Совесть как философско-правовая категория в русской консервативной правовой мысли

ние усмотрения судьи при толковании правового текста его семантикой, что может привести к вынесению несправедливых решений, тогда как судебный реализм, также условно, связан с возможностью судьи «использовать метаюридические аргументы» (Тимошина, 2018: 74). В настоящее время видна тенденция роста успеха именно судебного реализма, связанного с отказом от мифической воли законодателя и жесткой связки с семантикой текста, а также с признанием необходимости оценки и «взвешивания ценностей в процессе принятия правоприменительных решений»1. Данное обстоятельство приближает реалистическую методологию к постнеклассической рациональности, для которой характерно признание неотъемлемой роли ценностно-обусловленного выбора субъектом в процессе принятия ответственных решений, выходящих за рамки формально-логических процедур, включая субсумцию. Однако практическая реализация этого подхода сопряжена с фундаментальной сложностью, которая напрямую касается центрального идеала русской консервативной правовой мысли: найти в каждом законе скрытую в нем правду, поступая по совести. Дихотомия правосудия на два стиля позволяет говорить о конкуренции между следованием букве закона и соответствием «духу» права.

Поскольку слепое следование букве закона приводит к механическому правоприменению, роль судьи сводится к формальной раздаче прав. С другой стороны, отказ от смысловой связи с семантикой правовых текстов ведет к произвольному толкованию, создает угрозу правовой определенности. Именно этот парадокс ‒ необходимость примирить букву закона с «духом» права ‒ актуализирует категорию совести как ключевого внутреннего регулятора.

Исторически в архетипе отечественного правосознания сложилось разделение: поступать по правде (совести) или по закону. Со времен Древнерусского государства, как верно отмечает Д.В. Копылова, русский народ привык жить по совести, а не по законам, «ведь совесть ограничивала больше, чем любой придуманный закон» (Копылова, 2024: 7). Причиной же такого подхода является влияние православия, когда высшие абсолюты данной религии ‒ Истина, Добро и Красота ‒ были имплементированы в единый концепт «святой правды» (Губаева, 2004: 18‒20). «Дух» права, таким образом, есть не что иное, как сама Правда, воплощенная и действующая в правовой сфере, ее олицетворение и проводник.

В русском правосознании, сформированном православной традицией, правда понимается как фундаментальный синтез, объемлющий собой и Божественную Истину (то, что есть), и земную Справедливость (то, что должно быть). Таким образом, она становится единым идеалом, в котором снимается противоречие между сущим и должным. Стремление к правде ‒ это одновременно и поиск Истины (Бога), и воплощение Справедливости. При этом Справедливость, как христианская добродетель, представляет собой практическое исполнение божественных заповедей в социальной жизни, то есть реализацию правды в человеческом общежитии. Именно поэтому поступать по справедливости ‒ значит поступать по правде. Этот подход находит глубокое подтверждение в русской правовой традиции, что ярко выражено, например, в трудах К.П. Победоносцева, который признавал, что правда «имеет своим источником и основанием Всевышнего Бога и закон Его, в душе и совести каждого естественно написанный» (Победоносцев, 1901: 300). При этом богословско-философское обоснование этой традиции, в частности учение о разграничении Закона и Благодати, было заложено митрополитом Киевским Иларионом (Васильев, Зеленин, 2022: 7).

Формирование многовековой традиции этикоцентризма и теоцентризма в их онтологическом единстве в русском общественном сознании стало, по замечанию О.Э. Лейста, основой формирования привычки «судить по совести и морали» (Лейст, 2002: 276). Однако было бы ошибочно считать, что в русском правосознании, равно как и в правовой культуре в целом, существует «правовой нигилизм». Стремление подвести низшее (закон) к высшему (правде) не может быть проявлением нигилизма. Нельзя не согласиться с А.В. Поляковым, что исторически в русском правосознании сформировалось противопоставление закона и совести, в то же время совесть призвана «выполнять ту же функцию высшей инстанции над правом-законом, какую в Западной Европе играло естественное право» (Поляков, 1997: 94).

