные на философско-культурологическое осмысление проблемы, встречались реже. Как правило, они создавались на волне ажиотажа вокруг NFT и фокусировались в первую очередь на причинах его популярности (Пименова, 2024; Симонова, Аталян, 2022; Serada et al., 2021). Последующий стремительный крах рынка и отсутствие видимых признаков его восстановления привели к закономерному спаду исследовательского интереса, из-за чего тема исчезла из актуальной научной повестки. Как следствие, если причины популярности были изучены хорошо, то факторы столь стремительной утраты интереса со стороны общества оказались практически не исследованы.

Очевидной причиной обрушения сегмента криптоискусства стал экономический фактор – превышение предложения над спросом. При этом неэкономические, глубинные социокультурные предпосылки этого кризиса остаются недостаточно проясненными. Данная статья призвана восполнить этот пробел и предложить философско-культурологическое объяснение произошедшего спада.

Исследование носит междисциплинарный характер и опирается на комплексный философско-культурологический и социологический анализ.

Пик продаж NFT-искусства (здесь и далее понятия «криптоискусство» и «NFT-искусство» будут употребляться как синонимичные) пришелся на 2021–2022 гг., когда совокупный объем сделок достиг рекордных 6 млрд долл. США1. Однако уже к 2024 г. наблюдалось стремительное и почти обвальное сокращение рыночной активности: продажи упали более чем на 95 %2. «Спекулянты покинули рынок NFT, и цифровое искусство остались поддерживать только страстные энтузиасты», – так прокомментировал ситуацию М. Винкельманн, чья NFT-работа «Каждый день: первые 5000 дней» была продана в 2021 г. на аукционе Christie’s за 69 млн долл. США3. Эту тенденцию подтверждает и статистика: 9 из 10 покупателей стремились как можно скорее перепродать купленные активы4.

Таким образом, уже на стадии бурного роста рынок NFT-феномена демонстрировал черты финансового пузыря, в котором произведение искусства оценивалось не на основе художественной значимости, институционального признания или культурного контекста, а как спекулятивный актив, предназначенный для быстрой перепродажи. Это означает, что подавляющее большинство участников не рассматривали цифровое искусство как объект коллекционирования в традиционном смысле, а лишь как инструмент для получения прибыли. В криптосреде даже зародился специфический термин «дегены» (от англ. degen) – сленговое название для инвесторов, которые вкладывают деньги в любые активы, популярные на данный момент5.

Подобная ситуация ставит перед нами ряд философско-культурологических вопросов: почему обещание технологической революции на арт-рынке привело не к расцвету криптоискусства, а к кратковременному рыночному ажиотажу, завершившемуся кризисом доверия? Что именно обнажил крах рынка NFT: неготовность общества к радикальной трансформации культурной среды или внутреннюю несостоятельность самого проекта криптоискусства?

Далее мы попытаемся показать, что финансовый крах рынка криптоискусства стал следствием не столько экономических причин или технической незрелости, сколько отсутствия прочных социокультурных оснований.

Одной из важнейших причин стремительного распространения криптоискусства стало радикальное снижение порога вхождения на арт-рынок – как для художников, так и для покупателей. Технологии блокчейна и цифровых платформ сняли традиционные институциональные барьеры. В этом смысле криптоискусство сыграло роль механизма демократизации арт-рыночного пространства, провозгласив открытый доступ и равные возможности для всех – вне зависимости от их статуса (Шатилов, 2026: 264).

Однако эта открытость сопровождалась не менее важным сдвигом – трансформацией самой аудитории. Новая волна покупателей NFT-произведений существенно отличалась от коллекционеров традиционного искусства. Ее составляли преимущественно представители молодого поколения, сформировавшиеся в условиях цифровой среды, в которой потребление виртуальных объектов является повседневной практикой. С юного возраста они имели опыт приобретения цифровых артефактов, например, внутриигровых предметов, а потому были психологически готовы воспринимать нематериальные формы собственности как ценностные и статусные. Для них владение цифровым изображением, подтвержденным уникальной цифровой меткой, не вызывало когнитивного диссонанса: напротив, оно воспринималось как логичное продолжение их цифровой идентичности.

