Сравнительный анализ социальных представлений о будущем в России и за рубежом: от ретроутопии к технооптимизму

Введение .

Проблематика образа, будущего в последние годы приобрела не только теоретическое, но и острое практическое измерение. Как справедливо отмечал Ю.Г. Волков, социология будущего призвана не просто прогнозировать, но и активно формировать образ будущего через социологический диагноз, экспертизу и сценарное мышление [1, с. 14–30; 2, с. 13–20].

Однако образ будущего в разных социокультурных контекстах имеет отличительные особенности, сформировавшиеся под влиянием исторического опыта, институционального своеобразия и системы ценностных ориентаций той или иной страны. Цель настоящей статьи – на основе эмпирических данных социологических исследований 2023–2026 гг. провести сравнительный анализ образов будущего в России, США, Китае, странах Европейского союза и Индии, выделив как общие тренды, так и национальные особенности.

Методы . Вслед за подходом, развиваемым российскими исследователями Ю.Г. Волковым, Р.В. Петуховым и Т.А. Нестиком, мы рассматриваем образ будущего как многокомпонентный конструкт, включающий когнитивный, эмоциональный и нормативно-ценностный уровни [1; 9; 6]. Методологически значимым представляется разграничение «образов будущего», как устойчивых ценностно-культурных конструктов, и «представлений о будущем», как ситуативных ожиданий [9, с. 15–18].

Эмпирическую базу исследования составляют:

• •    Для США: данные Pew Research Center [20], исследование Wall Street Journal/NORC [22];

• •    Для Европы: отчёт Европейской комиссии «Resilience – The future of Europe as seen by EU citizens (2025) [14], исследование SINUS-Institut для Allianz Foundation [21];

• •    Для Китая: глобальный опрос China Daily [12], а также исследования образов будущего китайских студентов [15];

• •    Для Индии: данные Ipsos Global Advisor [16]; исследование Ipsos «Is Life Getting Better?» [17]; отчёт «Our Future India» [11]; данные Ipsos Global Trends 2025 по Индии [18];

• •    Для России: данные ВЦИОМ, Левада-центра (признан в РФ иностранным агентом), Института социологии ФНИСЦ РАН [3];

• •    Глобальные сравнительные данные: Edelman Trust Barometer 2025 [13], IPSOS «What Worries the World 2025 [16].

Анализ проводился в сравнительной перспективе с выделением сквозных осей: «дове-рие/тревога», «прошлое/будущее», «коллективизм / индивидуализм».

Обсуждение .

В США исследование Pew Research Center выявило интересный факт: 45 % взрослых американцев предпочли бы жить в прошлом, и только 14 % – в будущем [20, с. 21–26]. При этом 25 % хотели бы жить в прошлом менее 50 лет назад, а 20 % – 50 и более лет назад. Лишь 9 % выбрали бы будущее на 50 и более лет вперёд [20, с. 22– 26].

Эти данные коррелируют с результатами опроса Wall Street Journal/NORC (2025), согласно кото рым почти 70 % американцев больше не верят в «Американскую мечту», основанную на убеждении, что трудолюбие гарантирует успех [22, с. 10–17]. Доля тех, кто считает, что у них есть высокие шансы улучшить свой уровень жизни, снизилась почти до 25 % – самый низкий показатель с 1987 года [22, с. 18–20].

Американский технологический оптимизм парадоксален: он высок в абстрактном измерении, но не конвертируется в личную уверенность за будущем. 82 % американцев верят в положительную роль науки для общества в целом, но когда речь заходит о будущем, более трёх четвертей респондентов не уверены, что следующее поколение будет жить лучше, чем они сами [22, с. 20–21].

Западноевропейский образ будущего характеризуется внутренней напряжённостью. Отчёт Европейской комиссии «Resilience – The future of Europe as seen by EU citizens» (2025) выявляет восемь основных областей вызовов, причём климат и демократия выступают как сквозные темы [14, с. 10–12]. Граждане выражают как оптимистические, так и пессимистические сценарии: институциональный коллапс, авторитарный дрейф, климатическая катастрофа и социальная фрагментация [14, с. 13–17].

Исследование SINUS-Institut для Allianz Foundation (2025) показывает, что молодое поколение европейцев по своим взглядам на будущее неоднородно: большинство выступает за глубокие социальные и экологические преобразования, но, определенная часть, тоскует по возвращению к «лучшему» прошлому [21, с. 11– 13]. Подавляющее большинство молодых европейцев отвергает радикальные позиции и привержено фундаментальным демократическим ценностям [21, с. 21–23].

