Социологический анализ роли СМИ в процессах легитимизации политической власти в России в первой половине 1990-х гг.

Введение . С распадом СССР и образованием на его месте независимых государств закономерно изменились и привычные нормы регламентации тех или иных общественных, политических и иных процессов в рамках функционирования отдельно взятой страны. Возрастающие тенденции демократизации общественных институтов в период «перестройки» привели к тому, что в 1990-е гг. в российском информационном поле распространилось понятие «легитимность» (Бадретдинов, 2019: 20). В условиях системной трансформации, когда прежние механизмы легитимации власти (основанные на идеологической монополии Коммунистической партии Советского Союза (КПСС) утратили свою эффективность, формирование новой легитимности требовало обращения к альтернативным инструментам. Среди них особое место заняли средства массовой информации, ставшие не только каналом коммуникации между властью и обществом, но и активным агентом политического конструирования реальности. Вопрос о механизмах легитимации власти в обществах переходного периода является ключевым для политической социологии. Непосредственным агентом во взаимоотношениях власти и общества выступают средства массовой информации (СМИ). На основе примеров из российского опыта 1990–1993 гг. в настоящей статье анализируется, каким образом различные медиа способствовали формированию образа новой власти у населения.

Цель данного исследования – выявить дискурсивные стратегии, посредством которых СМИ конструировали легитимность президентской власти в условиях институционального конфликта первых лет существования постсоветской России.

Задачи исследования:

• 1)    проанализировать механизмы символической девальвации институциональных оппонентов в медийном дискурсе;

• 2)    выявить корреляции между интенсивностью конфликтного дискурса и динамикой общественного доверия;

• 3)    определить долгосрочные последствия сложившейся модели медийной легитимации.

Теоретическая база и используемые методы . Поскольку в настоящем исследовании мы говорим о понятии «легитимность», то следует для начала разобраться, что оно из себя представляет с точки зрения теоретических положений. Ее классическое определение заложил М. Вебер, согласно которому признается власть правителя над подчиненными на принципах традиции, харизмы или легально-рациональных норм (Вебер, 1990). Его типология остается фундаментальной для политической социологии, однако в условиях переходных обществ ее применение требует уточнения. В частности, харизматическая легитимность, на которую опирался Б. Ельцин в период противостояния с М. Горбачёвым, в постсоветских условиях трансформировалась под воздействием медийного конструирования. В работах исследователей, развивавших данную проблематику, выделяются различные центральные характеристики этого понятия (Бадретдинов, 2019; Кузьмина, 2026). В настоящей работе используется уточненная и комплексная концепция Д. Битэма, согласно которой легитимность включает три взаимосвязанных между собой фактора: юридическую обоснованность власти; соответствие правил властных отношений ценностям общества; наличие доказательства согласия («the evidence of consent») со стороны граждан (Beetham, 2013).

Д. Битэм, в отличие от М. Вебера, акцентирует не абстрактную «веру» в легитимность, а объективные и конкретные основания для сотрудничества граждан с властью и ее поддержки таковыми. Это позволяет рассматривать легитимность как результат социального взаимодействия, а не как имманентное свойство власти. Данная модель позволяет операционализировать легитимность не как ментальную «веру», а как совокупность наблюдаемых социальных практик и институциональных условий.

Чтобы понять особенности отечественных СМИ и их взаимоотношений с властью в контексте политических и социально-культурных перемен, которые претерпела Россия в 1990-е гг., мы используем теорию А.А. Зиновьева в качестве дополнения к концепции Д. Битэма (Зиновьев, 2001). Кроме того, учитываются исследования, посвященные трансформации отношений власти и СМИ в постсоветской России.

Е.А. Марков выделяет этапы эволюции медиасистемы, связывая их с изменением политического режима и рассматривая их в контексте исторического развития российского государства (Марков, 2009; 2010).

В.И. Захарова рассматривает СМИ как медиатора между властью и обществом, акцентируя влияние глобализационных процессов на функции медиа (Захарова, 2014).

Н.В. Колесник на региональном материале демонстрирует, что эффективность медийного воздействия зависит от степени интеграции СМИ в местные политические сети (Колесник, 2004). Указанные подходы дополняют концепцию Д. Битэма, позволяя рассматривать СМИ не как пассивный транслятор, а как активного участника конструирования легитимности.