Тем не менее именно в этой новой аудитории критики арт-рынка увидели одну из причин нестабильности и кратковременности феномена криптоискусства. Эти потребители характеризуются высокой скоростью вовлечения, но столь же быстрой потерей интереса. Они не обладают культурной памятью и долгосрочной эстетической лояльностью, свойственной традиционным коллекционерам. Их мотивация зачастую строится не на художественной рефлексии, а на сочетании технологического энтузиазма, желания быть частью тренда и надежды на быструю монетизацию вложений. Осенью 2024 г. был опубликован внеочередной отчет Survey of Global Collecting, подготовленный Art Basel совместно с UBS. В документе констатировалось, что надежды, возлагаемые на молодое поколение коллекционеров, не оправдались: лишь 3 % из них сохранили свои цифровые активы после рыночного спада. Таким образом, отчет фактически возложил ответственность за крах на молодежь, подчеркнув ее склонность к импульсивности, переменчивости и неспособности к долгосрочной стратегии1.

Такой тип потребления подробно описывается в работах французского философа Ж. Липо-вецкого (Lipovetsky, 1987; Lipovetsky, Charles, 2006). В данном случае при описании стремительного роста интереса, а затем столь же стремительного его снижения, будет уместно введение понятия «инфляция новизны», обозначающего социокультурный и медийный феномен, при котором количество новых товаров, идей, образов или событий стремительно растет, но их качественная значимость и способность производить устойчивый эффект снижается. В условиях гиперпроизводства и гиперпотребления, которые свойственны не только рынку криптоискусства, но и в целом всей креативной индустрии, новизна перестает быть исключительной характеристикой и становится обязательным фоном повседневности. Новое становится нормой, а сама категория «новизны» обесценивается.

Еще одной причиной охлаждения интереса к криптоискусству стало разочарование покупателей, которые видели в нем инструмент прямой поддержки художника и «этичного коллекциони-рования»2. В современном обществе, характеризующемся стремительным развитием цифровых технологий и «новой этикой» с ее вниманием к вопросам справедливого распределения ценностей, NFT-технология была воспринята как потенциальный инструмент устранения одной из давно укоренившихся социальных несправедливостей арт-рынка. Речь идет о разрыве между трудом художника и теми экономическими выгодами, которые в дальнейшем извлекаются из его произведения другими участниками – прежде всего, спекулянтами на вторичном рынке3. Ситуация, при которой непосредственный создатель получает лишь однократное и зачастую непропорционально скромное вознаграждение за результат своего труда, в то время как посредники и коллекционеры обогащаются на перепродажах, была неоднократно подвергнута критике как в рамках марксистской теории отчуждения4, так и с современных позиций (Болтански, Кьяпелло, 2011).

NFT-механизмы позволяют встроить в смарт-контракт условие автоматической выплаты авторских отчислений (роялти) при каждой последующей продаже цифрового произведения. Тем самым обеспечивается не только технологическая фиксация авторства, но и реализация принципа «справедливой циркуляции ценности» в пространстве арт-экономики. В некоторой степени это соответствует тем положениям теории справедливости Дж. Ролза, которые настаивают на необходимости создания институциональных условий, позволяющих наименее обеспеченным или наименее влиятельным участникам социальной и экономической жизни сохранять право на долю в общем результате (Литвиненко, 2006: 28). В данном случае таким участником оказывается художник, которого традиционная система коммерческого оборота искусства оставляла на периферии, обесценивая его вклад по мере наращивания рыночной капитализации объекта.

Экономически криптоискусство можно интерпретировать как попытку создать форму «распределенной ренты», где выгода от актива – произведения искусства – поступает не только текущему держателю, но и его изначальному производителю. Это позволяет противопоставить спекулятивной логике арт-рынка более этически мотивированную модель, в которой ценность определяется не столько редкостью и статусностью владения, сколько вкладом в производство. Такая модель в определенной степени перекликается с посткейнсианскими представлениями о необходимости перераспределения доходов в условиях экономики, основанной на нематериальных активах и интеллектуальной собственности.

Однако на практике механизм регулярных выплат авторам оказался крайне ненадежным. Во-первых, право на такие выплаты фактически оказалось зависимым от доброй воли торговых площадок, на которых продаются NFT. Одни сайты роялти выплачивали, другие – игнорировали, третьи – меняли политику в любой момент, не спрашивая мнения художников1. Иначе говоря, обещание автоматической и неотъемлемой компенсации оказалось иллюзией: между произведением и его автором по-прежнему встал рынок, действующий по собственным законам.