Китайский образ будущего демонстрирует принципиально иную конфигурацию. Глобальный опрос China Daily (2025), охвативший 12400 респондентов из 31 страны, показывает, что почти половина (49,07 %) китайских граждан считают, что Китай станет ведущей экономической силой мира в ближайшие десять лет. В технологической сфере Китай, по мнению респондентов, лидирует в восьми прикладных областях – от новых энергоносителей и искусственного интеллекта до 6G и электромобилей [12, с. 14–15].

Исследования показывают, что китайский нарратив «великого возрождения китайской нации» активно конструируется через обращение к коллективной памяти и образу желаемого и достижимого будущего [15, с. 4–8]. Китайский нарратив использует прошлое как ресурс для модернизации: «возрождение» подразумевает возвращение к статусу великой державы, но в новых технологических и экономических формах.

Индийский случай представляет наиболее парадоксальную конфигурацию образа будущего. С одной стороны, Индия демонстрирует высокий

уровень оптимизма относительно своего будущего. Согласно опросу Ipsos Global Advisor (октябрь 2025 г .), 66 % граждан Индии считают, что страна движется в правильном направлении, и это ставит Индию в число наиболее оптимистичных рынков Азиатско-Тихоокеанского региона (четвёртое место в мире по уровню оптимизма среди городского населения) [16, с. 6–8]. Отчёт «Our Future India» (2025), подготовленный при поддержке CEEW и Фонда ООН показывает, что 72 % молодых индийцев ожидают, что страны Глобального Юга, включая Индию, ЮАР и Бразилию, усилят влияние в формировании глобальных решений в ближайшее десятилетие [11, с. 7–10; с. 12–17).

Однако за громкими цифрами национального оптимизма скрывается глубокая структурная поляризация. С одной стороны, 59 % молодых индийцев в возрасте 18–25 лет видят свое будущее в предпринимательстве и IT-секторе. С другой стороны, для сельской бедноты, низших каст и работников неформального сектора будущее часто выглядит не как пространство надежды, а как зона воспроизводства бедности и социальной иерархии. Разные группы населения фактически живут в разных исторических эпохах, а, следовательно, имеют радикально разные образы завтрашнего дня.

Наряду с оптимистическими, у индийцев присутствует значительный процент «ностальгических» взглядов на будущее. Исследование Ipsos «Is Life Getting Better?» (2025), охватившее 23772 взрослых в 30 странах, показало, что значительная доля индийцев считает, что жизнь в 1975 году была лучше, чем в 2025 году. При этом многие из них не имеют личного опыта жизни в тот период [18]. Иронично, но 1975 год – это также год введения в Индии чрезвычайного положения, когда были приостановлены основные права, введена цензура и заключены в тюрьмы лидеры оппозиции.

Что касается технологий, то 65 % индийцев считают, что искусственный интеллект позитивно влияет на мир, однако, одновременно многие выражают обеспокоенность по поводу возможных непредвиденных последствий [19].

Таким образом, индийский образ будущего представляет собой уникальное сочетание: высокая вера в будущее страны и её глобальную роль сосуществует с сильной ностальгией по прошлому.

Российский образ будущего характеризуется доминированием ретроутопической ориентации: для 62 % россиян образец будущего помещён в советском прошлом [7]. При этом 61 % предпочитают позитивные сценарии, включающие технологический прогресс и развитие медицины [4, с. 13–16]. Запрос на технологический суверенитет вырос до 76 % [5], однако, 41 % опасаются цифровой идентификации [3].

Институциональное доверие в России имеет ярко выраженный персонализированный характер: уровень доверия к президенту и армии превышает 70 %, тогда как к большинству других институтов не достигает и 40 % [3]. Это формирует феномен «узкой воронки ответственности», когда образы долгосрочного будущего замыкаются на фигуру первого лица государства.

Поколенческий разрыв в России проявляется в противоречии между запросом старших поколений на закрытость и самодостаточность и стремлением почти трети молодёжи к большей открытости миру [8].

Результаты .

Полученные в ходе сравнительного анализа эмпирические данные позволяют выделить сквозные теоретические оси.

Ось «доверие/тревога» : на Западе накоплен колоссальный дефицит институционального доверия, что порождает образ будущего как зоны риска. В Китае и, пусть с оговорками, в Индии высокий уровень доверия к государству или традиционным институтам служит амортизатором. Россия занимает промежуточное положение: доверие к президенту и армии, в отличие от других социальных институтов, высоко (свыше 70 %, ВЦИОМ), что создаёт специфический образ будущего, замкнутого на фигуру первого лица.