Тем самым, юснатурализм с «русской спецификой» сформировался на протяжении веков существования российской цивилизации, и особую роль в этом сыграла консервативная правовая мысль, которая на основе этикоцентризма и теоцентризма попыталась разработать теоретическое построение соотношения закона и правды. Подлинное предназначение буквы закона видится не в самодостаточном существовании, а в ее устремленности к духу ‒ к воплощению Истины (в ее неразрывной связи с Любовью), Добра и Красоты, что и достигается в их синтезе. Отсюда, славянофилы выделили ключевую позицию консервативной правовой идеологии: «совесть и внутренняя правда стоят выше закона и правды внешней» (Аксаков, 2008: 110).

Для поиска правды и ее примирения с законом необходима совесть. Данную философско-правовую категорию можно рассматривать как внутренний духовно-нравственный закон человека, позволяющий определять, что добро, а что зло, и как следует поступать, чтобы достичь правды. Наиболее обстоятельной разработкой данной проблемы занимался русский консерватор и представитель московской школы философии права И.А. Ильин.

Отечественный философ права подчеркивал многоаспектность понятия совести, определяя ее как волю к совершенству, источник чувства ответственности, акт внутреннего самоосвобождения. Важнейшей характеристикой совести он считал рассмотрение ее как могущественного источника справедливости, задаваясь вопросом, что будет, если данный источник атрофируется, что «за суд сложится в этой стране?» (Ильин, 2011: 98). Правосознание является волей к духу и справедливости, его качество И.А. Ильин связывает с его корнем, который необходимо искать в религиозном чувстве и совести. В случае, если основой здорового правосознания является совесть, то происходит их синтез, что приводит к формированию правовой совести как «волевой любви к правому праву» (Ильин, 1993: 228).

Раскрывая содержание этой категории, можно определить «правое право» как синтез положительного и естественного права, где последнее является выражением духовно-нравственных требований к праву формальному. Примирение формального и идеального в данном контексте базируется на принципе взаимного правового признания положительного и естественного права, «духа» права и буквы закона, совести и правосознания, формализма и реализма. Тем самым можно выделить коммуникативный фактор сближения данных категорий, что позволит снять между ними противоречие, исходя из солидаризма. В этой связи правовая совесть, как духовный корень здорового правосознания, позволяет обосновать возможность внутреннего убеждения судьи, не боясь судебного произвола, учитывая то, что «такое правосознание сумеет найти правый выход из необходимости повиноваться неправому праву и невозможности правомерно преобразить его неправоту» (Ильин, 1993: 89).

Таким образом, совесть ‒ это внутренний духовно-нравственный закон, корень правосознания, который позволяет преодолеть противоречие между естественным и положительным правом, буквой закона и «духом» права, «внутренней» и «внешней» правдой. Одним словом, это «светящееся лоно, из которого исходят, пронизывая всю жизнь, лучи качественности, ответственности, свободы, справедливости, предметности, честности и взаимного доверия» (Ильин, 2011: 99).

Признание совести коррелирует как с юснатурализмом, так и реалистическим подходом в отправлении правосудия. Совесть является для судьи тем внутренним органом восприятия, который позволяет чувствовать «дух» права. Правоприменитель постоянно находится перед выбором: игнорировать этот голос и подойти к рассмотрению дела формально или предпринять духовное усилие по его воплощению в судебном решении. В противном случае, судью можно было бы заменить роботом, что приведет к игнорированию принципа справедливости. Как верно подметил судья Конституционного Суда РФ в отставке М.И. Клеандров, «судья-робот здесь попросту забуксует. А ведь если правосудие несправедливо – это не правосудие» (Клеандров, 2018: 24).