Источниковую базу составили публикации ведущих периодических изданий («Известия», «Независимая газета», «Аргументы и факты», «Московские новости») за 1991–1993 гг., телевизионные интервью, а также данные социологических опросов Всероссийского центра изучения общественного мнения (ВЦИОМ).

Методологической основой выступил качественный дискурс-анализ. В отличие от количественного контент-анализа, фиксирующего частоту упоминаний, данный подход ориентирован на выявление стратегий смыслопорождения – способов, посредством которых медиатексты конструируют социальную реальность и задают рамки восприятия политических акторов.

Дискурс-анализ в данном исследовании опирается на традицию, восходящую к работам Т. ван Дейка и Р. Барта, акцентирующую не столько лингвистические особенности текста, сколько его социально-политические эффекты – формирование у аудитории определенных установок и оценок (Барт, 1989; Ван Дейк, 2013). Единицами анализа выступают метафоры, эпитеты, оценочные суждения и визуальные образы, используемые для легитимации или делегитимации власти. Хронологический метод привлекается для упорядочивания повествования о происходящих событиях, необходимого для интерпретации дискурсивных сдвигов.

СМИ как актор смены политического ландшафта ( 1990–1991 гг. ). Процессы либерализации и демократизации различных институтов Советского Союза, инициированные в период «перестройки», привели к трансформации привычных оснований советской социально-политической системы. СМИ при поддержке руководства страны во многом способствовали распространению ценностных установок, альтернативных советской идеологической парадигме. Как следствие, утрата прежнего социального фундамента поставила под вопрос легитимность существовавшей власти (Зиновьев, 2001: 345–346).

В данном контексте значимым представляется тезис А.А. Зиновьева о том, что СМИ (иногда обозначаемые как «четвертая власть») эффективно осуществляют свою деятельность только при условии взаимодействия с так называемой «третьей властью» – менталитетом (включающим идеологическую, психологическую и моральную составляющие), образуя «механизм идеологической сферы». Их воздействие на общество возможно лишь в том случае, если они действуют сообща с политическим и экономическим капиталом, «с системой образования, с силами внутреннего порядка, правовой системой и с вооруженными силами» (Зиновьев, 2001: 343–344, 346). Следовательно, в условиях экономической нестабильности 1990-х гг. для сохранения влияния СМИ требовалась опора на институты, способные поддерживать их функционирование.

Конструирование образа оппонента в медийном дискурсе 1991–1992 гг . 12 июня 1991 г. должны были состояться первые в истории России президентские выборы, где голосовали также и за вице-президента. В тандеме с Б. Ельциным выступил А.В. Руцкой. Первый получил одновременную поддержку сразу нескольких организаций демократического толка, действовавших в РСФСР, что обеспечивало ему лояльность как минимум большинства либерально настроенных граждан РСФСР (Тарасова, 2012: 61).

Важным этапом конструирования образа Б. Ельцина стало его интервью в феврале 1991 г. на Центральном телевидении СССР (ЦТ СССР) С. Ломакину, где в течение ограниченного экранного времени была представлена его позиция касательно ситуации в стране и действий президента СССР. Как свидетельствуют воспоминания журналиста, восприятие Б. Ельцина аудиторией характеризовалось как «запредельное обожание», а сам интервьюируемый позиционировался в качестве «светлой личности», противостоящей «абсолютному злу»1. Данный дискурс способствовал формированию у избирателей установки на поддержку Б. Ельцина как альтернативы существующей власти. Интервью закрепило за ним образ либерала и реформатора и фактически легитимизировало его в глазах народа в противовес М. Горбачёву и обеспечило победу на выборах с результатом 57,3 % голосов2.

Пользуясь языком теории легитимности, предложенной Д. Битэмом, можно сказать, что Б.Н. Ельцин на этом этапе успешно конструировал два из трех факторов легитимности: во-первых, его власть основывалась на юридической процедуре выборов (первый фактор); во-вторых, его программа соответствовала ценностям значительной части общества, ориентированной на демократические преобразования (второй фактор). Третий фактор – доказательство согласия – был обеспечен массовой поддержкой, транслируемой через медиа и подтвержденной результатами голосования.