Во-вторых, цифровое произведение оказалось юридически не защищено теми правами, которые в ряде стран существуют для физических произведений искусства. Например, в Европейском союзе существуют нормы, согласно которым автору полагается процент с перепродажи картины или скульптуры, но эти нормы не распространяются на NFT, которые не признаются «материальными объектами». Таким образом, художник, создающий цифровое произведение, оказывается лишен того минимального правового щита, который в аналогичной ситуации защитил бы живописца или скульптора.

Наконец, множество платформ по-прежнему остаются изолированными друг от друга. Если произведение было выставлено на одной площадке, а потом перепродано на другой, то автор может вообще не получить ничего – даже если его имя и права указаны.

Таким образом, крах идеи автоматических роялти в пространстве NFT-технологии – это не технический сбой, а симптом более широкой проблемы: в цифровой экономике, как и в традиционной, вопросы справедливости, ответственности и признания труда художника по-прежнему остаются нерешенными. Новая технология не устранила старую несправедливость, а лишь перенесла ее в другое измерение2.

Решение вышеописанной проблемы (невыплаты роялти авторам) возможно лишь при комплексном подходе. Он предполагал бы, во-первых, введение единого технического стандарта (протокола), обязательного для всех торговых площадок. Во-вторых, необходимо было бы обновить законодательства, официально включив NFT-произведения в правовое поле, наделив их статусом интеллектуальной собственности с соответствующими авторскими и смежными правами. И, наконец, третьим шагом стало бы создание регулирующего органа – пусть даже не государственного, но хотя бы межплатформенного и достаточно авторитетного, способного отслеживать соблюдение этих норм, обеспечивать прозрачность сделок и разрешать споры.

Однако подобные меры входят в очевидное противоречие с идеологическими основаниями, на которых изначально строилась криптотехнология: сначала в форме криптовалют, а затем – криптоискусства. Эти явления родились внутри парадигмы цифрового либертарианства – мировоззрения, враждебного к централизованным институтам и государственному контролю. Введение единого стандарта, а тем более регулирующего органа, воспринимается в этом контексте как возвращение к иерархическим структурам, от которых эта среда сознательно стремилась отказаться. Таким образом, парадокс состоит в следующем: устранение несправедливости, которую должно было решить криптоискусство, требует таких решений, которые вступают в прямой конфликт с философией, породившей сам этот феномен.

Один из ключевых кризисов криптоискусства наступил в тот момент, когда объем предложения на рынке цифровых артефактов начал стремительно и неконтролируемо расти. Благодаря технической доступности создания и размещения NFT-произведений рынок оказался перенасыщен: сотни тысяч работ от художников разного уровня – от профессионалов до случайных участников – стали конкурировать за внимание ограниченного круга покупателей. Возникла ситуация, хорошо знакомая экономистам: переизбыток предложения при стагнации или снижении спроса, влекущий за собой обвал цен.

Однако в отличие от традиционного арт-рынка, где ценность произведения формируется в сложной системе контекстов и институциональных подтверждений (репутация галереи, известность коллекционеров, участие в музейных собраниях, экспертные заключения), рынок криптоискусства не обладал аналогичными инструментами легитимации. Если в классическом художественном мире работает совокупность посреднических институтов, выполняющих функции фильтрации и оценки (кураторы, арт-критики, музейные комитеты), то в мире NFT таких механизмов попросту не сложилось.

Когда стало очевидно, что рынок криптоискусства способен генерировать колоссальные прибыли, к нему быстро подключились аукционные дома – одни из главных институтов традиционного арт-мира, формирующих каноны и закрепляющих символическую ценность произведений. Однако их участие оказалось скорее экономическим, чем культурным. Вместо того чтобы встроить криптоискусство в систему экспертной оценки, контекстуализации и институционального признания, ведущие аукционные площадки ограничились его коммерциализацией, извлекая краткосрочную выгоду из ажиотажного спроса.