Данный подход, однако, встречает возражения в рамках этатистского типа правопонима-ния, основывающегося на методологии юридического позитивизма. С этой точки зрения право представляет собой систему норм, установленных государством, что исключает возможность обращения к внеправовым категориям. Совесть в этой парадигме трактуется как исключительно субъективное чувство, не имеющее отношения к праву и способное сделать внутреннее убеждение правоприменителя произвольным. В логике, где государство выступает единственным источником позитивного права, приоритет неизменно отдается формальной законности, что находит выражение в формуле, реконструируемой в рамках этатистского подхода: «Незаконное, но совестливое процессуальное решение имеет большие негативные правовые последствия, чем бессовестное, но законное» (Мичурина, 2025: 103).

Отвечая на этот скепсис, современный представитель неоконсервативной мысли В.В. Сорокин указывает, что критики упускают из виду онтологическую природу совести: «Каким образом духовно-нравственные ценности могут “работать” в праве? Им трудно осознать, что норма подлинного права имеет свою санкцию в виде живого укора совести. Тонко развитая и глубоко чувствующая душа испытывает совестный укор часто и явственно» (Сорокин, 2011: 22). В акте совести человек непосредственно соприкасается с объективным нравственным законом, который и составляет суть «духа» права, олицетворяющего правду. Именно поэтому, следуя традициям дореволюционного консерватизма, В.В. Сорокин рассматривает совесть не иначе как проявление «духа» права. Благодаря совести, по его мнению, «преодолевается формализм и схематизм норм, принимаются справедливые правоприменительные решения» (Сорокин, 2021: 290).

Таким образом, этатистская позиция исходит из принципиально иной ‒ позитивистской ‒ онтологии права, не признающей объективного нравственного закона. В ответ на это консервативный подход предлагает иную перспективу: обращение к совести представляет собой не под- мену закона субъективным чувством, но актуализацию онтологической способности судьи к восприятию объективного нравственного закона, лежащего в основе самого «духа» права. В рамках этой парадигмы «бессовестное, но законное» решение является внутренним противоречием, поскольку закон, применяемый без учета его «духа» и ведущий к несправедливости, утрачивает правовую природу, вырождаясь в неправосудный акт. Именно здесь возникает центральный вопрос: кто прав в этом споре? В судебной практике постоянно сталкиваются два принципа: «Закон суров, но это закон» (Dura Lex, sed Lex) и «Несправедливый закон не есть закон» (Lex Iniusta Non est Lex). Ответ на этот вызов и демонстрирует в своей практике Конституционный Суд РФ, чей реалистический подход служит ярким примером преодоления данного противоречия и торжества «духа» права над буквой закона.

Так, Конституционный Суд РФ рассмотрел жалобу многодетного отца, который был уволен по п. 2 ч. 1 ст. 81 ТК РФ (сокращение штата работников организации). Заявитель попытался оспорить решение работодателя в суде, однако районный суд, ссылаясь на ч. 4 ст. 261 ТК РФ, отказал в удовлетворении требования истца, так как он не является женщиной, имеющей детей в возрасте до трех лет, или отцом-одиночкой. Конституционный Суд РФ пришел к выводу, что такой повсеместный подход может «приводить – в нарушение конституционных принципов равенства и справедливости – к не имеющим объективного и разумного оправдания различиям в положении семей, воспитывающих малолетних детей»1.

Преодоление противоречия между буквой закона и «духом» права Конституционный Суд РФ разрешил в деле, в котором сотрудник органов внутренних дел был уволен за прогул, так как его болезнь была подтверждена листом нетрудоспособности из частной клиники, что формально не предусматривалось нормативными актами, регламентирующими порядок службы в органах внутренних дел. Конституционный Суд РФ признал такой подход неконституционным, указав, что он создает «ограничение, не имеющее объективного и разумного оправдания»2, и нарушает принципы справедливости, особенно когда обращение в частное учреждение было объективно необходимым.