Прекращение существования СССР запустило процесс перехода от авторитарной формы контроля медиа к более либеральной, где стандарты преподнесения данных определяло уже не государство, а сами владельцы различных СМИ, что способствовало дальнейшей трансформации ценностных оснований общества, начатой еще в период «перестройки» (Зиновьев, 2001: 346). Поддержка информационных агентств со стороны новой власти наиболее отчетливо проявилась в принятии одного из самых первых актов в истории постсоветской России – закона «О средствах массовой информации» (№ 2124-1 от 27 декабря 1991 г.), который формально отменил государственную цензуру1. В апреле 1992 г. проходил VI Съезд народных депутатов, ход которого, как отмечает Е.А. Тарасова, СМИ «освещали однобоко», иронизируя над происходящим и изображая нардепов в «самом худшем виде» (Тарасова, 2012: 93). Это привело к тому, что информация о деятельности парламентариев подавалась в медийном пространстве в искаженном виде (Тарасова, 2012: 97). Более тщательно охарактеризовать действия медиа в это время помогут слова будущего руководителя Администрации президента РФ С.А. Филатова, утверждавшего, что тогда еще «скрытое» противостояние между ветвями власти шло именно через прессу2.

В публикациях «Аргументов и фактов» и «Московских новостей» за апрель 1992 г. фиксируется устойчивый дискурсивный паттерн: Верховный Совет конструируется как «декорация» и «мешающее звено»3. Данные метафоры выполняют функцию институциональной девальвации парламента, переводя его из субъекта политики в разряд символического препятствия. Прием сравнения с «декорацией» особенно показателен: метафора не просто критикует, она отказывает парламенту в праве на политическую субъектность, представляя его как нечто искусственное, не имеющее реальной власти и значения. В терминах дискурс-анализа это стратегия «символического уничтожения» оппонента – лишения его статуса легитимного участника политического процесса. В выпуске «Аргументов и фактов» от 29 апреля 1992 г. встречается тезис о том, что правительство является «некомпетентным» и «коррумпированным»4. Важно, что эта критика адресовалась не президенту, а отдельным членам правительства, что позволяло сохранять образ Б. Ельцина как «надпартийного» и «надконфликтного» лидера, стоящего выше текущих проблем.

В октябре 1992 г. все чиновники, не согласные с ходом экономической реформы, поддерживаемой президентом и его командой, были обозначены СМИ как «оппозиция» (Тарасова, 2012: 134). Отметим, что и сам Б. Ельцин использовал в отношении Верховного Совета определения «консервативный» и издающий «только один крик»5. Эти высказывания выполняли двойную функцию: с одной стороны, они дискредитировали оппонентов, приписывая им реакционные или даже архаичные черты; с другой – они конструировали самого Б. Ельцина как носителя прогрессивной, модернизационной повестки. Консервативность в данном дискурсе становилась синонимом неспособности к изменениям, что в условиях системного кризиса воспринималось как угроза национальному развитию.

В интервью Б. Ельцина газете «Аргументы и факты» в октябре 1992 г. была сконструирована оппозиционная стратегия, в рамках которой парламент связывался с «бандитизмом» и «непониманием цивилизованного языка»6. Здесь политик делает еще более радикальный шаг: оппоненты выводятся за рамки легитимного политического поля – им отказывается не только в компетентности, но и в цивилизованности. Это стратегия «демонизации», которая в теории дискурса рассматривается как крайняя форма делегитимации, когда противник представляется не просто ошибающимся, а носителем зла или разрушительных намерений. Она особенно эффективна в условиях кризиса, когда общество ищет простые объяснения для сложных проблем. Семантика интервью формирует у читателя установку на восприятие Верховного Совета как силы, препятствующей демократическому развитию. В июне 1992 г. кредит доверия Б. Ельцину составлял 17 %, Р. Хасбулатову – 3 %7. Разрыв в 14 процентных пунктов при общем низком уровне доверия к обоим политикам показывает, что медийное конструирование хотя и не создавало безусловной поддержки Ельцина, но эффективно работало на дискредитацию его главного оппонента. Избиратели, не имея возможности оценить реальную политическую деятельность обоих лидеров (в силу закрытости многих процессов), вынуждены были опираться на медийные образы, которые последовательно формировали негативный портрет Р. Хасбулатова. К концу 1992 г. дискурсивная стратегия «упрощения» политического конфликта до бинарной оппозиции коррелировала с ростом доверия к президенту до 67 %8. Этот скачок – с 17 % в июне до 67 % в декабре – демонстрирует, что медийная активность способна не только поддерживать, но и существенно повышать уровень общественной поддержки при условии систематического и целенаправленного конструирования образа внешней угрозы. Однако, как покажут события 1993 г., такая поддержка оставалась хрупкой и зависела от сохранения конфликтной повестки в медийном пространстве.