Показательно, что при всей публичной демонстрации интереса к NFT-работам (вспомним рекордную продажу Beeple за 69 млн долл. на аукционе Christie’s) сами представители традиционных институтов арт-рынка признавались, что не рассматривают криптоискусство как долгосрочную или серьезную художественную практику. Э. Каппеллаццо, один из наиболее влиятельных арт-консультантов современности, прямо указывала на прагматичный подход аукционных домов к цифровому искусству: «Аукционные дома никогда всерьез не воспринимали NFT – для них они были лишь средством заработка, пока могли продаваться»1. А Л. Гагосян и другие топ-дилеры отговорили коллекционера А. Линдемана создавать единую арт-криптовалюту2.

Институции, обладающие властью культурной легитимации, не стали использовать ее в отношении криптоискусства – вероятно, потому, что не усматривали в нем долгосрочной перспективы. Иными словами, традиционные институты арт-рынка отказались наделять криптоискусство символическим капиталом, о котором писал П. Бурдьё (Бурдьё, 2007): капиталом, позволяющим произведениям криптоискусства приобрести устойчивую ценность не только в денежном, но и в культурном измерении.

На смену многоступенчатой иерархии институционального одобрения пришла почти полностью стихийная логика: цена на произведение определялась модой. Кратковременный ажиотаж, или «хайп», о влиянии которого на рынок современного искусства еще два десятилетия назад писала П. Досси (Dossi, 2007), стал главным регулятором стоимости. Но как только мода схлынула, а интерес аудитории ослаб, оказалось, что подтверждать устойчивую ценность работ попросту некому. NFT-произведения, не будучи встроенными в систему институциональных подтверждений, лишились культурных «якорей», способных удерживать их значимость во времени. Это и привело к тому, что многие из них, некогда продававшиеся за миллионы, оказались сегодня не чем иным, как «цифровым мусором»3.

Поначалу обрушение рынка криптоискусства в 2022 г. многие экономисты пытались объяснить исключительно внешними факторами – прежде всего падением курсов криптовалют4, с которыми рынок NFT был тесно связан как инфраструктурно, так и психологически. Предполагалось, что стоимость цифрового искусства колеблется синхронно с курсом цифровых активов. Однако последующие события опровергли эту зависимость. Даже в моменты, когда криптовалюты вновь демонстрировали впечатляющий рост, рынок криптоискусства оставался апатичным. Это несоответствие указывает на то, что причины кризиса были не столько экономическими, сколько социокультурными и институциональными.

Ключевая проблема кроется прежде всего в отсутствии устойчивой культурной инфраструктуры, способной придать произведениям цифрового искусства долговременную ценность. Без институциональной памяти, экспертной поддержки, связи с музейными, академическими и критическими полями рынок криптоискусства так и не смог оформить себя как полноценное культурное пространство. Он существовал в режиме «текучей современности»5. Таким образом, кризис криптоискусства выявил не только рыночную, но и культурную уязвимость децентрализованной художественной среды. Искусство, оставленное без культурных институтов, может быть свободным, но в условиях рыночной турбулентности оказывается глубоко незащищенным.

Заключение . В итоге становится очевидным, что причины краха рынка криптоискусства лежат не столько в сфере экономики, сколько в социокультурной плоскости. Этот кризис не может быть объяснен исключительно волатильностью криптовалют или спадом потребительской активности: его истоки значительно глубже и комплекснее.

Во-первых, специфика новой аудитории, сформированной в условиях цифровой среды, предполагает быстрое вовлечение и столь же стремительное охлаждение интереса. Но такая аудитория не может быть стабильным участником ни художественного процесса, ни арт-рынка.

Во-вторых, обнаружен конфликт, заложенный в самой природе криптотехнологии: будучи порожденной либертарианской парадигмой, она не может реализовать возложенные на нее социальные ожидания – например, гарантировать авторам устойчивые выплаты и защиту прав – без обращения к централизованным институтам, противоречащим ее исходной идеологии.

В-третьих, криптоискусство не получило институциональной поддержки со стороны систем экспертной оценки, что не позволило ему встроиться в долговременную культурную инфраструктуру.

В отсутствие таких институтов произведения NFT-искусства оказались лишены устойчивой символической ценности и, как следствие, подвержены инфляции интереса. Крах крипторынка обнажил не только необоснованность завышенных ожиданий от новой технологии, но и уязвимость на арт-рынке художественных практик, лишенных институциональной поддержки и механизмов культурной валидации.