Наиболее показательным с точки зрения системных последствий формализма является дело Шматкова. Гражданин, полностью реабилитированный по уголовному делу, столкнулся с тем, что период его отстранения от работы не включался в пенсионный стаж. Суд установил, что возникшая «формальная несогласованность» между отраслями законодательства «заведомо вела к невозможности реализации в полном объеме права на реабилитацию»3 и потому «не согласуется с конституционными принципами справедливости и верховенства права»4.

Во всех трех случаях Конституционный Суд РФ выступил как орган, восстанавливающий связь между буквой закона и «духом» права.

Анализ данной правоприменительной практики позволяет сделать фундаментальный вывод: суды общей юрисдикции, отказавшие заявителям, продемонстрировали не недостаток юридической техники, но глубокий дефицит правовой совести, выразившийся в неспособности к духовному усилию, необходимому для усмотрения за буквой закона ее сокровенного смысла ‒ «духа» права, утверждающего справедливость и милосердие.

Думается, что именно совесть позволяет отыскивать «правое в праве», дух в каждом законе, вынося тем самым правосудные решения, основанные на милосердии и справедливости. По мнению И.А. Ильина, нужно сделать так, чтобы «дух владел буквою и, чтобы буква не заедала дух. Надо отыскивать в каждом законе скрытую в нем правду и ей отдавать первенство над остальным» (Ильин, 2011: 224). Система ценностей, укорененная в нравственном вечном законе, который «запечатлен у них в сердцах; о том же свидетельствует и их совесть» (Рим. 2:15), дает возможность не бояться ни судебного произвола, ни игнорирования Конституции РФ, основанной на общечеловеческих ценностях, находя ту самую скрытую правду.

Приведенные примеры из практики Конституционного Суда РФ наглядно демонстрируют, что «дух» права может и должен быть воплощен в правоприменении. Это позволяет перейти от теоретического признания совести к центральному вопросу: каков же практический механизм ее активации для поиска «духа» права в каждом конкретном деле?

Таким механизмом выступает метод духовно-нравственной дисциплины ‒ осознанная практика внутренней работы судьи, система самонастройки, позволяющая отстраниться от «автоматизма» формального правоприменения и создать условия для восприятия голоса совести как источника правового решения. Однако в контексте формализованного правоприменения возникает ключевой методологический парадокс: каким образом интуитивный, внерациональный акт может быть интегрирован в процедуру, фундированную требованием формально-рационального обоснования? Разрешение этого противоречия лежит не в плоскости создания жесткого алгоритма, подменяющего личное духовное усилие, а в осознанном прохождении судьей трехстадийного процесса внутренней работы.

Теоретическим основанием для данной процедуры служит учение И.А. Ильина о совестном акте как последовательности духовного сосредоточения (Ильин, 2020: 152‒154):

• 1.    Стадия очищения и отречения: судья сознательно «откладывает всякое теоретическое умствование» (Ильин, 2020: 153) ‒ не отвергая закон как таковой, но отстраняясь от его буквального, бездушного прочтения. На этой стадии необходимо также отбросить прагматические соображения («целесообразное, удобное, выгодное» (Ильин, 2020: 153)), чтобы создать «внутреннюю тишину» (Ильин, 2020: 153) ‒ то необходимое пространство, в котором становится возможным восприятие голоса совести.

• 2.    Стадия духовного вопрошания: пребывая в этом состоянии внутренней сосредоточенности, судья обращается к главному экзистенциальному вопросу, который И.А. Ильин определяет как суть совестного акта: как мне поступить, чтобы сейчас и здесь осуществить нравственно-лучшее (христиански-лучшее)? (Ильин, 2020: 153). Этот вопрос носит не отвлеченно-теоретический, а сугубо практический и глубоко личный характер.