Медийная мобилизация в условиях политического кризиса ( 1993 г. ). Динамика рейтинга Б. Ельцина в начале 1993 г. демонстрировала колебания: в январе – феврале он составлял 36 %, в марте наблюдался рост до 53 %, а 1 и 8 апреля снизился до 49 и 44 % соответственно¹. Эта волатильность подтверждает тезис о том, что доверие к президенту в значительной степени зависело от медийной повестки: в отсутствие ярко выраженного конфликта, когда медиа переключались на экономическую и социальную проблематику, рейтинг падал. Как только конфликт с парламентом вновь оказывался в центре внимания – поддержка росла. Рост доверия к Б. Ельцину в марте был связан с новым витком политического кризиса в ходе внеочередного Съезда народных депутатов. Принятое Верховным Советом решение о сужении полномочий президента вызвало реакцию в прессе: уже 13 марта на первых полосах ведущих изданий появились соответствующие заголовки. Так, «Независимая газета» сообщала: «Съезд лишил Президента России фактически всех полномочий главы исполнительной власти», сопроводив заголовок фразой «К диктатуре через “демократию” в форме советов»²; «Известия» обозначили тему как «Съезд резко обостряет ситуацию в стране»³. Обращает на себя внимание не только семантика заголовков, но и их визуальное оформление: крупный шрифт, расположение на первой полосе, драматическая лексика («лишил», «диктатура», «обостряет»). Это пример того, как формальные элементы подачи информации – газетная верстка, шрифтовые выделения – работают на смысловую конструкцию, усиливая ее воздействие. Семантика данных заголовков, характеризующаяся высокой степенью эмоциональной окраски, конструирует бинарную оппозицию, противопоставляя «дестабилизирующий» Верховный Совет и «президента, ограниченного в полномочиях». В восприятии граждан, как показывают данные опросов, Р. Хасбулатов ассоциировался с «хитростью» (42 %), «стремлением к удовлетворению собственных амбиций» (39 %) и «умением маневрировать» (29 %); Б. Ельцину приписывалась «выдержка» (30 %), «неподготовленность» (22 %) и «колебания» (21 %). При этом 19 % респондентов отметили, что он «заботится о благополучии страны» (у Р. Хасбулатова – 4 %)⁴. Сравнительный анализ этих данных показывает, что, хотя Б. Ельцин не воспринимался как идеальный лидер (неподготовленность, колебания), его образ был, безусловно, предпочтительнее образа Р. Хасбулатова, который ассоциировался с негативными манипулятивными качествами. Это соответствовало медийной стратегии, где оппонент не просто критикуется, а лишается морального авторитета.

В преддверии референдума 25 апреля 1993 г. была организована агитационная кампания, включавшая следующие элементы: 1) тиражирование лозунга «Да, да, нет, да»; 2) представление в газетах и на телевидении образов «демократа» Б. Ельцина и «консерватора-антиреформиста» Р. Хасбулатова; 3) создание коллажа, где Б. Ельцин изображался в русской рубахе, а Хасбулатов – в одежде, ассоциирующейся со И. Сталиным (Тарасова, 2012: 185). Лозунг представлял собой пример политической рекламы, ранее не применявшейся в России. Его задача заключалась не в разъяснении содержания вопросов, а в формировании установки на голосование в пользу президента. Листовки, характеризующие политику Б. Ельцина как «демократическую», «порядок» и т. д., а деятельность Съезда и Р. Хасбулатова представлены в виде «колеса», тормозящего реформы, «коммунистов» и прочего. На одной из них последний представлен в образе И. Сталина (с характерной трубкой), что олицетворяет собой классический пример визуальной гиперболизации и «навешивания» ярлыков. В совокупности данные плакаты иллюстрируют обращение к архетипам: первый – народного защитника, второй – консерватора, тирана и репрессивной власти. В терминах семиотики здесь используется интертекстуальная отсылка: трубка и шинель не просто атрибуты образа И. Сталина, они активируют в сознании аудитории весь комплекс ассоциаций, связанных со спорными и неоднозначными решениями в период правления генсека: массовые репрессии, тоталитаризм, дефицит и культ личности5. Таким образом, голосование против Б. Ельцина имплицитно приравнивается к поддержке сталинизма, что значительно сужало пространство для политического выбора избирателя.