Ось «прошлое/будущее» : Запад и Индия ориентированы в будущее: первый – с опаской, вторая – с надеждой, но оба принимают завтрашний день как нечто новое. Россия и Китай, напротив, склонны искать образцы для завтрашнего дня в прошлом (имперское величие, советский космизм, конфуцианская гармония и т.п.). Разница в том, что китайское возрождение прошлого инструментально и вписано в план, а российское обращается к прошлому как к эмоциональному убежищу от неопределённости.

Ось «коллективизм/индивидуализм» в воображении будущего: в США и Европе доминирует проект индивидуального спасения (экологичный образ жизни, превентивная медицина, цифровая автономия). В Китае и России образ будущего явно коллективистский – он связан с судьбой нации, государства. Индия представляет собой гибрид: личный успех мыслится в рамках семейно-кастовой группы.

Технологический разлом: повсеместно ИИ и автоматизация занимают центральное место, но их эмоциональная окраска диаметрально противоположна. Западный человек боится потерять приватность и смысл жизни. Россиянин ждёт от технологий оборонной безопасности, но опасается чипирования. Китаец принимает технологии с энтузиазмом, поскольку они олицетворяют государственную мощь. Индиец видит в них социальный лифт, позволяющий вырваться из бедности.

Сравнительный анализ позволяет выделить четыре обобщенных типа образа будущего, доминирующих в рассмотренных странах.

Первый тип - «ретроутопический» (Россия) : характеризуется доминированием образа, желаемого будущего, локализованного в прошлом, персонализированной моделью институционального доверия, коротким горизонтом планирования и высоким запросом на технологический суверенитет при одновременной тревоге перед инновациями.

Второй тип - «технооптимистический с эле -ментами ностальгии» (Китай) : прошлое выступает не как убежище, а как ресурс для модернизации и национального возрождения. Технологический прогресс воспринимается как безусловное благо и инструмент достижения глобального лидерства. Институциональное доверие сохраняется на высоком уровне, а горизонт планирования простирается на десятилетия вперёд.

Третий тип - «кризисный плюрализм» (США и Европа) : характеризуется эрозией доверия к социальным институтам, пессимизмом относительно экономических перспектив, политической поляризацией и внутренней напряжённостью между запросом на трансформацию и ностальгическими настроениями.

Четвёртый тип - «амбивалентный оптимизм » (Индия). Представляет собой уникальную конфигурацию, в которой высокий уровень оптимизма относительно будущего страны и её глобальной роли сосуществует с сильной ностальгией по прошлому, воспринимаемому как более простое и гармоничное время. В отличие от России, где ретроутопия является доминирующим модусом отношения к будущему, в Индии ностальгия не вытесняет оптимистические нарративы, а сосуществует с ними, создавая амбивалентную конструкцию.

Для всех рассмотренных стран характерна тенденция роста «ретроспективных» настроений. Однако механизмы этого различны. В США и Европе это связано с экономической неопределённостью и институциональным кризисом, в то время как в России – с геополитической изоляцией и ретроутопическими тенденциями, а в Индии – с ощущениями утраты социальной гармонии и общинных связей как результата модернизации. В Китае эти процессы практически отсутствуют благодаря устойчивому технооптимисти-ческому настрою населения, включая молодежь.

Доверие к социальным институтам падает во многих странах, а тревога по поводу будущего становится всеобщей [13; 16]. Однако Россия, Китай и Индия выделяются на этом фоне более высоким уровнем доверия к государственным институтам и большей верой в будущее страны, хотя природа этого доверия различна. В России преобладает персонализированное институциональное доверие, в Китае – институциональнотехнократическое, в Индии – смешанное, соче- тающее веру в национальный проект с критическим отношением к отдельным сторонам своей жизни.

Заключение .

Сравнительный анализ образов будущего в России, США, Китае, Европе и Индии показывает, что, несмотря на общие глобальные вызовы, национальные образы будущего формируются под влиянием специфических исторических, институциональных и культурных факторов. Россия демонстрирует наиболее выраженную ретроуто-пическую ориентацию, Китай – технооптимисти- ческий нарратив национального возрождения, США и Европа переживают кризис доверия и плюрализм противоречивых ожиданий, Индия представляет собой уникальный случай амбивалентного оптимизма, в котором вера в будущее сосуществует с сильной ностальгией по прошлому.

Образ будущего становится ключевым полем политической и культурной конкуренции. Способность общества сконструировать вдохновляющий и реалистичный образ завтрашнего дня напрямую влияет на его мобилизационный потенциал и устойчивость перед лицом вызовов.