• 3.    Стадия рецепции и реализации: погрузив этот вопрос «в отверстую глубину сердца» (Ильин, 2020: 154), судья отступает и «ждёт некоего эмоционально-волевого подземного толчка» (Ильин, 2020: 153) ‒ момента внутренней уверенности и ясности, который и является ответом совести. Доверившись этому позыву, судья облекает его в правовую форму мотивированного решения, совершая поступок из глубины сердца. Именно так правосудие преображается из простого применения нормы в акт служения «духу» права, когда, по слову И.А. Ильина, «королевская мантия ложится на плечи нищего» (Ильин, 2020: 154) ‒ то есть правда является через частное судейское решение.

Важно подчеркнуть, что описанный процесс, несмотря на свою кажущуюся спонтанность, является именно дисциплиной. Это не пассивное ожидание озарения, а активная и ответственная работа по созданию условий для принятия решения, которое будет не просто субъективно комфортным, но объективно соответствовать «духу» права как воплощению правды. Интуиция здесь ‒ это не произвол, а кристаллизация всего предшествующего духовного усилия. Данный подход представляет собой практическое воплощение призыва И.А. Ильина находить в законе одобряемое правовой совестью и делать это «руководящим началом» (Ильин, 2011: 224). Этот призыв основан на фундаментальной для консервативной традиции предпосылке: совесть является духовно-нравственным законом, онтологически вписанным в сердце каждого человека, а потому только она способна стать подлинным ориентиром в поиске «духа» права.

Принципиально, что совесть, будучи изначально метафизической категорией, при этом играет ключевую роль в обеспечении правопорядка и справедливого правосудия, что находит прямое подтверждение в нормативных предписаниях. Согласно п. 1 ст. 8 Закона РФ «О статусе судей в Российской Федерации», судья обязан осуществлять правосудие не только на основании закона, но и как велят долг и совесть1. Аналогично, п. 1 ст. 6 Кодекса судейской этики предписывает судье следовать высоким стандартам морали и нравственности, что невозможно без активации совести как внутреннего регулятора2. Рассматривая совесть как источник чувства ответственности, И.А. Ильин задавался риторическим вопросом, чего «можно ждать от безответственного судьи, не требующего ни верного правосознания от себя самого, ни очевидности в изучении факта, ни прозрения в душу подсудимого, ни точного знания закона? Такой судья, не ведающий ни предстояния, ни призвания, ни желания осуществить “наилучше наилучшее”, создаст режим произвола, коррупции и кумовства» (Ильин, 2018: 149). Именно поэтому призыв Председателя Конституционного Суда РФ В.Д. Зорькина руководствоваться «Конституцией и совестью» (Зорькин, 2008: 119) обретает фундаментальное значение, выступая ключевым фактором правопорядка, достигаемого через синтез положительного и естественного права и позволяющего приблизиться к правовому идеалу правды.

Таким образом, проведенное исследование демонстрирует, что категория правовой совести, реконструированная в русской консервативной традиции, предлагает не только теоретическое разрешение ключевой антиномии правоприменения, но и конкретный методологический инструмент. Разработанная на основе учения И.А. Ильина трехстадийная модель духовно-нравственной дисциплины служит для судьи практическим ориентиром, позволяя избежать как произвола, так и бездушного формализма. Актуальность консервативного правопонимания подтверждается его глубинным соответствием постнеклассической парадигме, а именно: ценностной ориентацией (что находит прямое выражение в обращении к совести как источнику справедливости и чувства ответственности), интеграцией субъекта в познавательный процесс (что заключается в ценностно-обусловленном характере воли судьи, направленной на достижение правосудного решения, основанного на нормах позитивного права, с учетом метаюридических аргументов), работой со сложными человекоразмерными системами (что в правоприменении проявляется как необходимость анализа уникального сплетения формальных процедур, жизненных обстоятельств, личностных характеристик участников процесса и последствий принимаемого решения, имеющего судьбоносный характер). Предложенная модель представляет собой путь к обретению судейской уверенности в том, что выносимое решение отвечает не только букве закона, но и «духу» права.