Еще одним примером воздействия СМИ на сознание граждан является использование транслировавшихся по телевидению видеороликов с агитацией в пользу ответа «да», которая сопровождалась эвфемистической формулировкой третьего вопроса – «снятие» Б. Ельцина с работы, тогда как оригинальная формулировка предполагала согласие или несогласие на «досрочные выборы президента»1. Этот прием – замена нейтральной формулировки на эмоционально окрашенную – характерен для манипулятивных технологий: слово «снятие» создает у аудитории образ ситуации несправедливого увольнения, а не законной процедуры, что формирует дополнительное сопротивление со стороны граждан к данной опции.

Результаты проведенного референдума были положительными для Б. Ельцина: доверие к президенту составило 58,7 %, одобрение социально-экономической политики – 53 %; за досрочные выборы президента высказались 31,7 %, за досрочные выборы парламента – 43,1 %2. Характерно, что третий вопрос, агитационно формулировавшийся как «снятие», получил наименьшую поддержку, тогда как четвертый – значительно большую. Подобные результаты свидетельствует о том, что избиратели, поддавшись медийной установке «консервативный парламент – угроза реформам», поддержали идею переформатирования законодательной власти, но не были готовы к досрочной смене президента. Таким образом, медийная стратегия достигала своей цели выборочно – она успешно формировала негативное отношение к парламенту, но не создавала безусловной поддержки президентских досрочных выборов.

Примененные в ходе кампании агитационные приемы впоследствии использовались в президентской кампании 1996 г.3 Вместе с тем, несмотря на лояльность большинства СМИ, власть принимала непосредственное участие в формировании медийной риторики. Так, несколько изданий, являвшихся оппозиционными президенту, были закрыты, а Верховный Совет фактически изолировали от способов доносить информацию до населения через прессу и телевидение. Распространявшиеся же данные, как отмечается, были недостоверными (Тарасова, 2012: 230). Показательным является документ «Инструкция на ближайшие дни» («Представителям Президента в регионах»), опубликованный в «Независимой газете» 25 сентября 1993 г., согласно которому мас-смедиа предписывалось активное и позитивное освещение деятельности Б. Ельцина и его представителей на местах4. Этот случай важен для понимания того, что формальная свобода слова не гарантировала независимости медиа: в условиях экзистенциального политического конфликта исполнительная власть оказалась готова прибегнуть к прямым административным методам контроля, что свидетельствовало о кризисе институциональных механизмов легитимации и переходе к прямым методам политической мобилизации.

Заключение . Проведенный анализ позволяет констатировать, что в период 1991–1993 гг. СМИ выступали инструментом конструирования легитимности власти через механизмы символической девальвации институциональных оппонентов. В отличие от классической модели легитимации, основанной на демонстрации реальных достижений власти, в постсоветской России сложилась модель медийной легитимации, где поддержка обеспечивалась через дискурсивное конструирование образа врага. Дискурсивные стратегии, использовавшиеся в публикациях и телевизионных интервью, включали: 1) конструирование бинарных оппозиций («реформатор – консерватор», «народный президент – тиран»); 2) использование метафор «препятствия» и «декорации» для описания Верховного Совета; 3) визуальную стигматизацию оппонента через интертекстуальные отсылки к репрессивному прошлому. Все три стратегии были взаимосвязаны и работали на создание единого нарратива: власть Ельцина – это единственный гарант демократических преобразований, тогда как Верховный Совет – реставратор тоталитарного прошлого. Такая бинарная конструкция существенно упрощала политическую реальность, но оказывалась эффективной в условиях кризисного сознания масс, стремящихся к простым объяснениям.

Динамика общественного доверия коррелирует с интенсивностью медийного конфликтного дискурса: пик доверия (67 % в конце 1992 г.) совпадает с периодом активного конструирования образа «внешней угрозы» в лице парламента. Падение рейтинга до 36 % в феврале 1993 г. фиксируется в отсутствие ярко выраженного конфликтного фона. Рост доверия до 58,7 % по итогам апрельского референдума сопровождается масштабной медийной мобилизацией.

В долгосрочной перспективе модель использования СМИ как инструмента политической мобилизации, а не общественного диалога, создала прецедент, когда медийный образ воспринимался как более значимый, чем реальная политическая практика. Это заложило основу для последующего превращения медиа в самостоятельный политический институт.

Таким образом, опыт первой половины 1990-х гг. показал, что в условиях переходного общества СМИ могут выступать не только как средство отражения общественных настроений, но и как активный инструмент их формирования, способный замещать недостающие институциональные механизмы легитимации.